Последняя порванная нить

— Вы хотите спасти себя и ребенка? Тогда это ваше единственное оптимальное решение, игрок 456. Убейте их, пока они спят, — «Ён Иль»… нет, человек в маске со спокойствием хищника развалился в кресле напротив. Взяв в руки стакан с виски, он аккуратно повертел им. Алкоголь слабыми волнами перемешался. Ин Хо сделал глоток и поставил стакан обратно на стол. Холодные, безэмоциональные глаза не выражали никакого сострадания или переживаний. Мир Ки Хуна рушился. Взгляд был прикован к кинжалу, что лежал ровно в центре стола. Ки Хун не замечал боле ничего: ни Ведущего, преспокойно наблюдавшего за полным крахом личности, ни твердого стула, который поначалу хотелось кинуть в фронтмена. Ничего. Казалось, весь мир исчез, оставив только три вещи: Ки Хуна, стол и кинжал. Сердце больно стучало в груди. Мысли путались. «Взять ли? Принять ли это безумное предложение?» Это будет означать, что он прогнулся под систему. Что он стал… таким же. Он стал тем, кого презирал все эти три года. Да что уж, всю свою жизнь! В груди кольнуло. Это предательство — предательство самого себя, самое худшее, что может быть на свете. Плюнуть на своё прошлое, на свои принципы, разрушить всё, во что ты верил, лишь бы выжить. Чтобы получить эти миллиарды — безумные, грязные миллиарды, которые ведь никому не нужны, и будущее. Но не только своё, но и будущее той крохи, которая теперь была под его ответственностью. «Но всегда же есть… — бодро и почти громко прозвучал голос в голове, а потом резко затих, — всегда же есть… Надежда и… Гуманный, человеческий…» — с каждым словом эта самая надежда таяла и впитывалась, как грязный снег весной, в твердую прохладную землю. «Гуманный способ! Отличная шутка, Ки Хун. Твой «гуманный способ» приведет лишь к одному: к смерти этого ребенка. А 222-я доверила его тебе! Получается, и ее предашь?» Желудок сдавило, к горлу подступила неясно откуда взявшаяся рвота. «Нет больше гуманного способа! Где угодно есть, но не здесь! — нашептывал грязный, противный голос, принадлежащий, казалось, бесу. — Убийства! Насилие! Вот ключ к выживанию! Хватит верить в сказки и доброту людей! Этого не существует!» Сердце сжималось, и с каждой секундой Ки Хуну становилось лишь хуже. Ему хотелось закрыть уши ладонями, хотелось не слышать этот голос, хотелось вернуться в прошлое и не взять визитку, не сыграть в такджи. Но он оцепенел. Руки казались неподъемными. Ничто не могло заглушить тот голос. — Так что же вы выберете, игрок 456? Ки Хун поднял безумный и пустой взгляд. Посмотрел прямо в глаза Ведущего. Потом склонил голову. Сердце бешено стучало в груди. Тук-тук. Рука медленно потянулось к центру стола. Тук-тук. Пальцы — холодные, охваченные тремором — коснулись кинжала. И тут же Ки Хун отдернул руку, словно его ударило током. Ин Хо усмехнулся. Но ничего не сказал. Он лишь наблюдал за этими моральными терзаниями. Его задача была проста: предложить. А дальше дело только в Ки Хуне. Лишь от него зависит его выбор. Ин Хо никак не может на это повлиять. Но может наслаждаться своей работой. Возможно, это начало конца игрока 456. Ведущий, выдохнув, потянулся за бутылкой. Подлил себе ещё виски. Время утекало. Было почти два часа ночи. — Советую вам поторопиться с выбором. Возможно, ребенок уже проснулся и его убили другие игроки? Кто знает. Ки Хун, выпучив глаза, как сова, уставился на ведущего. Сделать вдох стало трудно: грудную клетку сдавил страх. Конечности похолодели. «А если он прав?» В груди, где-то в сердце, что-то хрустнуло. Рука снова потянулась к кинжалу, что сиял неестественно ярко в комнате. Или это все галлюцинация и Ки Хуну кажется? «Неважно! Бери! Бери кинжал!» Пальцы схватили рукоять. Кинжал оказался тяжелее, чем Ки Хун думал. Оружие давило на ладонь и, казалось, не рукоятью, а лезвием, что с каждой секундой проникало все глубже в сердце. Ки Хун прижал холодное оружие к груди. Он встал. Пошатываясь, чуть ли не падая. В голове гудел рой навязчивых мыслей. «Пути назад нет». Пальцы крепче сжали кинжал, и спазм сковал руку. В горле застыл комок несправедливости и страха. Душа все ещё отказывалось воспринимать происходящее. Она не понимала — как? Как получилось так, что выбора нет? Что нет другого варианта, кроме как этот? Ки Хун тоже не понимал. Он тащил этот кинжал в руке (именно тащил, потому что он становился всё тяжелее и тяжелее с каждым вздохом), как свой крест. «Пути назад нет». Кинжал словно перерезал тонкие, рвущиеся нити, связывающие его человечностью с прошлым. Безвыходность душила, и сделать буквально один шаг стало непосильной задачей. Он на подкашивающихся ногах поплелся к лифту. В ушах зазвенело. Сзади шли Квадрат и Треугольник с автоматом. В руке Ки Хуна был кинжал. Тяжелый, увесистый кинжал. Сейчас, когда лифт приедет и его введут в комнату, он убьет этим кинжалом всех… Всех, кроме маленькой девочки, которая, должно быть, плачет, желая почувствовать тепло матери. Лифт резко остановился, и толчок отдался прямо в спину. Ки Хун вздрогнул. Дзинь! — дверь открылись. Искусственный свет резанул глаза. В спину тычут автоматом — немой приказ идти, а не стоять на месте, как мученик перед казнью. Ки Хун с трудом делает шаг. Дуло сильнее вжимают в плечо. — Я иду так быстро, насколько могу! — в голосе звучит яд, которого пугается и сам Ки Хун. Он вздрагивает и тут же замолкает. В комнате все спят. Игрок с номером 100 громко и гадко храпит. В груди бьется лишь одно желание — заткнуть этот противный храп. Ки Хун не помнит, как оказался у самой кровати. Как приставил острое лезвие к сонной артерии. Как левой рукой закрыл рот, сдавливая и нос жертвы, и резко провел по шее. Лезвие прошло как по маслу. Зрачок расширился. Чужая кровь испачкала белую рубашку. Ки Хун тотчас же почувствовал запах стали в воздухе и на своих руках. Отшатнулся, чуть не упав на пол. Отшатнулся и чуть не выпустил проклятый кинжал, что теперь будто покрылся шипами. Игрок сто, этот вредный безмозглый дед, даже не хрипнул. Кровь продолжала потоком литься из раны на шее. Ки Хун смотрел на всю эту картину словно со стороны. Он видел, как мужчина в костюме и кинжалом в руках, с которого стекает ещё свежая и теплая кровь, не мигая смотрит на первую, убитую во сне жертву. «Что ты наделал, Ки Хун?» — он оглянулся на женский голос. Сэ Бёк, зажимая рану на животе, с ужасом смотрела на Ки Хуна. В карих глазах было неверие. Немой укор: «Неужели и ты… Туда же?» «Предатель! Подлец! — галлюцинация разбилась о мерзкий голос беса. — Но ты уже убил, — Ки Хун вздрагивает, — одного… Когда остальные проснутся, как ты это объяснишь? Теперь ты должен убить всех!» Должен. Убить. Всех. Шаг. Другой. Кровать, спящий игрок. Взмах — кровь. Кинжал темнеет. Перед глазами темнеет. Мир темнеет — всё темнеет. Шаг, другой. Кровать, игрок. Кинжал всаживают в шею — резко, быстро, точно. Времени терять нельзя. Матрасы пропитываются теплой кровью. Оставшиеся игроки, не подозревающие о скорой смерти, ворочаются на кровати, что-то бормоча во сне. Сильнее тянут одеяло на себя. Над игроком 202 нависает тень 456-го. В темноте красным от безумия и крови светятся глаза. Ин Хо делает очередной глоток, смакуя момент. Он ухмыляется, когда видит на экране сидящего у последней кровати Ки Хуна. Ин Хо постукивает пальцем по стакану, а его ухмылка светилась в темноте безумием и холодом. Еще одно доказательство его правоты о природе человека, застывшее в кадрах ночного кошмара. Кинжал, брошенный игроком 456, с лязгом и скрипом отлетает на несколько метров. Ки Хун, словно сам покинул этот мир, сверлит бездонным взглядом белые стены с черными буквами. Цинический и властный смех звучит в комнате с темным большим экраном. Тишина в спальне игроков была гулкой, звенящей в то же время тяжелой, липкой, как смола. Грудная клетка изредка вздымалось лишь по каким-то известным одному Богу причинам. Но что-то продолжало сдавливать легкие, как после долгой истерики, когда сопли текут по всему лицу и сделать вдох — невозможно. Воздух был заполнен затхлым, ужасным запахом, от которого хотелось вырвать. Комната покрывалась плесенью: изуродованные цветки склизкого налета расползались по лужам крови. Гигантские красные пятна стекали с кроватей, впитываясь в некогда чистый пол. «Малышка», — вдруг мелькнуло в сознании. Он вскочил, но ноги не слушались, словно прилипли к залитому кровью полу. Темные прутья предательства и свинства сковывали каждое движение. Ки Хун, грязный, теперь безликий, испорченный, был на другом конце пропасти, что отделяла его от чистой, светлой малышки. Ее прерывистый плач — единственный живой звук в этом аду. Он звенел тихим, звонким и маленьким колокольчиком, побуждающим идти к себе. Ки Хун механически сделал шаг вперед. К этому непорочному чистому звону. Его движения были скованными, как у заводной куклы с расшатанным механизмом. «Динь-динь-динь»! Снова шаг — снова скрип собственных костей. Наконец, он встал у кроватки. Два больших, испуганных глаза смотрели на него, сверкая из тьмы кофт. Смотрели и ужасались. И осуждали. Рука Ки Хуна, та самая, что только что перерезала глотки, дрогнула. Взгляд упал на кровь, что уже успела засохнуть и въесться под ногти. Ее теперь никогда не смыть. Пальцы коснулись одеяла. Девочка вздрогнула и заплакала громче. «Она боится, — пронеслось в голове Ки Хуна, и пустота и боль испепелили все другие мысли и чувства. — Боится меня». Дети чувствуют людей и их натуру. Они открываются добрым и честным людям и боятся, отшатываются от злых мерзавцев. Девочка верила ему и успокаивалась, когда Ки Хун качал ее. Она спокойно лежала на его руках, когда Чжун Хи отдавала ее 456-му. А теперь малышка вопит, хотя Ки Хун к ней даже не прикоснулся. — Ш-ш-ш… — хриплый, сдавленный звук вырвался из его пересохшего горла, откуда колючий ком так и не пропал. Полустон-полуутешение тут же пропал в душной комнате. Сердце сжалось. Малышка тоже поняла испорченность Ки Хуна. С невероятным усилием пытаясь унять дрожь в руках, игрок 456 прижал девочку к груди, к запачканной кровью рубашке, инстинктивно пытаясь укрыть, защитить. Плач, что недавно звучал совсем тихо и даже священно, перерос в крик, отчаянный и полный ужаса.