Вальс багровых теней

"There was a time I ruled the skies Covered in shades of blue Monochromatic, it's purely dramatic As hue" [[Luca]]- Noli Время подходило к 9 часам вечера, черная гладь расстилалась над горизонтом. Ни звёзд, ни месяца, что освещали бы заблудившемся путникам дорогу не было видно на темном, затянутом тучами небе. Ни единого звука не доносилось со стороны леса и дороги. Как будто в кой-то веки никто и ничто не хотели прерывать идиллию одного уставшего профайлера, который сейчас спокойно сидел на диване, одной рукой придерживая чашку чая, а другой протяжно поглаживал собак, обыкновенно окруживших его со всех сторон. Для постороннего взгляда такая картина могла бы показаться чем-то обыденным - спокойный, уединенный вечер после тяжёлого дня. Но человек, который почти каждый день наблюдает за кровавыми сценами, будь то женщина с раной от пули в районе лба или расчлененный молодой парень, собранный в диковинную скульптуру в виде лотоса... начинает ощущать все вещи абсолютно иными красками. В этих мрачных пьесах, где человеческая жизнь и страдания – лишь незначительная разменная монета в руках "главной фигуры" зловещего сценария; где иные служат лишь "материалом", послушной глиной, в которую "скульптор" пытается вложить свои чувства, донести мысли, олицетворить свою искаженную "истину". Сам факт того что предметом творения и причинной сих зрелищ был подобный тебе человек, возможно, даже ничем особенно не отличавшийся видимыми чертами, вызывает разные эмоции: у кого-то отвращение, страх; у кого-то печаль и гнев... Многих терзает чувство несправедливости. Чаще всего, смотря на газетные афиши, читая заголовки о очередном происшествие люди спешат высказывают свою скорбь, жалость по отношению к новой жертве, забывая об этом через пару минут, если не сразу после закрытия непосредственного источника информации. Увы, данная печаль, обычно, проигрывает чувству удовлетворенности тем, что не их тело находиться на этой, в некоторых местах зацензуренной, фотографии. Для гла́за сих людей эти истории кажутся чем-то невозможно далёким, расплывчатым, что никогда их в жизни не коснется. Что уж говорить о нашем герое, чей мозг постоянно воспроизводит инциденты преступлений, возводя своего хозяина в "главную" роль. И кто знает, что страшнее: видеть свою кровь, или ощущать чужую на своих руках? Это невообразимая эмпатия - настоящая драгоценность в руках отдела поведенческих наук ФБР и не самое приятное достоинство самого Грэма, если возможно её вообще так назвать. Не сказать, что Уилл не наслаждался этим на редкость тихим вечером, но, к сожалению, чувство безопасности , домашнего уюта давно покинули профайлера, оставив после себя блеклый след воспоминаний где-то далеко в прошлом. Даже дома, в своей так называемой "крепости" от внешнего мира, его преследовали и осаждали тени мрачных мыслей. Кроме Чесапикского потрошителя начал орудовать новый маньяк. Серию недавних убийств связали по нескольким сходствам. Первое заключалось в том что у каждой из жертв были изрядно повреждены кисти рук: у первой были переломаны все пальцы, у второго заживо вырваны ногти, к третьему намертво приклеили чёрные кожаные перчатки, только сняв которые, группа агентов узрели лишь обугленную плоть, тлеющую под кожей. Можно поспорить, над четвертой поработали дольше всех. У неё отрезали правую кисть: сняли кожу, вырвали нервы, оставив только костяной остов. Просверлили в каждой косточке отверстие, ( от чего те стали напоминать бусины "оригинальной" формы) продели, натянули и закрепили нитями, создав образ обычного макета руки - закрепили винтами обратно к перерубленному запястью, предварительно скрестив пальцы нетронутой левой и костянной в молитвенном жесте. Второе сходство – цветы, разбросанные по телам жертв. У кого-то это был бутон, спрятанный в складках одежды, у кого-то - погребальный венок, обвивающий шею, для обнаружения других некоторые не обошлись без вскрытия. Все жертвы были молодого возраста, обычной, ничем не примечательной внешностью, словно стёртые из памяти толпы. И Каждая найдена вблизи водоема. Хоть провести линию между всеми инцидентами не сложно было и чуть раньше, лишь сегодня агентству было официально объявлено что за этими кадрами стоит один человек. Прошло не так много времени, а убийце уже приписали массу заурядных кличек: "Кровавый идеалист", "Кукольник", "Ангел- Таксидермист¹", "Де́нди²", "Ранимый Палач" Особенно приглянулась "Свадебный флорист". Именно так назвала его Фредди Лаунс после обнаружения 3 жертвы, сделав свои выводы и провозгласив нового серийника общественности раньше, чем то сделало ФБР. Но после подтверждения её внезапного, одностороннего вердикта, агенство никак не могло обвинить её в распространении ложной информации. К сожалению всему отделу. Не сложно догадаться, что всё это Уил узнал от Кроуфорда, так же не сложно, как догадаться, взирая на множество подробностей, что цель его была не просто осведомить своего "друга" об новой опасности. В голове Грэма тут же возник размытый, ели видный белый силуэт, меняющийся при каждом новом слове Джека, всплывающим в его памяти. Силуэт всё менялся и менялся, превращаясь в пустой облик чего-то непонятного, пока возле него не возник ещё один - чёрный, с длинными оленьими рогами, тянувшиеся, кажется, далеко за его сознание. Два образа смешались, переплились, заполняя все пространство разума профайлера. Эта масса мыслей как будто тянулась, становясь все более липкой, тяжёлой, словно жилая всего одного - погладить его целиком и полностью. Уилл стал ощущать, что медленно увязает в этом омуте. Что вся эта смесь охватила его рассудок, тело, сворачивая и измельчая все нутро. Он начал задыхаться, головная боль стала невыносима, от прежней тишины не осталось и следа. Неистовый гул, шёпот, нахлынувшие слова коллег - все перемешалось в одно тягучее месиво. Иногда профайлеру так хочется убежать от все этого, перерезать себе горло, лишь бы не слышать ничего, ни о чем не думать. Хоть минуту почувствовать себя свободным. Собрав все свои силы и дрожащими руками нащупав где-то на тумбочке аспирин - выпил две таблетки залпом. Картины в голове начали понемногу меркнуть, размываться, словно чернила под дождем, шум - затихать, позволяя всему продолжить терзать его сознание, но уже во сне. В доме вновь разлилось зыбкое, пропитанное тревогой умиротворение. Все погрузилось в хрупкое забытье, зная, что время неумолимо, как река, – его не остановить, не повернуть вспять. Как не избежать и всепоглощающей боли, что пронизывает этот мир. И вот уже сквозь пелену надвигается рассвет, несущий с собой новый день, а вместе с ним, быть может, новую жертву, новую головную боль и старое, знакомое чувство удушья… Но это будет завтра. А пока за окном, кружась в призрачном танце, начал падать первый снег.