держи крепче

***

вечер, 23:48 Квартира Мён Ги, была в полной тишине, только цифры на плите менялись каждую минуту, как капля, точащая бетон. Он стоял, облокотившись на подоконник, в одной чёрной футболке и с внутренней яростью, которую пытался прятать под сигаретным дымом. Телефон пуст. Никаких сообщений. Он не паникёр. Но каждый раз, когда парень не появляется вовремя — у него в голове проигрываются все варианты: от драки до пули. Он проверяет входную дверь. Тихо. Ни шороха в подъезде. Он пытается не думать. Ни о том, где он, ни о том, почему не звонит, ни о том, что сам с ума сходит от ревности и злости одновременно. Но мысли лезут, цепляются за нервы, жгут изнутри. «Почему он не отвечает? Опять с кем-то? Опять какой-то идиот у него на хвосте? Да чтоб я им всем разбил морды» — внутренний голос рвётся наружу, но парень сдерживается. Он сжимает сигарету, пальцы бледнеют. Губы прикусывает так сильно, что кровь чуть выступает. И именно в этот момент — щелчок замка. Тихо. Как издевка. Мен Ги встал между проходом,  как гвоздь. И начал молча запоминать, где у Нам Гю болит, чтобы потом — истребить весь город. — Ты где, сука, шлялся? — голос — как на изломе. Ровный. Но из тех, после которых у людей сердце останавливается. Гю хлопнул дверью, прислонился к ней затылком. Вздохнул, после чего не спеша начал снимать куртку. Его движения плавные и дерзкие. — Какой тёплый приём, милый. Расслабься, я жив. — С этим у тебя как-то стабильно хуёво. — Не ной. Я просто навёл порядок. — он тянется за сигаретой, чиркает зажигалкой. Пауза. — Один уёбок сказал то, что не должен был. — И? Он выдыхает дым прямо в сторону Ли. — И получил. — Кого именно ты ушатал? — напряжённо, но без крика. — Да никого. Просто один индивид, который посмел тебя в разговоре упомянуть так, будто ты — что-то второсортное. Парень замирает. Молчит. Он одновременно хочет рассмеяться, взорваться и поцеловать его прямо здесь, прямо в кровь. Потому что… — Ты серьёзно? — Ты думаешь, я позволю хоть кому-то говорить о тебе, как о мусоре? — голос глухой. Почти рычание. — Кто этот мудак? — голос ровный, но холодный, как нож. Гю выдыхает дым в лицо Мен Ги, не моргнув:  — Кто? Какой смысл? Он уже не дышит. Ли замирает. Внутри — война: «Сделай что-нибудь, пиздец, сделай». Он подходит ближе, чувствуя запах крови и сигаретного дыма, смешанный с чем-то сладким — собственным безумием. И только потом — подаётся ближе. Берёт Нам Гю за подбородок. Осматривает рану. — Ты дурак, — почти шепчет. — Знаю. — Ты мог пострадать. — Не впервой. Он касается его губ. Легко. Но язык — острый. Рука Нам Гю уже на шее Ли. Он тянет его к себе грубо, так, как тянут тех, кто твой и только твой. Их губы сталкиваются, и в этом поцелуе — не романтика. В нём — злость, адреналин, запах крови. И пока один целует, второй уже мысленно делает себе заметку: узнать, точно ли подохла та псина, что тронула его любимого. И в случае чего — оторвать ему язык. Потому что собственничество — оно не только в поцелуях. Оно — в действиях. В ночах. В следах на коже. В том, как один стонет в подушку имя другого. Они проходят в ванную. Там всё, как всегда: зеркало со следами зубной пасты, аптечка с лейкопластырем и горстью парацетамола на случай «если совсем припекло». И сейчас припекло. Мен Ги открывает ящик, достаёт антисептик и ватный диск. Нам Гю садится на край ванны. — Сними футболку, — бросает Ли. — Ух ты, сразу так? Ты обычно хотя бы ужин предлагаешь, — ухмыляется парень, стягивая ткань через голову. Под ней — синяк на боку, порез на ключице и пара ссадин. Всё свежее. Всё злое. — У тебя, походу, свидания — это мордобой, — цедит Ли, подходя ближе. Он встаёт перед ним, берёт его лицо пальцами за подбородок. Протирает скулу ваткой — будто бы не специально касается чуть дольше, чем надо. — Ах ты ж, блядь, — шипит Нам Гю, дёргаясь. — Ты там антисептиком или кислотой решил угостить? — Если кислотой — уже бы молчал, — сухо. — Терпи. Он продолжает. Смотрит на его кожу, на синяки. И внутри — не просто злость. Внутри — гурманская ярость. Никто не смеет такое делать с его любовью.  Пока Нам Гю молчит, Ли аккуратно наклоняется, чтобы промыть бок. И вот тут парень ловко, как будто случайно, обнимает его за талию одной рукой. Цепко. Будто давно хотел. А может, просто удобно. Или нет. — Не начинай, — предупреждает Мен Ги. — Чего? — прикидывается второй. — Я держусь. Шатаюсь, вдруг упаду. — Ага, как всегда: одной рукой держишь, второй — портишь мне режим целомудрия. Нам Гю хмыкает, слегка подтягивая его ближе, после чего кладёт ладонь на его бедро. Пальцы — цепкие. Впиваются. — Кстати, футболка тебе идёт. — Ты ахуел? Руки. — Я просто думаю, стоит ли тебя трахнуть прямо сейчас… или дождаться, пока ты рану заклеишь. Ли снова протирает ссадину. Теперь — чуть ниже живота. Осторожно. Медленно. И сам не замечает, как застывает, когда Нам Гю шепчет: — Ты знаешь, что за тебя я бы сдох. — Да? — Да. — Ты ебанутый, — выдыхает. — А ты чудесный, — отвечает тот, и в голосе — ни тени усмешки. Ли медленно тянется к его горлу. Не чтобы задушить. Не чтобы прижать. Просто — почувствовать пульс. Такт. Удар. И снова — пульс. Нам Гю подаётся вперёд. Горло — открытое. Белое. Уязвимое. Слишком доверчиво. Слишком правильно. Слишком… его. Тот касается губами ключицы. Ниже. Не целует — дышит. И дыхание горячее, чем надо. Слишком близко. Слишком честно. — Скажи, что мне пора остановиться, — просит Ли. Тихо. Почти глухо. — Если скажу — ты послушаешь? — Нет. — Тогда не трать время. И он действительно не тратит. Руки скользят по его рёбрам. Вниз, под пояс. Одна — держит. Вторая — исследует. Нам Гю чуть выгибается. Губы приоткрыты. Он не говорит — но будто бы молится. Не богам. Ему. Всё остальное происходит медленно. Почти священно. Пальцы, что расстёгивают ремень. Язык, что касается линии бедра. И тот самый взгляд — снизу вверх, от которого у Нам Гю трясутся пальцы на краю ванны. Он тянется к его затылку. Пальцы в волосах. Направляет. Без насилия , но с такой настойчивостью, что воздух в ванной густеет, как сироп. Мён касается губами его кожи — чуть ниже пояса. Чуть ниже пульса. Плавно. Осторожно. Но под кожей — уже пожар. И оба это знают. Его губы — горячие. Язык — колкий. Он не торопился. Не был груб. Но был точен. Нам Гю выдыхает, запрокидывая голову к потолку. Дыхание — резкое. Обрывистое. Ли работает медленно. Словно пробует на вкус свою территорию. И в этот момент  Гю — не герой, не хищник, не тот, кто смеётся в лицо смерти. Он — просто дрожащий мальчишка с прикушенной губой и руками, сжимающими чужие плечи. — Блядь… — срывается с его горла. Низко. Почти стон. Мен Ги поднимает взгляд. Их глаза встречаются. И в этом взгляде — всё: ярость, нежность, ревность, желание, собственничество. И когда Нам Гю наконец тихо выдыхает его имя — Ли только ухмыляется. И, не поднимаясь, шепчет: — Скажи это ещё раз. Мен Ги двигался медленно, как будто собирал каждую секунду, чтоб потом растворить её в себе. Парень не спеша отстранился, губы тянулись к шее, оставляя следы — как метки на территории, после чего, отстраняясь, он подошёл к зеркалу. Пальцы всё ещё дрожали, будто нервы отстукивали остатки того ритма, что только что бушевал между ними. Вода из крана — кап-кап — как будто насмехалась: «думаешь, охладеешь?» Не-а. Нам Гю всё ещё сидел на краю ванны, но уже с другим лицом. Взгляд у него был хищный. На губах — полуулыбка. На щеках — тепло. А в теле — потребность. И в ней не было нежности. В ней был голод. — Обернись, — тихо. Но там не просьба. Там приговор. Мен Ги медленно разворачивается, но, кажется, он знал. Знал, чем это закончится.  Гю встаёт, подходит. Его шаги , как приближение чего-то тёплого и необратимого. Его ладони — цепкие. Не спрашивают. Не тянутся. Хватают. Он прижимает Ли к зеркалу. Лоб — к стеклу. Дыхание — в ухо. — Теперь моя очередь, — хрипло. Так, что по коже — мурашки. Так, что внутри — всё сжимается и просит ещё. Мен Ги хочет выдать что-то колкое, сказать: «рано радуешься» или «размечтался», но губы второго уже у шеи. Он кусает, рвёт кожу, оставляя метки — не просто знаки, а клеймо, от которого не сбежать. Мен чувствует, как кровь в жилах вспыхивает, как каждая клетка кричит и одновременно дрожит. Воздух в ванной тяжёлый, смешанный с запахом горячей кожи и горьковатого металла — запаха крови и страсти. Гю шепчет в ухо — низко, будто звук ржавого лезвия: — Забудь всё, кроме того, что я сделаю с тобой. И Мен Ги ловит каждое слово, как спасительную каплю. Руки дерзко соскальзывают ниже, цепляясь за бёдра, поднимают его чуть выше — и Ли теряет опору. И не хочет её вернуть. Гю скользит пальцами по его коже. Будто читает священное писание — наизусть. Он быстрыми движениями снимает с парня ненужную футболку. Губы касаются плеча. Потом — шеи. Потом — мочки уха. И он шепчет: — Знаешь, как ты срываешь мне крышу? И не даёт ответить. Потому что сам знает. Потому что сейчас это не про слова. А про то, как он входит в него. Не сразу. Не резко. А с той самой чертовски горькой нежностью, которую даже враги не могут не чувствовать. Тело Мен Ги прогибается. Чуть. Но он держит стойку, будто гордость важнее. Будто не даст ему удовольствия видеть, как он тает. А потом Нам Гю толкается глубже — и весь этот фасад рушится. В зеркале Мён видит себя — вспотевший, прикусанная губа, шея в засосах. А за спиной — он. Этот бешеный, отбитый. Вжимающийся, врывающийся, будто бы не трахает, а мстит. Движения Нам Гю — резкие, порывистые, будто каждый жест — вызов, обещание и приговор одновременно. Воздух наполняется рывками дыхания, короткими стонами и тем, что не нуждается в словах. — Забираю тебя без остатка, — хрипло шепчет он. И в этом не просто угроза. Святая клятва. Ли пытается что-то сказать, но язык не слушается. Вместо слов — только стоны, срывающиеся с губ. Отражение в зеркале трясётся. Не от страха. От темпа. Их движения сбиваются, как сердце после сильного удара. Грубые. Резкие. Но будто идеально отлаженные. И в конце — они оба сгорают. Громко. Разбрызгивая всё то, что копилось неделями: ревность, собственничество, зависимость. Как будто, если не взорваться сейчас — кто-то умрёт. Мен Ги сжимает край раковины. Пальцы побелели. Губы — дрожат. А Нам Гю остаётся внутри. Ещё мгновение. Чтоб запомнить. Чтоб зафиксировать: это было. Он наклоняется к его уху и говорит хрипло: — Теперь скажи, кто тебя ещё так держал. Молчи. Я знаю. Никто. И Мен Ги не отвечает. Потому что не может. Потому что согласен.