456

Есть что-то смешное в том, как Адам идет сквозь кровь и при этом выглядит так, будто старается не наступить на бабочку. Тео — или, точнее, тень человека, которым он когда-то был, скрытая за маской и пластиковой табличкой "001" — уже не помнил, когда все началось: это наблюдение и тихая внутренняя война между отвращением и чем-то пугающе близким к восхищению. Может, это началось еще в первой игре, когда Павловчинов закричал другим во время «Красный свет, зелёный свет» и дал многим шанс выжить. А может, еще раньше, в казармах, когда он поделился булочкой с человеком, который позже попытается перерезать ему горло. А может, еще раньше. Возможно, это началось два года назад, когда Эван впервые увидел имя чеха в деле — имя, которое он обводил с нарастающим нетерпением, раздражением даже. Как хищник, круживший вокруг добычи, которая отказывалась быть добычей. Адам не должен был пережить первый сезон, он не должен был продолжать выживать, и все же — он снова здесь. Этот идиотский номер, это лицо, это глупое человеческое сердце, которое просто не умолкало. Теодору часто — нет, постоянно — думал об этом долгими, непрерывными потоками мыслей, словно они обвивали его разум, тянулись даже в те моменты, когда он должен был рассчитывать вероятности или следить за остальными. Он думал, что за человек возвращается в ад добровольно — не ради славы, не ради жадности, а чтобы разорвать его голыми руками, или хуже — своими идеалами. И его горько, ядовито забавляло то, что Адам, кажется, действительно верил, что может разрушить систему изнутри, как будто игры не сломали его первыми. И всё же он улыбался людям, всё ещё улыбался. Тео вспоминал, как тот смеялся за завтраком на четвёртый день, как у него слегка дрожали плечи — немного пусто, немного по-настоящему. Он пошутил про охранников: некоторые молодые игроки засмеялись, Эван — нет. Он просто смотрел с другого конца стола, сквозь треснувшую линзу роли, которую он носил гордо — Тео Эван, скорбящий муж, неохотный участник, истекающая душа. Он смотрел на Адама, и внутри что-то дрогнулось. Это был взгляд, которым Павловчинов смотрел на людей — будто они всё ещё были людьми. Тео это ненавидел, потому что когда-то он смотрел так на свою сестру, на свою мечту, на Димитриса. Когда-то он бы прыгнул перед пулей, чтобы спасти чью-то жизнь, не потому что это заставляло людей довериться, а потому что что-то в его груди вспыхивало каждый раз, когда человеческий голос дрожал, когда кто-то плакал или тянулся в темноте за чьей-то рукой. Та часть его — старая, мягкая версия Тео — теперь жила как призрак в подвале его сознания, в маленькой комнате, полной вещей, которых он больше не касался. Кроме тех моментов, когда он смотрел на Адама. Тогда призрак двигался, царапал стены и шептал. Он говорил себе, что просто изучает его, что всё это — наблюдение. Киприот — фронтмен, а чех — аномалия и ннпредсказуемый элемент. Его нужно понять, потому что такие, как Адам, губят других, и таким, как Адам, нельзя доверять. Они любят слишком громко, слишком слепо, и не знают, когда отпустить, и всё же... за ними идут. Даже когда всё безнадёжно, даже когда это ведёт к смерти. Он помнил бунт: насколько он был идиотским, насколько трагически благородным. Тео уже знал, что всё провалится — он сам это устроил — но когда дым рассеялся, и Павловчинов держал тело Йоханесса в крови, злясь — Эван почувствовал нечто, чего не ощущал годами: сожаление. Не потому, что тот умер, нет, это не важно: они все умирают. А потому что в лице Адама отразилось его собственное, из прошлого. До того, как он узнал, что надежда — это просто ещё один способ манипуляции. Адам не знал, что за ним наблюдают, хоть и чувствовал это — этот мужчина был умнее, чем казался. Острый под неуклюжестью, как лезвие, притуплённое, но всё ещё лезвие. Но он ещё не понимал и не видел, что 001 сидит слишком близко, что глаза Теодору следят за ним не с любопытством, а с навязчивой сосредоточенностью человека, который пытается доказать что-то самому себе. Каждое взаимодействие выверено, каждый момент не чтобы сблизиться, а чтобы понять — почему Адам всё ещё пытается, почему он всё ещё кровоточит ради людей, почему он улыбается. Тео думает — нет, знает: единственный способ закончить Игру — стать тем, что Игра не может предсказать. Вот почему он выбрал роль скорбящего. Мужа, у которого осталось ради чего жить, мужа, который плачет, когда вторая игра отнимает ребёнка, мужа, который по ночам складывает бумажных журавликов и шепчет мертвым. Роль настолько убедительная, что даже он сам, порой, забывает, что это маска до тех пор, пока не заговорит Павловчинов. Пока бывший певец не посмотрит на него этими глазами — полными доверия, или, может, подозрения: неважно. И тогда Тео вспоминает: самая опасная ложь — это не та, которую ты рассказываешь миру. Это та, которую ты рассказываешь себе. И ведь иногда, в редкие моменты сна… ему снится Адам. Не как враг, не как номер, а как нечто другое — то, что трудно назвать. И в этих снах этот бывший танцор выигрывает не деньги, не революцию, ч нечто, что Тео уже утратил. Себя, к которому нельзя вернуться, бом без замков, голос, что не дрожит, когда говорит: «Я прощаю тебя». В бодрствовании Тео снова и снова убивает этот сон. Потому что если Адам победит — значит, Тео ошибался, — а если Тео ошибался… значит, он всё ещё человек. И эта мысль — не кровь, не смерть, не бесконечный шум Игр — вот что по-настоящему пугало его.

***

В казарме царила неправильная тишина: не мёртвая, потому что в этом месте её не бывает, а такая, как затянувшийся выдох, как горе застрявшее у сотни молчаливых стен. Где-то в углу шевельнулась новорождённая — не плача, не крича. Простыня была слишком велика, кожа — слишком бледная, вены на веках — как крошечные голубые реки. Теперь её называли Игрок 222, хотя у неё не было ни имени, ни голоса, ни веса в этом мире, кроме того, что дала Игра. А Лаура ушла — мертва, сказали они. Она упала после последнего испытания, и тело её забрали, как и всех остальных — унесли под полы, под память других игроков, оставив только эхо в люльке и номер, вшитый в ткань. Адам с тех пор не говорил. Горе сидело в его горле: он не плакал — не потому что не хотел, а потому что плакать здесь было непристойно, словно он бы смог проявить доброту в пасти чудовища. Он просто смотрел на неё — на ребёнка, на её медленное дыхание, сжатые кулачки, невозможную невинность. Её положили в центр казармы, как на алтарь или как угрозу. Остались только двое: он, парень Лауры, и ребёнок. Искажённый голос раздался из стены. — Игрок 456. Вас вызывают. Он пошёл молча, сопровождаемый стражами в чёрном, у которых были не глаза, а блеск металла в перчатках и масках. Его вели по коридору, которого он не знал — холодному, резкому, освещённому длинными белыми трубками, что жужжали в такт его сердцебиению. А затем — дверь, и за ней стеклянная комната, полная ничего. Там был Тео — то есть, Эвангелос, он был им с самого начала. Сидел, сложив руки в покое, доступном только тем, кто выбрал перестать быть человеком. — Я хочу поговорить, — сказал он, как будто это было просьбой. Павловчинов не сел, когда ему предложили. Это раздражало Теожлру. Куда делся тот добрый парень? Ах, как будто он не знает. — Какая жалость… Ты устал. Я вижу это, — сказал он. — Ты боролся. Ты отдавал. Но сейчас есть выход. Адам молчал, но его молчание не было пустым — он сдерживал себя. — Ты и девочка можете жить, — продолжил Эвангелос всё так же спокойно. — Последний игрок — не твоя ответственность. И он точно не стоит твоей смерти. Я могу всё устроить тихо. Ты заберёшь её, уйдёшь, и деньги — ваши. — Почему я должен тебе верить? Ты не человек. Ты плохой мерзавец. — Ты всё ещё играешь в доблестного героя? Думаешь, есть только чёрное и белое? А как же серое? Ах да… серого не бывает, правда? Что ж, я докажу тебе, что ты ошибаешься. Но чех даже не сдвинулся. Тогда киприот встал и снял маску. Мир рухнул — перед ним стоял Тео, улыбался, как человек, который когда-то знал, что такое радость, но забыл. Адам отступил на шаг, неверие сменилось яростью. — Ты... — Я не умер, — мягко сказал мужчина. — Ты заставил меня поверить... — Мне нужно было, чтобы ты поверил! — рявкнул Эвангелос, а затем снова понизил голос. — Пойми. Если бы я не стал этим — ничего бы не было. Я смотрел за тобой, видел, что ты делаешь. Ты тоже стал другим, вот почему я выбрал тебя. Вот почему хотел, чтобы ты выжил. — Нет, — сказал Адам. — Ты хотел, чтобы я стал тобой. Тео моргнул, и только в этот момент выглядел по-настоящему человеком. — Это не так. Но Павловчинов уже отвернулся.

***

Финальная арена была на башне — будто Игра исчерпала метафоры и перешла к простоте. Ребёнок всё ещё был с ним, вокруг — ничего. Только пропасть внизу и двое игроков на противоположных концах. Парень Лауры тяжело дышал, весь в поту, глаза — красные. — Отдай мне ребёнка, — выдохнул он. — Ты её уронишь, ты слишком эмоционален. Я донесу её и мы вместе выиграем. Адам не отвечал, ведь он уже знал исход. Ложь была в стойке парня, в том, как он смещал вес — не к выходу, а к предательству. Младенец шевельнулся, Адам осторожно поднял её. Та не проснулась, даже не закричала. Они пошли. На полпути парень бросился вперёд — предсказуемо, отчаянно, глупо. Адам сделал шаг в сторону, использовал его импульс, перенаправил. Мужчина закричал, падая — долго, хрипло. Потом — тишина, и Адам остался один. Сверху загорелся красный свет. Голос прошёл по пустоте. — Требуется финальная жертва. Продолжайте. Он подошёл к краю с ребёнком на руках. Зрители наблюдали — VIP'ы, судьи, богатые. Но Адам их не видел, он видел перед собой Эвангелоса, и заговорил. — Вы создали это место, чтобы нас сломать. Хотели зверей — получили. Но не все таковы. Он поцеловал младенца в лоб. — Она не выбирала это, никто не выбирал. Мы не лошади, не собаки, мы люди. И я это докажу. Он развернулся и положил ребёнка. Падение было почти грациозным, пока девочка осталась одна, но живая. В комнате для наблюдения Теодору замер. Остальные VIP'ы говорили, злились, смеялись, а он молчал. Он смотрел на экран, на пустоту, где недавно был Адам, на ребёнка под жестким светом. Внутри него что-то треснуло медленно и гдубоко. Потому что Адам умер ради ребёнка, который никогда не узнает его имени. Павловчинов доказал: даже здесь, даже сейчас, кто-то может выбрать остаться человеком. А это значит — мир, который он построил, не абсолютен, что и он сам — не абсолютен. Что, возможно… история о том, что Тео умер, была не только прикрытием. Может, это правда, потому что если чех был настоящим — значит, киприот тоже мог быть таким. И это... пугало его больше, чем смерть. Он почувствовал это: слезу, горячую, настоящую, ине стал её вытирать. — Почему, Адам? Человечество и правда было мертво, ведь все игроки (уже мёртвые) — подонки. Плохие люди, которых Адам не хотел замечать, считая, что они жертвы. И теперь он мёртв тоже. Как и человечность в глазах Эвангелоса.