Песня, которую никто не споёт

Холодный ночной ветер ласкал щеки, обволакивал лицо и пробирался под ворот куртки. Тилл глубоко вдыхал ставшую знакомой смесь стали, бензина и пыли, а взгляд устремлялся к далёкому горизонту, разделяющему чистое, чёрное небо, усеянное звёздами и серую землю с громоздкими зданиями, между которыми терялись заброшенные улочки. Густую тишину прорезал глухой рык мотоцикла и шорох асфальта под шинами. Вокруг – ни души. Тилл был как на ладони, один на один против всего мира. Тогда он увидел лишь его крошечный кусочек, а теперь мог свободно лететь по трассе, не оглядываясь. Опасность всё ещё следовала за ним по пятам, но не могла перекрыть то чувство свободы и умиротворения, что разливалось в груди. Поначалу ему было страшно. Очень страшно. Его пугали эти незнакомые люди, пейзажи и комнаты, а невозможность сказать хоть слово погружала в отчаяние. Горло было туго перевязано и болело при каждом вдохе, а любые попытки говорить заканчивались только сиплым хрипом. Воспоминания вспыхивали перед глазами, будто кадры с разорванной плёнки: белый костюм, нежный взгляд и струйки крови изо рта, холодный дождь, яркие вспышки, слёзы, капающие из янтарных глаз. Звон в ушах не давал сосредоточиться и привести мысли в порядок, ему ничего не оставалось, кроме как довериться этим незнакомцам. Потребовалось немало времени, чтобы Тилл смог прийти в себя. Он много размышлял. О жизни в Саду. О Мизи, Иване, даже о Суа. О том, что произошло в тот день и о том, что было на раундах. В конце концов – о своих собственных чувствах, которых так упорно избегал. Строки текста сами ложились на бумагу, а голове звучали отголоски нот. Музыка вытаскивала из него то, что он не мог выразить словами прямо, расставляя всё по своим местам. «Хочешь сказать, это была любовь?» Осознание опустилось тяжёлым камнем на грудь. Горе, сожаление, чувство утраты и вины – всё хлынуло наружу. Но с тех пор прошло уже достаточно времени, чтобы вырасти. Тилл должен был принять эту боль, научиться жить вместе с ней и двигаться дальше. Он закрыл глаза, подставив лицо прохладному ветру. В сознании зазвучала песня. Такой меланхоличный мотив был совсем не в его духе, но подходил как нельзя лучше. А строки, в унисон с его собственным, пел голос. Тот голос, который он больше никогда не услышит. Снова взглянув на небо, Тилл легко улыбнулся одинокой падающей звезде: «Теперь я проживу ту жизнь, которую ты хотел мне подарить. Прости.»