"Прошу прощения,мэм"

**Филадельфия. 1948 год.осень.** Дождь бьет по тротуару как дробь по крышке гроба. Холодные иглы пронизывают мой поношенный плащ, но это ничто. Ничто по сравнению с Адом внутри. Филадельфия дышит послевоенной усталостью – запах влажного асфальта, дешевого бензина и... крови. Всегда крови. Она висит в воздухе, смешивается с ароматом жареного лука и кофе из закусочной на углу. Окна запотели от тепла и человеческих испарений. Свет внутри желтый, тусклый, как угасающая жизнь. Я стою под потоком воды с карниза, сжимаясь в комок. Каждое чувство изнутри бьет по нервам током.Скука официантки, усталость водителя грузовика за стойкой, раздражение пьяницы в углу – все это кричит во мне, сливаясь с моей собственной, вечной, разрывающей жаждой. Она рвет меня изнутри, как стая голодных псов. Еще мгновение – и я сорвусь. Нужно уйти. Нужно бежать туда, где нет этих запахов, этих...эмоций. Но дождь усиливается, превращая улицу в мутный поток. Мои ноги, тяжелые, как свинец, сами несут меня к стеклянной двери закусочной. Хотя бы переждать ливень. Хотя бы на минуту. Я толкаю дверь. Колокольчик звякает жалко. Теплый, пропитанный запахами еды и пота воздух обволакивает меня. Жажда взрывается в горле адским пожаром.Уйти. Сейчас же уйти. Я делаю шаг к свободному столику в самом углу, стараясь дышать ртом, фокусируясь на трещине в линолеуме. Надо просто сесть, не смотреть на них, не чувствовать... И вдруг – Тишина. Не физическая. Внутренняя. Оглушительная, как удар грома посреди ясного неба. Мучительный гул жажды, вой чужих страхов – все это смолкает. Словно гигантская волна накрыла все звуки океана. На смену приходит... что-то немыслимое. Чистый, яркий, как солнечный луч,восторг. Абсолютная, непоколебимая уверенность. И... любовь. Глубочайшая, безоговорочная любовь. Она обрушивается на меня, омывая, как теплый водопад, заливая каждую трещину в моем измученном существе. Жажда отступает, съеживается, испуганная этой силой. Впервые за десятилетия– тишина. Покой.Надежда. Я замираю, не веря. Глаза сами поднимаются, ища источник этого чуда. Она сидит у столика у окна. Крошечная. Кажется, ее может сдуть сквозняком от двери. Темные, коротко остриженные волосы. Простое платье.А ее глаза... Золотые, как и мои, но в них – целые галактики света. Она смотрит на меня. Не с любопытством. Не со страхом. Она смотрит так, словно нашла потерянное сокровище. Или... вернувшегося домой. На ее лице расцветает улыбка – самая ослепительная, самая искренняя, что я когда-либо видел. Она поднимается. Ее движения легки, почти невесомы. Она подходит ко мне, не сводя с меня сияющего взгляда. Вокруг все еще люди, запахи, шум... но для меня существует только она и этот поток чистого счастья, исходящий от нее. Она останавливается прямо передо мной, запрокидывает голову, чтобы встретиться с моим взглядом. И ее голос, звонкий и ясный, как хрустальный колокольчик, разрезает остатки шума в моей голове: — Долго же ты заставил меня ждать, —говорит она. В ее тоне нет упрека. Есть радостная констатация факта, как будто она действительно ждала меня здесь, за этим столиком, всю вечность. Мой разум пуст. Язык прилип к небу. Все, что я могу выжать из себя, все, что остается от веков формальностей и дисциплины, вырывается само собой, глухим, хриплым шепотом: — Прошу прощения... мэм. Слова звучат абсурдно в этой ситуации, но я просто не знаю, что еще сказать этому сияющему чуду передо мной. Она смеется. Звук похож на перезвон крошечных колокольчиков. Ее радость усиливается, окутывая меня теплым покрывалом. **— Меня зовут Элис, —** говорит она, протягивая крошечную руку. **— Элис Каллен.Идем со мной.** Ее слова не звучат безумием. В свете ее глаз, в силе ее чувств, которые продолжают омывать мою душу, заглушая боль и жажду, они звучат... как единственная правда. Как спасение, пришедшее под стук дождя о крышу дешевой послевоенной закусочной в Филадельфии. Я смотрю в ее золотые глаза и впервые за бесконечные годы чувствую не ад, а... возможность.