Patience

      

***

      Карлосу, сменившему далеко не одну команду за свою карьеру, порой было чуждо ощущение привязанности. К людям — конечно, местам, событиям — безусловно. Но.. боксы? Руководство? Цвет комбинезона? Подобное было чуждо ровно до одного момента — когда он впервые увидел свет «солнца» Маранелло.       Шарль был.. другим. Казалось, что этот человек знает о преданности больше, чем любое другое живое существо на земле. Сайнс наблюдал за ним — за его мимикой, паттернами поведения, за тем, как он окрашивал свой дух в красный оттенок с каждым новым сезоном. Он видел, как Леклер удручённо вздыхал на очередном брифинге с обсуждением предстоящих уик-эндов, как спорил с инженерами и стратегами, как бессильно склонял голову после — не из-за того, что проиграл в споре, не из-за того, что не смог доказать правильность своих мыслей, — а из-за того, что дышал этой командой с вороной лошадью на логотипе. Дышал, и любая стычка казалась мучительным отсутствием кислорода. Виселицей — как в злосчастном меме «В первый раз?», который так полюбили тифози, подшучивая над неудачами других команд.       Леклер знал: преданность отравляет. Шутка самого Бога — не иначе. Чувство, которое обязательно ломает каждого, кто решается впустить его в свою жизнь — хотя бы раз, но с силой, в разы превышающей «формульные» перегрузки. А после эта преданность, собирая тебя по кусочкам, словно пазл, задает лишь один вопрос: «ты продолжишь? или навсегда перестанешь привязываться?».       Карлос понимал — Шарль раз за разом выбирал продолжать. Обжигаться, упорно добиваться четкой информации по радио, спрашивать о положении в Кубке конструкторов, болезненно реагировать на каждый слух о его «возможном уходе из-за внутренних проблем Скудерии». Последнее било по монегаску сильнее всего. И Сайнс соврал бы, если бы сказал, что не замечал, как его пальцы, обтянутые кольцами, подрагивают каждый раз, стоило окружающим вновь поднять эту тему. « — Яркая, красная звезда, засиявшая на небосводе на Гран-при Монако 1950 года, к которой тянулись фанаты, выросшие на легендах о «красном болиде» и наследии Шумахера, многочисленные пилоты, отдавшие бы все, чтобы увидеть себя в красной форме — продолжала гореть. И те, кто дотрагивался до нее, особенно в последние года, были подобны Икару», — когда-то Леклер сформулировал эту мысль после очередной неудачи, а Сайнс заметил, как дрогнули его ресницы, стоило вспомнить фигуру из мифологии.       И Карлос начинал не понимать, чувствовать, что значит быть пилотом красного болида. Он учился этому у Шарля — у человека, который каждый раз видел в зеркалах призраков своего прошлого, призраков тех, кого он потерял навечно. Казалось, что их истории с «конюшней» слишком схожи. Он — символ, мученик, призванный прожить маленькую историю «Феррари» ещё до своего первого Гран-при в красном амплуа, чтобы понять, что значит нести бремя наследия. Сайнс это ощущал. Ощущал тогда, когда Шарль устремлял взгляд на ночное небо, выискивая знакомые созвездия, попутно делясь с ним моментами прошлого, своими страхами и, порой, разочарованиями. Ему не нужна была опора или поддержка — психологической стойкости и осознанности монегаска, кажется, завидовали все. Скорее — слепая вера, что во время этих монологов голос призраков утихнет.       И они в действительности замолкали, стоило ему положить голову на плечо Карлоса, почувствовать, как его рука привычно треплет слегка вьющиеся волосы. Голос обрывался молниеносно, без пререканий — кажется, впервые признавая свое поражение. А Шарль, в одну из таких «ночных вылазок», впервые мог насладиться личной победой — той, с которой победа в чемпионате становилась лишь вопросом времени.       Карлос, изредка уходящий головой в рефлексию и абстрактные мысли, все чаще осознавал тяжесть и своего наследия тоже — именно поэтому напарникам было спокойнее вместе. Похоже, что сам Бог обязал их сплести собственные пути — в одной итальянской команде, под одним ярким солнцем, даже если оно опаляло крылья, даже если кто-то из них вынуждено сменит свой цвет. «Закалка» всех пилотов Феррари. Они оба выбрали преданность, и точно не были готовы отступать. Не в этом мире, и не друг от друга.