Мои ценности

      Когда нежные лепестки цветов окрашивает первый солнечный луч, а холодный рассвет в Городе Призраков заливает мраморные плиты в пепельные тона, Се Лянь, уже давно проснувшийся, терпеливо ждал за столом, уставленным скромным завтраком, который он сам так старательно приготовил. Две чашки риса с куриными кусочками, две чашки улуна и парочка сахарных лотосов — конечно, блюда всё также имели специфический вкус и вид, но это было именно то, что любил его Сань Лан. Также перед ним лежал небольшой, тщательно завернутый сверток — несколько редких сушеных трав, которые он собирал вчера на дальних склонах, зная, что Сань Лан любит их аромат в чае. Он помнил живой восторг в глазах Хуа Чэна, когда тот впервые попробовал такой чай много лун назад. Как его глаза загорелись теплым огоньком, а мягкие линии губ расплылись в теплой улыбке.       Когда Хуа Чэн наконец вышел мягкой, но в то же время твердой походкой из своего кабинета, его взгляд, обычно сразу находящий Се Ляня и радостно прищуривающийся, скользнул мимо. Лицо Владыки Демонов было бледным, тени под глазами казались глубже обычного. Он машинально сел. Его движения были отстраненными, будто мысли витали где-то в другом измерении, полном невидимых шипов, а тело было приковано к стулу, который весил словно тысячи цзиней.       — Сань Лан, ты хорошо спал? — спросил Се Лянь, подвигая чашку риса ближе к мужу. Его голос был мягким, как всегда, но с легкими нотками беспокойства за любимого. Хуа Чэн вздрогнул, словно очнувшись от морока. Его единственный глаз метнулся к Се Ляню, в нем мелькнуло что-то болезненное, почти испуганное.       — Да… Да, гэгэ. Прости, что заставил так долго ждать. — Его взгляд упал на стол, прошелся по стоящим блюдам и свертку, но не заметил его. Взяв чашку, можно было заметить, как пальцы чуть дрожали.       — Проблемы на окраине Призрачного города… в этот раз потребовали особого внимания, — пробормотал он, отводя взгляд куда-то в сторону небольшого цветка, стоящего в углу комнаты. Его объяснение прозвучало плоской, лишенной жизни фразой.       Се Лянь молча кивнул, принимая слова за чистую монету. Он видел усталость, но решил не придавать ей особого значения — управление таким местом, как Город Призраков, редко бывает легким.       — Не извиняйся, Сань Лан. Ешь, пока не остыло, — взяв палочки, он потянулся к блюду. Он заметил, как взгляд Хуа Чэна снова скользнул по свертку и тут же метнулся в чашку, словно от прикосновения к раскаленному углю.       «Наверное, просто устал и не обратил внимания» — подумал Се Лянь. Ни тени обиды не шевельнулось в его сердце. Его муж дарил ему целый мир, он подарил ему всего себя; забывчивость из-за забот — такая мелочь не стоила даже мимолетной мысли.       Но для Хуа Чэна это была не мелочь. Это был нож, вонзившийся прямо в самое сердце его бесконечной преданности. Он увидел сверток. Увидел и пропустил мимо, поглощенный вчерашним хаосом с нарушившим договор демоном на окраине. А когда позже, глубокой ночью, ледяная волна осознания накрыла его — что он проигнорировал дар — дар от своего бога, подаренный с такой тихой заботой. Его мир рухнул. Самоедствие, острое и беспощадное, грызло его изнутри.       «Как я посмел? Как я мог быть настолько слепым, настолько недостойным? Он, который терпит меня рядом, который позволяет мне любить его… а я? Я отмахнулся от его внимания, как от назойливой мухи». — Мысли кружились вихрем самообвинений. Он практически не ел, не спал, лишь сидел в темноте своего кабинета, сжимая кулаки до боли, представляя себе разочарование, которое он, несомненно, вызвал, и которого просто… не видел в спокойных глазах Се Ляня. Это невидимое, непризнанное разочарование было для него хуже любой открытой упреки.       Дни тянулись, становясь тяжелее. Се Лянь начал замечать. Замечать не просто усталость, а страдание. Как Хуа Чэн отстранялся, его обычно безупречная осанка ссутулилась под невидимым грузом. Как он замирал, когда Се Лянь входил в комнату, его единственный глаз наполнялся такой мукой, что казалось, вот-вот прольется кровью вместо слез. Как он почти перестал есть, лишь перебирая пищу палочками. Как его знаменитая улыбка, всегда готовая расцвести для Се Ляня, теперь была лишь жалкой, натянутой тенью. И самое главное — как он избегал любого намека на вчерашний вечер, на тот злополучный сверток, который Се Лянь так и не вручил, убрав его в сторону без малейшей досады.       Однажды вечером, когда Хуа Чэн снова сидел, уставясь в пустоту, не притронувшись к ужину, Се Лянь не выдержал. Он отложил палочки. Тишина в покоях стала густой, почти осязаемой и просто невыносимой.       — Сань Лан, — голос Се Ляня был тихим, но в тишине прозвучал, как удар гонга. Хуа Чэн вздрогнул, поднял голову. В его глазах — паника дикого зверя, загнанного в угол.       — Что… что случилось, гэгэ? — его голос предательски дрогнул.       — Этот вопрос должен задать я тебе, — Се Лянь встал и подошел к нему. Он опустился на корточки рядом с креслом Хуа Чэна, чтобы быть с ним на одном уровне. Его золотисто-карие глаза, обычно теплые и безмятежные, сейчас внимательно изучали лицо демона.       — Ты страдаешь. Уже несколько дней. И это… это из-за меня?       Хуа Чэн замер. Все его существо сжалось в комок стыда и ужаса. Он хотел отрицать, солгать, спрятаться — но под этим пронзительно спокойным, видящим взглядом это было невозможно. Голова его бессильно упала, длинные черные волосы скрыли лицо.       — Прости… Прости, гэгэ… — слова вырвались хриплым шепотом, полным отчаяния. — Я… я недостоин… Я… я проигнорировал твой дар… В тот вечер… сверток… я увидел его… и не обратил внимания… как последний неблагодарный… — Слова лились теперь потоком, горьким и прерывистым.       — Ты потратил время… силы… думая обо мне… а я… я был поглощен какой-то глупой проблемой, которая даже не стоила твоего мизинца… Я оскорбил тебя. Пренебрег твоей заботой. Я… — его голос сорвался, тело содрогнулось от беззвучного рыдания. — Я не заслуживаю быть рядом с тобой. Ты должен был давно изгнать меня. Или уничтожить. Ты заслуживаешь храмов, возведенных из чистого золота и молитв, а не… не такого ничтожества, как я…       Тишина повисла снова, но теперь она была наполнена дрожью отчаяния Хуа Чэна. Се Лянь слушал, его лицо оставалось спокойным, но в глазах, таких глубоких, как древние озера, плескалось что-то невыразимое — понимание, печаль, бездна нежности. Он медленно поднял руку. Его пальцы, сильные и в то же время невероятно нежные, коснулись подбородка Хуа Чэна, мягко заставляя его поднять голову. Они встретились взглядом — бездонная мука одного и тихая, всеобъемлющая ясность другого.       — Сань Лан, — произнес Се Лянь. Его голос был теплым шарфом, обернутым вокруг ледяной души. — Ты страдал все эти дни… из-за этого?       Хуа Чэн кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Слезы, наконец, прорвали плотину, беззвучно скатившись по щеке. Се Лянь мягко стер их большим пальцем.       — Ты даришь мне целые миры, Сань Лан. Ты подарил мне дом. Ты подарил мне… себя. Каждый день. Каждый миг. — Он слегка наклонился вперед, его лоб почти коснулся лба Хуа Чэна. — Несколько сушеных трав — это просто травы. Да, я собрал их для тебя. Но если ты устал, если твои мысли были заняты поддержанием порядка в твоем городе, в нашем доме… как я могу на это обижаться? Как это может уменьшить всё то, что ты для меня делаешь?       Он видел, как слова врезаются в сознание Хуа Чэна, видел недоверие, смешанное с робкой надеждой.       — Ты думаешь, я требую совершенства? Ты думаешь, моя привязанность к тебе настолько хрупка, что сломается от забывчивости в тяжелый день? — Се Лянь покачал головой, и в его глазах вспыхнула редкая, но яркая искра. — Я восемьсот лет падал, Сань Лан. Я знаю цену человеческим слабостям и ошибкам. Твоя единственная «ошибка» в том, что ты слишком сильно себя за них коришь. Неужто ты считаешь, что недостоин чего-то, Сань Лан? — спросил он тихо. — Моей любви? Моего присутствия? — Он слегка наклонился вперед через низкий столик. — Ты построил для меня храм в своем сердце задолго до того, как возвел его в камне. Ты хранил веру, когда весь мир отвернулся. Ты подарил мне не просто убежище, а дом, наполненный… тобой. Как несколько забытых травинок могут перевесить всю эту вечность преданности?       Он обнял Хуа Чэна. Крепко, надежно, как скала, о которую разбиваются все штормы. Демон замер, а затем вцепился в него с такой силой, будто боялся, что земля уйдет из-под ног. Его тело сотрясали сдерживаемые рыдания.       — Я не обиделся, Сань Лан, — прошептал Се Лянь ему в волосы. — Ни капли. Я волновался. Потому что видел, как ты мучаешься. Видел, как ты отдаляешься. Это причиняет мне боль. Не забытый сверток, а твои страдания из-за него, — продолжил Се Лянь, его голос звучал нежно, но с неожиданной твердостью. — Ты виноват не в том, что ты отвлекся, а в том, что ты решил за меня, что я должен чувствовать. Что ты назначил себя недостойным, не спросив меня. Разве я не заслужил твоего доверия? Доверия в том, что я скажу правду о своих чувствах?       Слова вонзились в Хуа Чэна острее любого меча. Он опустил взгляд, чувствуя, как жар стыда поднимается к его ушам. Он так боялся увидеть разочарование в глазах бога, что сам его придумал, спроецировал, раздул до размеров катастрофы. И заперся в своей башне из страха и самоуничижения, причиняя Се Ляню боль своим отчуждением — боль, которая была куда реальнее, чем мнимое пренебрежение.       — Я… я не думал… — пробормотал он, сжимая чашку так, что фарфор мог треснуть. — Я боялся… что увижу в твоих глазах… то, чего заслуживаю. Отстраненность. Холод.       — И вместо этого ты увидел беспокойство, — мягко поправил его Се Лянь. Он убрал руку, но его взгляд оставался прикованным к лицу Хуа Чэна. — Ты видел, как я переживаю за тебя. Видел, как твои страдания ранят меня. Потому что я люблю тебя, Сань Лан. Люблю не за безупречность, которой не существует. Люблю тебя всего. С твоей яростью, с твоей преданностью, граничащей с безумием… и с твоей привычкой брать на себя вину за всё подряд и мучиться в одиночестве.       Он отстранился ровно настолько, чтобы снова увидеть его лицо.       — Обещай мне. Обещай, что в следующий раз, когда тебе покажется, что ты меня обидел или разочаровал… ты просто скажешь мне. Как сейчас. Не будешь прятаться и грызть себя изнутри в одиночестве. Ладно?       Хуа Чэн смотрел на него, его единственный глаз, еще влажный, отражал всю вселенную благоговения и любви. Он кивнул, с трудом выговаривая: — Обещаю, гэгэ. Обе… обещаю.       Се Лянь улыбнулся. Это была теплая, солнечная улыбка, растопившая последние льдинки вины в сердце демона.       — Хорошо. А теперь… — он встал и протянул руку, — пойдем. Травы никуда не делись. Я заварю нам чай. Ты будешь пить, а я буду смотреть, как твои щеки снова порозовеют. И если ты откажешься, — добавил он с едва уловимым, но настоящим смешком, — я применю силу. Закопаю тебя в одеялах или запру в подвале с чайником. Выбирай.       Хуа Чэн рассмеялся. Это был сдавленный, хриплый звук, больше похожий на всхлип, но это был смех. И в нем была надежда. Он взял протянутую руку, пальцы сомкнулись вокруг запястья Се Ляня с привычной, но теперь лишенной прежней паники нежностью.       — Гэгэ… ты ужасен в угрозах, — пробормотал он, но встал, послушный.       — Зато эффективен, — парировал Се Лянь, ведя его к чайному столику, где уже стоял тот самый, неврученный сверток. Он развернул его с обычной аккуратностью. — Смотри, Сань Лан, — он поднес к носу пучок ароматных листьев. — Пахнет солнцем и горами. Как раз то, что нужно, чтобы развеять осенний холод… и все прочие ненужные тени.       Он начал заваривать чай, его движения были ритуально спокойными. Хуа Чэн сидел рядом, наблюдая. Грызущее чувство вины не исчезло полностью — оно было слишком глубоко вплетено в ткань его преданности. Но оно больше не душило его. Оно было смягчено, обезврежено теплом руки, которая коснулась его, теплом слов, которые он услышал, теплом присутствия бога, который не требовал невозможного совершенства, а просто… любил его. Даже когда цветы его внимания на мгновение увядали, солнце его прощения продолжало светить. И этого, осознал Хуа Чэн, глотая ароматный, согревающий чай и украдкой касаясь рукава Се Ляня, ему было более чем достаточно. На всю оставшуюся вечность.