#1
29 июля 2025 г., 10:24
Школьная пора не была чем-то интересным, по крайней мере, так считал Юлик, в очередной раз подслушивая не по собственной воле разговоры девушек на кружке шитья. Сплетни здесь были главной составляющей настолько же, насколько обилие тканей да стежки и строчки. Рассказ неизвестной о её многочисленных парнях стал более подробным, из-за чего парень чуть скривился, разбираясь со своей швейной машинкой.
Проверить натяжение нити, опустить лапку, постараться включить это древнее приспособление. Аккарди будет ждать его сегодня.
Они познакомились год назад совершенно случайно, когда их семья только переехала. Из-за работы отца-военного в одном доме никогда не задерживались, а если и получалось прожить больше базового минимума, то всё равно приходилось подготавливать себя к скорой смене места жительства. Он, крепче слабого и хилого сына двух недовольных, утомлённых дорогой пожилых людей, вызвался тогда помогать им с многочисленными вещами, заставляя 15-летнего парня чувствовать себя неуверенно-ревниво и немного жалко.
Сейчас же он первым рвётся к нему в дом, если есть возможность. Желания-то у него не отнять.
— В чём причина такого явного недовольства? Прекрасный пол вновь пытался добиться внимания? — Спрашивал молодой мужчина, ставя перед ним на стол тарелку с едой, будто никто в мире больше его так хорошо не накормит, пусть это и являлось правдой. Пустая материнская псевдо-здоровая стряпня рядом с этой даже существовать не могла.
До этого он рассказывал о ещё одном свидании, посещённом накануне. Тема других мужчин сегодня странно следовала за Юликом по пятам. И ему это нисколько не нравилось, наоборот, каждый раз, когда он слышал от своего друга высказывания на тему его нетрадиционных отношений, его бросало в пот и тихую злобу. Не потому, что он с мужчинами, ведь к этому он уже привык и осознал, что общественные мнения не всегда правы, а потому, что он говорил это ему из всех людей, которых в кругу общения мужчины было довольно много.
— Не то, что бы… Просто думаю о своём, — Он прикрывался этим чаще, чем нужно было запоминать и считать. «О своём» всегда было одним — будущее, учёба и тщетные надежды родителей вырастить из него врача, не заботясь о том, чего хочет их позднее, единственное чадо.
Аккарди не особо часто хотел выпытывать у него информацию о настоящих мыслях и том, что скрыто за лёгким враньём. У него хватало головных болей только для экономического университета и настойчивых парнёров, думающих о более продолжительных и плодотворных отношениях, а уж гадать о причинах задумчивости и хмурости школьника не входило в его планы, даже если забота об этом самом школьнике была приоритетной и значимой. Он и сам был ещё недавно таким, как его собеседник, и лезть в ум парня-подростка было равно вырыванию себе могилы, если судить по самому себе — верное решение.
Но в голове у Юлика были не совсем мысли о поступлении и чужих мечтах и жизни, которую ему давали возможность прожить отец с матерью. Ревностная колючая неприязнь к отношениям приятеля и желание стать его первостепенной нуждой во всех отношениях вязались в один большой клубок, оседая в горле горечью и нежеланием говорить сразу обо всём. По законам вселенной, придуманной предками, он должен был найти красавицу-жену уже в выпускных классах и родить сына, который станет таким же разочарованием, как он сам сейчас, но хотелось совершенно противоположного и греховного. И пощади его Господь, если хоть одна живая душа узнает об этом: в медицинской карте напишут невменяемость и расстройство психики. И он не будет горевать.
Разговоры о эмоциях и чувствах не были сильной стороной любого мужчины, как ни крути. Подростка можно было спросить о чём угодно, главное не о том, что творится на душе. Он мог похвастаться эксцентричностью и отменной харизмой, но обсуждения этой темы не были его приоритетом в жизни.
Переломным моментом в их дружбе стал разговор по душам в розовом саду дома Октавии, в котором Аккарди качал головой и утверждал, что второй слишком мал для него — человека, не ищущего серьёзные отношения, и что надеждами кормить он никак не собирается. Эта мысль была более, чем очевидной, и он мог бы перестать даже думать об этом, — настолько, насколько позволяли сердце и навязчивые мысли, — если бы не побеждённое согласие в конце разговора, заставившего их двоих думать, что именно изменится.
И со временем стало лучше, как раз в пользу него. Редкий флирт стал привычным и более частым, прикосновения длились чуть дольше, чем раньше. Юлик пытался понять причину, краснея как девчонка при первом поцелуе, но медленно привыкал, крайне радуясь переменам в их общении.
Чувства стали глубже, романтичнее, перманентнее. Парень постарше хоть и отнекивался, но всё равно имел тенденцию касаться его так, как никто другой чести не имел. Белая полоса жизни не заканчивалась до самого выпускного. До того как они втроём, всей их компанией, не переехали из Флоренции в небольшой городок, предвещавший стабильную учёбу, более постоянные встречи и гармонично-спокойное состояние. Прыгать выше головы не хотели ни Витторино, ни Аккарди, ни, тем более, Юлик, всё-же поступивший в подобие медицинского университета недалеко от нового места жительства. К стоматологии не лежала душа, ему хотелось лишь творить, особенно под действием любви, витающей рядом с ним в воздухе ядовитым, удушающим облаком.
Тогда же на смену лёгкому, романтичному настроению пришла тревожность, подозрения и ревность. Ревность такая же, как к родителям, когда они хвалили других детей в детском саду, улице, школе. Такая же собственническая, как когда кто-то оказывался лучше него в том единственном, чем он горел. Известие о личных встречах его главной любви и их общего друга почти заставило его закатить истерику и потребовать объяснений. Почти, ибо предъявление отношений без каких-либо обязательств и секса только ради секса всё ещё застатвляло его молчать. Предупреждён — значит вооружён, но при таком раскладе Юлик, как бы ему не хотелось, ничего не должен был иметь против. Они не партнёры, лишь любовники со своей личной жизнью, и их могут окружать другие люди, особенно «лучшие друзья». Хотелось разорвать глотку либо ему, либо им двоим, либо только себе.
Витторино не имел никакого права, — рассуждал молодой мужчина в своей голове, прокручивая на пальцах позолоченные кольца, пока впереди него вещал преподаватель фармакологии. В университете главным было слушать в пол уха, чтобы не забивать лишним голову, — он-то уж точно знает, какие у Юлика планы на бессовестного итальянца, и всё равно к нему льнёт, как мартовская кошка, будто больше никого в округе нет.
Их друг был таким человеком, что посторонние его и правда мало интересовали: слишком дёрганный с недавних пор, тревожный и не слишком соиализированный. До переезда с ним было возможно существовать на одной орбите, но чем чаще они виделись, тем меньше хотелось знать этого человека лично. Из бесконечно долгих раздумий его мог вырвать только хлопок двери и раздражённые вздохи студентов, связанных с прерыванием лекции.
Опоздавшая, не пытаясь извиниться, пробежала мимо рядов, наполняя небольшое пространство запахом дешёвого кофе, который она гордо несла вместо хоть какой-либо сумки с тетрадями. Он проследил за ней взглядом, повернув голову на дальние столы, и зацепился взглядом лишь за сапфировую мини-юбку и длинные ноги.
— Что это ты так на неё смотришь? — Заговорила вдруг шёпотом одногруппница, кидая на него около-подозрительный взгляд. Эта девчонка отличалась скверным характером, что подтверждалось уже не раз в ходе мелких ссор и коллективных работ. От её голоса ему пришлось поморщиться — разговаривать сейчас совершенно не хотелось, — Сью на таких парней, как ты, не распыляется.
— Ох, заткнись нахер! Тебе-то какая разница? Ты что, дракон, охраняющий башню принцессы?
Одногруппница оскорблённо ахнула, отвернувшись, поджав губы, как если бы он наслал проклятье на всю её семью до окончания рода.
Но она была не права в том, что недоступная и уважающая себя Сьюзен не обратит на него внимания. Нужно было лишь быть достаточно настойчивым и одновременно с этим ненавязчивым, чтобы позвать её на свидание, поцеловать в первый раз и почти съехаться. Приводить девушку в скромный номер в отеле не хотелось ни под каким предлогом, так что с более серьёзным шагом пришлось повременить. Чувства к Аккарди забылись, ибо виделись они теперь намного реже.
Бросить университет ради любви и искусства было лучшим замыслом, на которую был способен его воспалённый от идей мозг. От энтузиазма пошив одежды, реклама, — на улице, так как другого варианта почти не наблюдалось. Не в их маленьком городе. — и продажа были быстрым и почти не энергозатратным делом. Проведённые без сна ночи и постоянные раны на пальцах от острой иглы давали свои плоды, материальные и совсем настоящие. Деньги пока, конечно, не сыпались рекой, но какой-никакой достаток был, и был даже больше, чем он мог себе представить юным, мечтающим мальчиком, которому мать обещала золотые горы в окружении жалкого сада из редких роз, ежели всё наладится и станет лучше. Если уж в детстве не наладилось и его попросту обманули, как наивного, то сейчас успех точно должен прийти.
Родители иногда звонили, совсем изредка, и брать трубки он не собирался. Ни одной монеты не было отправлено за всё это время, ни одного письма не было написано, ни одного дорогостоящего звонка с его стороны не было сделано. Юлик считал, что это достойная плата за года неуверенности в себе, выращенной их бесконечной критикой и разочарованием в нём, появившимся из ниоткуда. Отсутствие разговоров и какого-либо контакта с ними давалось легко, будто он был до ужаса равнодушным сыном. Хотя, может быть, так оно на самом деле и было. Ему не хотелось об этом думать.
Госпожа Фортуна не переставала радовать: перед свадьбой дела пошли в гору, что позволило не трястись над каждой потраченной купюрой. Новый двухэтажный дом в их небольшом городе лишь наполовину считался роскошью, но преимуществом была всеобщая осведомлённость о живущих в нём супругах.
Разговор об открытом браке был поднят почти сразу, и, как ни странно, его любимейшей женой, а не им самим. Сьюзен была прекрасно осведомлена о его предпочтениях в постели и выдвинула одновременно гениальную и странную мысль: дабы не ловить его на измене, она позволит это сама. С уговором на то, что он будет отчитываться где, как и с кем. И не важно, что он сам бы себе никогда не позволил изменять такой женщине, как она. И совесть не позволит, и уважение к ней и себе в том числе, и возможная расправа, которая точно последовала бы за таким предательством.
Встречи с давним другом возобновились после долгожданного появления дочери. Октавия, как новоиспечённый и молодой родитель, сразу учился быть не таким отцом, каким был его собственный, утверждая, что Амалия, сейчас и навсегда — лучшее его творение, созданное когда-либо. Аккарди вторил, что в будущем, как она подрастёт, точно начнёт разбивать всем сердца ещё пуще, чем её мать. Женщина же, в свою очередь, посылала друга семьи ко всем чертям.
— Не думаю, что вообще позволю своей geliebte prinzessin смотреть на кого-то, кто будет хуже, чем она, — Юлик вертел вино в руках, отчего на бокале оставались быстро испаряющиеся подтёки.
— О, поверь, таких будет много. Не успеешь оглянуться, как к ней уже потянется всякий сброд. Будьте добры, научите её пользоваться неважными мужчинами, а не жалеть их. Красивая и добрая девушка — лёгкая добыча для мудаков.
— Неужто видел достаточно примеров, Ккарди? — Сьюзен складывала пелёнки в стол, и медленная мелодия колыбельной вторила её колючим словам.
Через несколько лет спокойной семейной жизни счастье пропало так же, как и его жена. Он не терял надежд, что когда-то точно найдёт её, что она вернётся сама, возможно. Пути решения этой проблемы путались в его голове с каждой мыслью всё больше, пока сил не осталось на обман себя и дочери этими глупыми, беспочвенными надеждами. Полиция прекратила вести расследование по делу её пропажи уже спустя пару коротких месяцев, которые ничего не принесли, даже с его связями. Как обычный ребёнок, дочь спрашивала, когда вернётся мама и играла в дочки-матери чаще обычного, приходя со школы. Для маленькой девочки было важно иметь материнскую фигуру, это не было ни для кого секретом, и сейчас маленькой, незначительной заменой для неё были добрые учительницы и чужие хлопочущие мамочки, коих в Россо-Кадере было совсем немного, единицы. С его-то финансами он мог позволить ей няню, которая бы проживала в их доме, но дочь была категорически против, жалостливо сжимая охапку кукол и мягких розовых игрушек в руках.
И Аккарди снова был рядом — у него просто не было выбора, можно сказать. Друг познаётся в беде, а любовник и подавно, так что скорее было бы удивительнее, если бы они снова прекратили всякий контакт. Он играл с Амалией, готовил, если Юлик был в разъездах, — или если ему просто было невозможно заставить себя заниматься ненавистным делом, что было само собой разумеющимся, — просто был рядом для них двоих, и этого почти хватало. Почти. В редких случаях в их компанию вновь, как в старые-добрые, добавлялся Витторино, теперь уже как третий лишний и не совсем желанный гость, и тогда приходилось быть предельно аккуратными и тихими, но его одиночные приходы в его дом никак не беспокоили.
А вот странные, возрождённые чувства, которые после пропажи жены он чувствовать не должен был — беспокоили, и довольно сильно. Он был уверен, что когда-то это пройдёт, как обычная простуда, мол, нужно было лишь подождать немного и всё точно наладится. Ему давно не шестнадцать, чтобы он так реагировал на обычные проявления заботы и внимания. Хотя с каждой проведённой совместной ночью он ловил себя на мысли, что вновь начинает получать удовольствие, подобие собственной важности и умиротворение, которое давно не посещало его.
И на этот раз вновь не обошлось без надежд о взаимности. У Юлика было достаточно терпения, ведь он ждал этого уже так долго, что в своё время даже его жена успела разобраться в их драме, изучив её вдоль и поперёк. Но на этот раз, он был уверен, всё сложится в его пользу. Даже если он всё ещё скучает по Сьюзен. Даже если он не может позволить себе снять обручальное кольцо.
Появление в городе странного и глупого французского священника не входило в его планы. Казалось бы, два неприятных события не могут идти друг за другом, но жизнь и судьба не переставали его удивлять из раза в раз. Он не мог понять, как этот нелепый мужчина мог привлечь чьё-то внимание, когда рядом был он. Он сравнивал эту почти-измену со словом «грязь» — такой же была и грязь из уст священника, видевшего его не в первый, но в последний раз. Он сам когда-то изменял ему со Сьюзен, ему, своей первой осознанной и самой глубокой любви. Дизайнер недоумевал, злился, чуть ли не кусался от ревности и бил дорогие бокалы, пытаясь вразумить любовника, и почему тот вообще так зациклен на другом мужчине. Пытаясь найти причину, по которой Райкер оказался достоин его ответных чувств, а он, за все эти года, был удостоен чести лишь возлежать с ним в одной постели, и больше ничего.
В ночь, когда его особенно сильно одолела ностальгия, Аккарди заявился на его порог. Напряжение чувствовалось в воздухе, а может это был лишь запах озона от пришедшей грозы и ливня. Даже яркий свет от дизайнерской лампы сейчас нервировал слишком сильно, ощущаясь электричеством на похолодевших пальцах.
— Юлик, мне кажется, я влюбился, — Голос мужчины был глухим, будто кто-то с ним разговаривал через воду. Первой мыслью, которую он мог допустить, с одержимой надеждой, что речь пойдёт про их отношения. Что он наконец всё осознал, наконец пожалел и себя, и его. — Французский священник…
Он замялся. Октавия крутил обручальное кольцо на пальце, пытаясь усвоить информацию в голове. Это было понятно и очевидно. К этому всё шло, в конце-то концов, и он не должен был удивляться, но само осознание, что в этот раз снова выбирают не его, накатывало на плечи и сердце тяжёлым грузом. Он был взрослым мужчиной, и ему оставалось лишь мечтать.
Любовник, — уже бывший, по всей видимости. Если Флорентино и влюблялся, что случилось редко, почти никогда, то отдавал всего себя только объекту воздыхания и никому больше, — не замечая состояния собеседника, продолжал что-то говорить.
Собеседник, чьё сознание было затянуто дымкой чувств и мыслей, отвечал эмоционально, но не осознанно. Вспомнился сад в его доме во Флоренции, то место, где они всегда проводили много времени. Он смотрел всегда только на него, а он смотрел на алые розы и клялся, что их страсть будет беречь их ещё долгие годы. Сейчас же, как предполагал Юлик, они совсем зачахли. Воображение рисовало картину завядших, некогда ярких и благоухающих кустов, погибших от недостатка ухода и страсти. В том саду осталось его сердце.
— Lieber, это пройдёт, а я останусь.
Он не был уверен. О, он это даже не обещал и не думал, что на самом деле прав. Он не прав, что это пройдёт, ибо сам засиделся в этой яме из обещаний самому себе что всё это — минутное. Но вторую часть он выполнит, хочет того или нет. Их связывает увядший сад, клятвы и совместное прошлое, которое просто так стереть, вырвать и забыть не получится.
