Flagellare

Бессмыслен твой крик; проклятье свободы.

Сколь много грехов смоют

алую воду?..

Поступкам благим

плата - жадность и горе.

Как сможешь взглянуть

на кровавую воду?..

© Grandson, "Blood // Water"

1979 год. Пальцы. Задумчиво он глядит на крохотный кусочек ногтя перед самым своим носом, зажав свободную фалангу в щели между ртом и зубами. Лицо сосредоточено. Ноги - крест-накрест. Челюсти смыкают друг друга крепче, и вот уже глотку наполняет металлический привкус альдегида. Виктор понятия не имеет, почему вдруг кровь так похожа на железо: он просто лизнул как-то фонарный столб по дороге из досугового центра для детей госслужащих Готэма... Ощущение было точь-в-точь, как от прокушенной резко кожи. Провести логическую цепочку не составило потом никакого труда. Брови сурово хмурятся. Значило ли это, что он был сделан из металла? Может, он какой-нибудь там киборг? Или компьютер? Это бы многое объясняло. Молочные резцы рвут не менее же молочную плоть. На пальце - восьмом, между прочим, по счёту; он уже знает немножечко цифр - лохматятся края раны. Зрачок скачет туда-сюда, с исконно наивным любопытством вычленяя малейшие детали на белоснежном покрове полотен: красный сок. Кожа. Точки клыков. Всё такое крохотное... Мелкое-мелкое. Миниатюрное, он бы даже сказал, если бы знал уже это слово. Виктор ещё не знает, что очень скоро первое, как и второе, сменится шкуркой куда более жёсткой, чем нежная травоядная припухлость - но пока что ему достаточно и этого. Пока Виктор не знает о существовании хищников, трупоедов и прочих обитателей животного (не только) мира. Однако он абсолютно точно может сказать хоть сейчас, что не собирается всю свою жизнь клевать зёрнышки... Это было бы преступлением по отношению к его мощной челюсти. Краем уха он слышит возмущённый крик взрослого - и с каждой секундой приближения в его маленьком оазисе спокойствия всё неспокойнее. Он не понимает, что сделал не так. Безразличный к воплям, Виктор продолжает изгрызать кровоточащую кожу.

***

1984 год. Ладони. Виктор любил клуб "Sunglasses". Там было всё, что требовалось для саморазвития подрастающих поколений: мелки. Раскраски. Блёстки. Ножницы. Цветные, гофрированные, бархатистые бумажки, из которых он со всем присущим себе старанием вырезал пятиконечные звёзды на рождественскую аппликацию. Тыкать в осточертевшие листочки ручкой было уже неинтересно - а потому он перешёл к новой форме самопознания. Ножницы в ловких пальцах порхают почти так же изящно, как лезвие при нарезке тостов с его любимым сыром "Шамбертен". Ничего сложного: правило трёх «П», как называл это про себя Виктор. Проткнуть. Подцепить. Потянуть. Миг - и острие, будто бы случайно, режет уже отнюдь не бумагу. Всего одно движенье, такое плавное и мягкое, отделяет его аппликацию от нового элемента декора. То тут, то там вспыхивают багрянцем кругляши ёлочных шариков - пока в горле зреет какое-то странное чувство прекрасного. Растормошить апатичный комок нервов нелегко, и Зсасз приподнимает едва-едва губы в улыбке: ему это удалось. Импульсы бегут быстро-быстро, опаляя волокна рубцами. Тепло. Жарко? Завидев приближение учителей, он быстро убирает лезвие в карман. Виктор научился быть аккуратнее.

***

1987 год. Кулаки. Ещё. Ещё-ещё-ещё. Е. Щ. Ё. Удары носят не хаотичный, но чётко выверенный характер - хоть это ни капли и не утешает страдающий разум, фырчит про себя Виктор. Но его это не останавливает. Стена перед ним не меняется ни капли, но он, чёрт побери, кожей чувствует на себе её гребаную издёвку. Он даже не оборачивается, когда слышит за спиной ироническое покашливание: он просто обязан выбить из этой стены всё дерьмо. "Хэдхантер"-дери-в-зад-это-прозвище Вэндалл никогда не утруждал себя хотя бы банальным приветствием. Сплюнув за край раковины комок чего-то липковато-жёлтого, его школьный товарищ окидывает его пристально вниманием. Тот по какой-то загадочной причине продолжал звать себя "охотником за головами"; по мнению Зсасза, звучало ужасно по-идиотски - но кто он такой, чтобы рушить мечты друга о криминальной карьере в Готэме?.. В конце концов, не ему судить о странностях окружающих людей... Зсасз продолжает сдирать с костяшек верхние слои кожи, не обращая внимания на человека у противоположного рядка писсуаров. Вдоволь насладившись зрелищем избиения, Вэндалл решает наконец подать голос: —Всё членовредительствуешь? Зсасз пожимает плечами. Мозг лишь немного дерёт пыткой застоя: —Скучно. А затем, с легким скепсисом покосившись на приятеля: —Ты должен быть на занятии. —Ты тоже. Ему в лицо радостно скалятся; Виктор отвечает тем же - тут же, однако, возвращаясь к прерванному занятию. Но его снова стремятся отвлечь. —Недоумки из "Восьмой Готэм-сити" хотят устроить нам сходку стенка на стенку. Придёшь, Виктор? — Вэндалл опирается широкой спиной о косяк. Поглядывает с любопытством на него, — Не каждый день удаётся заполучить себе такого чокнутого придурка. Они за тебя передраться готовы. —Посмотрим, — раздраженный кивок; Виктор стреляет недовольством в сторону знакомого: тот отвлекает его от интимного процесса самолюбования. Костяшки саднит сбитой со всех слоёв кожей, но он продолжает свою экзекуцию, пока кафель не окрашивается наконец алым. Густой, красный сок - только тогда Зсасз наконец ощущает нечто, похожее на удовлетворение; что-то, что покалывало где-то за рёбрами грудной клетки, опускаясь всё ниже - ниже, вдоль таза к самым его диафрагмальным мышцам... Аккуратно свёрнутая комочком салфетка протирает стену от липких следов разрядки. Немного не тех, правда, которые обычно можно было разглядеть в мужском туалете.

***

1990 год. Запястья. Когда он чиркает серой о фосфор, спичечный коробок в руках чуть не выскальзывает от напряжения. Зажав его между средним и указательным пальцами, он тщетно старается уловить хоть что-то чёткое - не замечая, впрочем, каких-либо особенных изменений. Лишь ногти темнеют от копоти; это совершенно не то, что ему нужно. Виктор всё равно не сдаётся. Прикосновение подожженой головки о тыльную сторону ладони - как укус насекомого. Шершня, может быть, или осы... Только опаснее. Ну, если не брать в расчёт какую-нибудь аллергию, конечно?.. Отстранённо Виктор прикидывает, может ли быть аутоиммунная реакция на собственную же кровь. Огонь от спички уже ест заживо плоть, она пузырится и воняет сожжённым мясом, горелая до верхних слоёв эпителия, а Зсасз так и не удовлетворен получившимся результатом. Поэтому в дело идет раскалённый нож. Проглатывая дичайший крик, Виктор дышит быстро-быстро. Тяжко, со скулежом и хныканьем сдерживая дрожь в кончиках пальцев - пока на руке в это время расцветает багряный цветок. То, что надо. Глядя, как чернеет по краям лезвие его личной игрушки, он переводит взгляд на обожённую кисть. Они уже не пытались его останавливать. Только старались не глядеть лишний раз на прикрытые рубашкой руки, пряча бегающие свои с придурью глазёнки - будто он был тут среди них единственной паршивой овцой. Но Виктор прекрасно знает, что это не так. В месте, полном фриков и безумцев, он не занимал даже десятую долю вакханалии.

***

1992 год. Лопатки. Подошвы ботинок гулко стучат по брусчатке из гетто. Пускай его семья (в определённой степени) была аристократами, это ничуть не помогало в развеивании скуки. Наоборот, кривит лицо Виктор - тщетная статусность была полезна лишь в вопросах денег. Если б не они, не видать ему казино и прекраснейших клубов... Плюсы обеспеченных родственников. Хоть и не настолько, как семейка чёртовых Уэйнов. Особенно теперь, когда придурки вот-вот ждут пополнение. "Марта Уэйн ожидает ребёнка", "Счастье четы филантропов: трагедия или благо?", "Неожиданный элемент в семейном наследии"... Зсасза чертовски тошнило от заголовков в жёлтой прессе; он уже почти ненавидит этого неродившегося мажора. И сейчас, только чтоб сбежать от этого дерьма хоть на минуту, он неспешно прогуливается по одному из самых криминальных районов Готэма. В Нэрроуз, по мнению Виктора, всегда было довольно-таки неплохо; во всяком случае, если не обращать внимание на полумертвые тела наркоманов, одухотворённым взглядом уставившихся в небо. С капающей изо рта слюной и слизью, кажется. Зсасз не очень уверен. У него нет особого желания подходить ближе, чтобы рассмотреть. Зато он с удовольствием подходит ближе к неприметному зданию в подвале какой-то подсобки, сокрытой настолько, насколько это вообще возможно. Кому надо, знал об этом месте и без того... Там, по его представлениям, обитали настоящие творцы; или просто охочие до денег барыги? Неважно. Там, в этой подсобке четыре на двенадцать, день и ночь добровольцы увечили собственные тела на потеху толпе - а после, довольные, пропивали заработанное в доках Норт-Готэм. Виктор, по правде сказать, был очень и очень заинтересован. Лишь один вопрос волновал беспокойное сознание... Они действительно делают бабки на собственной боли?.. Виктор заходит. Виктор просто обязан прощупать любознательным своим носом, какие там происходят непотребства; иначе какой он, нахрен, после этого исследователь? Ожидания его не обманывают: кровь и вонь человечьего пота. Переплетение, давка тел, растянутые на современных дыбах добровольцы. Крики и вой толпы. Десятки размытых от психотропов лиц, пришедших поглазеть на человеческую агонию. В каморке тесно - но не настолько тесно, как в закутке у служебного входа, куда организаторы уходили зализывать алые раны до начала своего нового шоу. Он и сам не знает, на кой чёрт туда полез... Праздное любопытство, может быть. А Виктор обычно привык его удовлетворять - с усмешкой несётся мысль, едва рука сама по себе тянется к закулисному помещению. В тот самый миг, как он толкает небрежно дверь, чуткого слуха достигает яростный рык: —Твою мать! Обращен он, впрочем, не ему - очевидно. Сотрудники перекидывались едкими фразами между собой. Зсасз ненароком прислушивается: что-то об инфекции, клинике и невышедшем на работу актёре, просиравшем зарплату в отделении для паллиативной помощи. Ничего интересного, он думает. Технические неприятности. В любой конторе бывает - он знает, потому что к его отцу тоже частенько не выходят на работу рабочие. —Нужна замена. Или мы в заднице, — мрачно подытоживает женский голос с типичной хрипотцой курильщика. Виктор настолько заворожен этим бархатистым рычанием, что не замечает, как подошва ботинка едет куда-то вбок, в сторону не очень крепких дощечек ступеней. Треск еле слышим - но в каморке всё равно притихают. Плохо. Наверное. Его выдаёт чересчур резкий вздох; нога от такой неожиданности соскальзывает окончательно - и он разом вдруг оказывается посередине проёма, насторожённый и любопытный. Четыре пары глаз в подсобном помещении смотрят ему прямо в лицо. В него... Или, возможно, в шрамы на всей поверхности его цепких рук. Странно. Он же скрыл следы своих развлечений. Или нет. Окинув его с ног до головы пристальным взглядом, говорившая медленно поднимается с места. —Хорошая... Новость... Ребята. Одна из девчонок усмехается. —У нас только что появился доброволец. Которому мы заплатим часть выручки - если только он не побоится выйти и показать этим придуркам, что значит настоящее веселье. Если этот "кто-то", разумеется, знает, что значит "настоящее" веселье... —Я?.. Зсасз с удивлением поглядывает на работников. Открывает было рот, чтобы очередной насмешкой спустить кровавых предпринимателей с небес на землю - но внезапно для себя же его прикрывает. ...чем чёрт не шутит. В конце концов, ублюдки посмели взять его на слабо; его, Засза! Он не может этого просто так оставить. Полчаса спустя Виктор уже на сцене, голый по пояс и обмазанный для лучшей зрелищности какой-то блестящей штукой с синтетическим запахом керосина. —Леди и джентльмены! Он едва морщится от орущего микрофона. Полуподвальный конферансье - девчонка с дешёво покрашенными в синий патлами; не больше шестнадцати, плюс-минус полгода - одобрительно ухмыляется: —К сожалению, наш с вами лучший Гладиатор ушел... В... Незапланированный отпуск, — толпа взрывается разочарованным свистом. Крашеная вздымает вверх руки, — Без паники! Народ хотел хлеба и зрелищ - народ получит хлеба и зрелищ! Всё для наших любимых - вы слышите, ЛЮБИМЫХ!.. - клиентов! Ведущая делает глубокий вдох. —Сегодня его заменит специально приглашённый гость... Зсасз морщится от ярко-неоновых вспышек света. —"ИСТЯЗАТЕЛЬ"! Всё то время, пока Виктору протыкают крючьями кожу на лопатках, он думает лишь о том, как пафосно звучит представленный девчонкой псевдоним. Впрочем - не то чтобы он сильно против. Зсасз и сам несколько удивлён такой вот своей толерантности. В памяти всполохами мелькают картинки из детской энциклопедии по истории: кровавые, монументальные дворцы Древнего Рима. Колизей. Зеваки, что пришли поглядеть на чужое страдание. Какая-то часть его даже жалеет, что традиция канула в небытие. Крюки наконец прицеплены за лопаточную зону. Тело ноет, сигнализируя о приближающейся опасности - Виктор, впрочем, предполагает, что это только начало. Представление не было бы представлением, если бы дело ограничилось всего лишь протыканием. Когда импульсы нервных клеток долбят ему сквозь мозг прямо в ганглии, в глазах словно пляшут вспышки. Виктор контролирует дыхание. Механизм, приводящий в действие поднятие наверх крюков, постепенно приходит в готовность. Туша натягивается на канатах как пакет с сырым мясом, и минуту спустя он уже возвышается над ордой из глазеющих лиц: спокойный и отстранённый. Ткань влажно трещит под весом всей массы; так, что сердце само собой делает два резких скачка к горлу. Напрасно, впрочем - он ведь точно знает, что ничего у него там не порвётся. Кожа, меланхолично размышляет Виктор, повиснув мешочком на тросе, являет собой невероятно гибкий субстрат. Эластичный, он бы даже сказал - не жёсткий, как шкура у хордовых животных, и уж точно не огрубевший подобно рептильим чушуйкам - однако пластичный до безобразия. Именно поэтому такие вещи в принципе были возможны без особенных последствий для жизни и здоровья. Главное - верно распределить центр тяжести. И, по возможности, не дёргаться, думает Зсасз, морщась от ощутимого чувства дискомфорта внизу живота. Краем глаза он видит, как какого-то актёра подцепляют железками к латеральной области коленей. Вот это уже должно быть более болезненно - задумчивая мысль; возле коленных суставов много нервных окончаний. Он его почти уважает. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он начинает вполголоса напевать под нос звучавшую из динамиков "Smooth criminal" от непревзойденного короля поп-музыки. Как бы он ни старался, но сдержать смех от такой (он подозревает, намеренной) иронии ну просто невозможно - отчего зрители в узком подвале разражаются восторженными криками. Наверное, он им понравился. Зсасз, во всяком случае, этому вовсе бы не удивился. Чуть подавшись вперёд, он раскачивается легонько на тросе - и вой, этот протяжный и долгий восторг, опаляет сознание радостью. ...через семь минут бесцельного висения он уже в знакомой подсобке, лежит животом вниз и терпит обработку ранок хлоргексидином. Девушки за полчаса бичеваний стали уже практически как родные. —Люди правда готовы платить за это деньги?.. — Виктор уточняет, наблюдая со своей кушетки за избиением мазохистского добровольца на крючьях. Одна из сотрудниц хмыкает. —Ещё какие. Куча шпаны. Садюги, наркоманы, психопаты... Мне плевать, пока у них есть зелень. Зажав в зубах ватный тампон с атисептиком, со знанием дела она обрабатывает собственные раны от шипов, ворча от неприятной боли. Зсасз приподнимает бровь; не унизить - поддразнить: —Я могу сделать то же бесплатно. —Не смей рушить нам бизнес! — ему в лицо летит окровавленная ватка. Девушка натягивает на тело бюсгалтер, прикрывая кровоточащие бинты. Ее подруга настроена менее категорично: —Отлично. Так и запишем: Виктору его долю не платить. —Тушé, — хрипловатый смех. Прикрыв изнеженно веки, он целиком и полностью отдаётся во власть умиротворения тёплой подсобки. Почти как дома.

***

1995 год. Грудная клетка. Виктор груб и напорист. Он хватает за горло и силой заставляет заглянуть себе в рыбьи-пустые-блёклые глаза. Виктор нежен и обходителен. Он галантно склоняет голову и не двинется с места, пока не получит прямое дозволение прикоснуться к святая святых. Виктор готов заняться сексом хоть с мужчиной, хоть с женщиной, ибо причиндалы между ног не интересовали его абсолютно никогда. Разве что индивидуальный к ним подход - но этому вполне можно было научиться по ходу дела, вырвав тем самым для себя едкое, нескончаемое удовольствие. Виктор может быть кем угодно и с кем угодно, если от этого зависело то, как много он сможет получить желаемого. Достаточно было просто попросить. Другой вопрос, жмет плечами Зсасз, что иногда ничего из этого он просто не хотел. Какая-то из его новых знакомых с западной Готэм-сити раздраженно закатывает белки глаз назад. Лёжа рядом с ним на кровати, ленивая и прекрасная бестия - мягкая кожа на батистовых простынях. —Да ладно, — она стонет, пряча гримасу в стакане с двадцатиградусным мартини, — Ты же знаешь анатомию. Ты можешь доставить удовольствие, гребаный ты извращенец... —Могу. Прищуренный взгляд. —Но не хочу, — он пожимает плечами. Оторвав глаза от стакана с напитком, смотрит с насмешкой на призывно обнажённые плечи; издёвка чересчур очевидна: —Найди себе другой источник боли. Я не бесплатная садистская сила. —Ты невыносим, Зсасз, — ему в лицо выдыхают. Виктор не обращает внимания: он занят кое-чем поинтересней. Проведя плашмя лезвием по ключице, рука с ножом отпечатывает там свой красный след. Пальцы обхватывают основание члена: не зря же он тут сидит раздетый. Надо пользоваться моментом, хмыкает Виктор, царапая кончиком ногтя чувствительную плоть. Его спутница вечера расягивает длинные ноги с пролежью вен вдоль кровати. Глаза полуприкрыты от неги жутко-широкого зрачка изнутри; откинувшись на подушки, она лениво замечает: —Мне нравится твоя харизма, "плохой парень". "Спасибо. Это психическое расстройство", — почти ухмыляется Виктор. Но в последний момент прикусывает язык, вместо этого перехватывая рукоять в ловких своих пальцах поудобнее. Стабильность - оплот здравомыслия в бушующей стихии энтропоса. Виктор считает, что самое время уходить с тонущего корабля.

***

1997 год. Торс. "Двадцать..." Осечка. Остриё соскальзывает с намеченной ямки. Виктор пытается снова. "Два-а-ад... цать..." Бархатный отблеск на полу. "...четыре." Со свистом втягивая через нос воздух, он успокаивает бьющееся в экстазе сердце. Осталось всего каких-то пара штук до круглой циферки - чему Зсасз, откровенно говоря, прямо-таки несказанно рад. Доводить что-то до закономерной точки - всегда приятно. Даже если это предел его собственного тела. Отметки на коже за все то время, что он этим занимается, стали гораздо отчётливей; и даже, он не побоится этого слова, симпатичней. В Блэкгейте вообще было мало удовольствий. И заточку там не спрячешь - огорчённая мысль; не зря все-таки лучшая тюрьма в городе. Но у Зсасза припасено кое-что получше. Осколок стекляшки, прозрачный и наполненный невыразимой мощью, поблёскивает вблизи оттенками синего. Умение обращаться с разного рода оружием впиталось ему в кровь на уровне генетики. Во всяком случае, когда он прирезал вместо себя напавшего на него бандита у пристани, это сыграло ему даже на руку. Виктор, вообще-то, и без того собирался тогда застрелиться - это ж надо было умудриться, проиграть все семейное состояние в чертовы карты?.. - но потом передумал. Не сам, в принципе. Но значения это уже не имеет, меланхолически думает Зсасз, водя своим осколком туда-сюда по рёберным выступам. От этого его незапланированного круиза по Стиксу и без того странные шестерёнки внутри черепной коробки стали работать ещё загадочней... Что, в какой-то степени, ознаменовало рождение доселе невиданного Готэмом чудовища. Виктор, в общем-то, и не против. Его монстрик был ручным, цепным и покладистым; если не забывать его вовремя кормить, разумеется. В паре метров от его камеры раздаются шаги, и хриплый голос портит его интимный момент единения: —Эй, ты! Садо-мазо! — охранник ухмыляется; скалит свои неровные зубы, — К тебе посетитель. Виктору не особенно интересно. Он не делает попыток встать. Не глядит вверх. Он не обращает внимание на дорогущие туфли даже тогда, когда те останавливаются перед самым его носом - прежде чем низкий голос рвёт железá тишины. —Меня зовут Кармайн Фальконе. Шаг вглубь камеры. Сильный шаг. Уверенный. Как и весь человек в целом, с некоторым удивлением мелькает мысль: —Ты так молод для узника. Пристальный взгляд. —...слишком молод. Осколок забыт в слабо зажатых пальцах. Виктор смотрит.

***

1999 год. Реалии. Растерянный, он постукивает пяткой по полу. —Я не понимаю, дон. Фальконе вздыхает. —Я ни к чему тебя не принуждаю, Виктор. Просто дружественный совет, если угодно. Звуки хозяйского голоса разносят шум всё отчетливей. Зсасз навостряет уши. —Готовность отдать самого себя во имя цели... Это похвально, — на него в упор глядят пристальными иголками, — Но любому человеку иногда требуется помощь. Что, если тебе нужно будет прикрытие? С усмешкой Виктор пожимает плечами. —Я не нуждаюсь в прикрытии. Я сам по себе, босс. Если бы Виктор не знал дона лучше, решил бы, что тот настроен скептически. Не так сильно, впрочем, сколько просто для демонстрации беспокойства. Дон с тихим хрипом вздыхает: —У меня нет времени на лекции о трудовой безопасности. Ступай, Зсасз. Но подумай над моими словами. Развернувшись на дорогущем своём кресле к окну, ему утомлённо машут рукой - Виктор, впрочем, уверен, что дело не в нём и не в его строптивости. Босс просто устал: шутка ли, денно и нощно удерживать под каблуком целый город... Преклонив почтительно голову, наёмник выскальзывает за дверь. И бредёт по ярко-неоновым улицам, глубоко погружённый в собственные раздумья. Зачем ему напарники? Он же наёмный убийца, — недоумевает про себя Зсасз; у них нет товарищества. Так же, как нет команд, званий и титулов, коими можно щегольнуть в баре, как шоколадной медалькой с детского конкурса талантов. Он сомневается, что ему нужно хоть что-то из этого. Взгляд натыкается на какую-то неоновую вывеску из промоушен-ада. Грудь вдруг покалывает то предчувствие, какое было у Засза лишь тогда, когда какая-то вещь не давала ему покоя изнутри полушарий: он ненавидел эту ментальную щекотку, но поделать ничего не мог. Может быть... Не исключено всё же, что дон Фальконе был прав. Как всегда. Он всегда говорил довольно здравые вещи, грустно думает Виктор, пнув камешек на асфальте брусчатки. Мысли его начальства всегда выбивались из общего ряда дерьма, что ежедневно пихали ему в мозг идиоты... Так что вот это было другое. Умные мысли. Здравые. Такие, какие ему не снились и за десятилетия беспечно прожитой жизни. Неделю спустя он уже стоит на пороге подвального клуба в полуразрушенном районе Нэрроуз и наблюдает за подготовкой к очередному сеансу страданий. —Предлагаешь подработку трупами? — одна из девушек усмехается; Кейл? Виктор не уверен. Он плохо запомнил их имена, — Не обижайся - но нам и так нормуль. Не очень хочется рисковать шеями ради бабок со смертельным исходом. Крючки, продезинфицированные и (почти) вымытые, разложены на подносе из ближайшей фастфудной. Валери сметает их одним ловким движением, прежде чем начать пристраивать к собственным отверстиям на коже: с поистине деловой хваткой мясницкого атташе. Понаблюдав за манипуляциями ещё какое-то время, Виктор хрустит шеей. —У вас есть потенциал. Так вы заработаете куда больше, чем дурацким кровавым шоу. Зсасз глядит в потолок: к нему ниткой паучьих фиброинов прилипла муха. —Я предлагаю вам будущее, — равнодушный рывок плечом. Сотрудницы переглядываются. Третья - Джек? возможно - облокачивается на барную стойку: —А что с Патриком? Его не возьмём? Нахмурив брови, Виктор припоминает тщедушного паренька с бледным от омертвения лицом. В тот раз, кажется, он даже не смог пройтись без головокружения по сцене - а ведь крови было-то всего с полрюмки. Он дёргает головой: —Нет. Слишком слабенький. Оперевшись спиной о косяк жёсткой дверцы, он терпеливо ждет вердикта. Скептически Кейл обводит взглядом присутствующих, в сомнении - но Зсасз уже видит, как блестят в тёмных зрачках номиналы купюр. —Хрен с вами, — она машет рукой. Крючья отброшены в сторону, — Но если нас всех там убьют, я явлюсь к тебе привидением первая. Усмехаясь во все свои тридцать два, Виктор с удовольствием пожимает протянутую руку: сделка прошла успешно. И у него только что, кажется, появилась своя команда. Ну, почти, во всяком случае. Осталось только понять, что с ними со всеми делать... Ему не требовалось много. Человек пять, не больше; может быть, шесть. Большее количество людей невероятно тяжело контролировать, и Виктору совершенно не хочется тратить на это остаток своего свободного времени. Как он тогда, черт возьми, будет наслаждаться любимым молочным коктейлем?.. А пепперони? Когда вообще успевать пожинать плоды собственных трудов, если тебе каждую минуту надо следить за оравой из нуждающихся в чём-то садистов?.. Он кивает четырём девочкам у входа. Вэндалл ждет его там же, внизу; когда он сказал школьному приятелю, что собирает команду убийц - в том числе - со смертельно-опасными девушками на байках, на другом конце провода чем-то явственно поперхнулись. "Надо было сразу предупреждать. С таких вещей начинать надо", — пробормотали ему тогда в трубку. И сбросили звонок, не дожидаясь, пока Виктор ответит на ёмкое "буду в десять". Зсасз усмехается. Возможно, мысль о напарниках действительно была не самой плохой.

***

2005 год. Мозг. —Здрасьте! Вы как раз вовремя. Готэмский Собор Святой Софии дрожит от потенциала энергий в их пистолетах. Напрасно, хмыкает Зсасз. Им было сказано не "убить": запугать. Простое, незамысловатое действие, призванное укрепить позиции мэра в среде проповедствующих придурков. Но Джим-то об этом не знает. Поэтому Виктор может позволить себе немножко расслабиться. —Чаю? Кофе? По зубам? Он ухмыляется, рвёт изнутри губы в диком-диком восторге. Человек делает шаг вперёд: —Стой. Не нужно насилия. Мы можем просто поговорить, — голос, в самой дряной прослойке которого застрял комок нервов, так глубоко упихиваемый даже самим Джимом. Так ло-о-овко. Лениво наёмник замечает, что тот бессовестно тянет время до приезда подкрепления - но он готов подыграть ещё чуть-чуть. В Готэме временами бывало просто убийственно скучно. Кровь из прокушенной губы льётся под воротник. Виктор почти не чувствует боли: привычка. —Опя-я-ять двадцать пять... — он протягивает томно, слизнув красный сок с бесцветной поверхности тканей. Только кровь могла придать им хоть какой-то оттенок, заменяя собой то, что не смогли сделать процессы внутри организма. —Опять эти разговоры вместо привычной резни. Учти, что мне нравится только достойные шоу. Человек перед ним даже не дрогнул под его рыбьим взглядом. За это Виктор его и уважает. —Вели своим людям опустить оружие. Виктор оглядывается назад. Там, возле кабинки исповедален, одна из девочек красноречиво демонстрирует служителю закона средний палец. Он хмыкает. —Не, — ленивый зевок, — Извини, Джим. Бесполезняк. Мои люди крайне своевольны. В каком-то странном, компромиссном смирении Гордон прикрывает глаза. Его бессменный напарник, правда, не так терпелив: —Конечно, твою мать! С таким-то, нахрен, лидером! Джим. — Буллок хорохорится, изо всех сил делая вид, будто яйца у него из стали, а мозги из кремня, — Как бы ты описал Виктора? —Виктор Зсасз. Одержимый болью маньяк и садист, — Гордон не отводит напряжённого взгляда от убийцы. Или, может быть, не столько от него самого - сколько от ручной малышки десятого калибра в его руках. Зсасз не уверен. Ну и пусть. —Ого. Столько комплиментов. Да у меня сегодня прям День Рождения... Будут ещё подарки, ребята? Широко-широко ухмыляясь, он кивает двум девочкам у выхода: —Леди? —Ты ушибленный на голову хуй. Отбитыш, — смуглая Валери с издёвкой кидает ему пачку патронов, прежде чем направить ствол прямиком в черепа копов. —Абсолютный, — довольно поддакивает справа Джек. Виктор чуть прыскает. С преувеличенным вздохом он разводит в стороны руками: —Можно было написать все то же самое, но на открытке. Я бы оценил, — зубастый оскал. —Обойдешься. Мы прекрасно знаем, что у тебя юбилей только через полгода. Фыркнув, одна из девушек обустраивается на своих каблуках поудобней: чтобы было, от чего оттолкнуться в момент, когда что-то пойдёт не так, уверяется Виктор. Джим будто бы читает его чёртовы мысли. Напряжённый, делает знак приятелю - чтоб отошёл. Защитить он его хочет, серьёзно? — насмешливый оскал. Зсасз вздыхает. Так скучно. Всегда одно и то же. Снова разговоры, ленность и нелепые оправдания... Потому что Виктор знает, что Джимбо его изо всех своих полицейских сил старается избегать. Даже тогда, когда дон отошёл в конце концов от дел... Не боится - но опасается; здравое, логичное чувство. И, положа руку на сердце - он даже может вообразить, почему. Ну, так... В общих чертах. Наверное. —Эй, Джим, погляди! Мы не хотим бойни. Честно-пречестно. Я ведь... В некотором роде... Святой человек, — он складывает руки "домиком" на молитвенный манер, пока его девочки сзади потешаются лающими своими смешками, — Чего, по-твоему, мне следовало бы стыдиться?.. Джеймс не отвечает. Тогда, усмехаясь, Виктор решает добить сцену шуткой: —Мой грех всего лишь один. И он самый страшный. Веселье пропадает так же быстро, как просвистевшая следом за фразой пуля. —Моя совесть меня никогда не мучает. Лопнув, стекло на витрине церквушки разлетается сотней мелких осколков. Взведённый револьвер уже наведён на законников: двух метких пуль должно хватить. Поколебавшись, он замирает. У него (вроде как) не было приказа их убивать... По какой-то странной причине пингвинёнок Оззи не желал видеть череп надежды GSPD у себя над камином - и кто, чёрт побери, Зсасз такой, чтобы оспаривать господскую волю? Всего лишь оружие. Как пистолет; или нож, являющий собой продолжение руки того, кто по-настоящему им владеет. Язык ведёт по кромке губ. Рука опущена. Зсасз изящно спрыгивает со скамьи на кафедраль, прежде чем швырнуть световую гранату - а после, насвистывая, уже направляться прямиком за наградой к начальству. Едва он покидает полуразрушенную церковь, взрыв чего-то громкого оглушает перепонки. Упс. Ну, он думает - вряд ли потеря алтарей с пожертвованиями была настолько уж велика. Иначе босс не послал бы туда его. Любой, кто нанимал его личность хоть бы и раз в полгода, должен был знать о нем всего лишь три важных вещи: Человека по имени Виктор Зсасз бесполезно умолять о пощаде. "Моё имя - Виктор Зсасз," — издевательский реверанс, — "Я пришёл... За Джимом Гордоном." Человек по имени Виктор Зсасз не боится боли. "Приветик. Я здесь за Гилзином!" Человек по имени Виктор Зсасз готов со скептическим выражением в акульих своих глазах сделать то, чего не мог сделать никто в этом чертовом городе. "Все, кто покинут здание сейчас - останутся в живых." Он слабо хмурится. Ладно. Возможно, была ещё и четвёртая: Человеку по имени Виктор Зсасз безразлично, чью волю вершить - пока этот "кто-то" ему нравится. Облизывая губы от молочной пенки с поверхности коктейля, убийца прикидывает, стоит ли ему взять с собой надувную уточку в путешествие по Европе. Когда он возвращается после запланированого отпуска в Готэм, то застаёт там, правда, очередную анархию. Не то чтобы что-то новое - просто обычно относительный порядок в городе сохранялся как минимум пару месяцев, прежде чем сломаться под напором преступности. По крайней мере, так было до пингвинова восшествия на престол... Глядя на ломившуюся в особняк толпу бандитов, Зсасз придирчиво жуёт губами. Боже. А ведь он всего-то съездил на пару недель навестить бабулю. —Зачем вы отковыряли Вэндаллу глаз?.. — Виктор в недоумении; совсем немножко, — Он ведь хороший. Дурачок, правда, но на него можно было положиться... —"Хороший"?! Да этот мудак сбежал, как только запахло жареным! Чтоб я еще хоть раз поверил твоим представлениям о "порядочности", Зсасз!.. — нервно-истеричный выкрик. Виктор хмыкает. Даже несмотря на очевидный накал, он практически точно уверен, что проблема была вовсе не в "Хэдхантере". Правда-правда: не зря ведь он с ним так хорошо знается столько лет... Кем-кем, а трусом тот точно не был. Он никогда не станет общаться с жалкими полудурками. С извечным своим скептицизмом он закатывает далеко-далеко глаза: птичка снова нажила себе ещё одного врага. Нравится ему это, что ли? — озадаченная мысль. Может, Пингвин тоже что-то вроде мазохиста - просто в другой плоскости?.. Поразительно. Хоть Освальд и был асоциальным ублюдком, Виктор его решительно не понимал. Ну и пускай. Так даже интересней. Люди, размышляет Виктор, по природе своей отличаются друг от друга подобно снежинкам с их знаковой индивидуальностью... Что ж. Таких, как они с Кобблпотом, это тоже вполне касалось. Последний между тем уже с яростью впивается в него своими острыми зрачками: —Интересно, кто еще желает меня убить. Может быть, ты, Виктор?! — ему в лицо плюют едкой желчью. Странно, думает Виктор. Он опять ничегошеньки не понимает. Пингвины вроде не брызжут обычно ядом; это ж не змеи... Ну - он уверяется - Освальд был немного странным пингвином. Определённо. Он не силён в биологии, но предполагает, что пингвины и зонтики свои в глотку пихать никому не должны... А ещё резать головы семье, как виноград с сочных плантаций. И держать подле себя ледяной трофей своего любовника, положа руку на сердце, тоже. Встряхнув коротко головой, Виктор замечает: —Босс. Если бы я действительно захотел вас убить... Он с иронией приподнимает одну бровь. —...вы были бы уже мертвы. Он ни капельки не солгал: он ведь может. Небрежный, с любопытством он поглядывает на нахохлившуюся птичку. И... Думает. Очень резко и очень усиленно. Человек по имени Виктор Зсасз - не самый опасный из всех людей Готэма. Оружие в руке лежит как влитое. Но он работает на самых опасных людей Готэма. Именно поэтому человеку по имени Виктор Зсасз важно знать, как будут использовать его чудные навыки сильные мира сего в том, что они называли обычно "политической гонкой". Глядя, как подоспевший Гордон вновь пытается строить из себя героя, Виктор решает, что эта участь ненамного лучше его собственной. Во всяком случае, в перспективе. —Зря стараешься, Джимбо. "Двуличность - ужасный порок. Куда хуже круиза по Блэкгейту, mon cher", — почти вырывается сарказм. Он прекрасно знает, кто всё это время покрывал истинную убийцу Фальконе. Но Зсасз говорит другое. —Этот город навсегда будет принадлежать двинутым ребятам. Глумливый взгляд. —...как я, — он заканчивает с тугой, еле заметной ухмылкой в недрах иссиня-бледного лица. Гордон молчит. Напряжение, такое вязкое и с кучей мохнатых лап посередине, пробегает меж ними подобно чешуйнице. —Виктор! Где тебя, чёрт возьми, носит?! Мне тебя на привязи держать?.. Иди сюда НЕМЕДЛЕННО! Зсасз виновато оглядывается. —Уже иду, босс. Напоследок он изображает пантомиму удушения на эшафоте; когда ступни повешенного счастливца бьются ещё какое-то время в предсмертной, сумбурно-воющей горячке. "Ламбада висельника", так он её называет. Краткий миг экстаза. Затем - конвульсивная маска, и белизна крепких-крепких зубов сверкает на мгновение под выжигающим плоть солнцем. Шрамы на свободных участках тела заметнее, чем когда бы то ни было. Человек по имени Виктор Зсасз уходит, празднично выпрямив спину в демонстрации крайней расслабленности. Возможно - размышляет наёмник, пружинистым шагом проскакивая за Освальдом - возможно, в противостоянии пруступности и закона когда-нибудь и настанет закономерный конец... Но ему уже нет до этого никакущего дела. Человек по имени Виктор Зсасз отдает самого себя другому безвозвратно и с полным вниманием к делу. Не бесплатно, разумеется. В конце концов, с кем, как не с дьяволом, заключать сделку тогда, когда ни один ангел не может дать ему ничего стоящего?.. Ничего из того, что его бы по-настоящему удовлетворило. Виктор давным-давно продал всё, что только можно, во славу своему удовольствию. И его это полностью устраивает. Тиская в пальцах края рубцов на предплечьях, он спешит вслед за боссом.