о боге, котиках и карамели

До этого в диминой картине мира все было предельно просто. Так же, как было у его отца, у знакомых семьи, у старших курсов, у всех остальных людей на этой планете, за исключением, конечно, грешных людей, живущих неправильно. Под живущими неправильно понималось подавляющее большинство и, несмотря на большую и уважение к отцу, Дима так и не смог в Библии найти хоть одно упоминание того, что за синий цвет волос Бог будет гневаться на тебя сильнее, чем за насилие или грубость. Однако слова о том, что жена у будущего батюшки должна быть скромной и опрятной, запомнил. Карьера батюшки не светила ему еще два с лишним года, а теперь вообще, кажется, не светила, потому что случилось это. Это, на самом деле,  было не это, а этот. Назывался Толей, крутился около храма с таким видом, будто спереть что-то хочет и демонстративно курил прямо на территории. А на закономерный вопрос “какого хера в храме божьем?” (Дима прям так не сказал, но очень сильно подумал), пожал плечами. — Да расслабься. Она с карамелью. Толю с карамелью не выгнали, только пальцем пригрозили, хотя Дима точно видел, как тот достал электронку, стоило только настоятелю отойти. Вообще-то, Диму учили не вступать в конфликты с дураками и неверными, тем более не применять насилие к людям, но в случае с Толей ему все сильнее и сильнее хотелось на пару минут забыть отцовские наставления и поучить  дураков правилам приличия более радикальными способами. Да этот же даже выглядел как змий искуситель! И вел себя точно так же. — Не сверли меня взглядом, пошли пожрем. Или — Чаю нальешь? Или — Шоколадку будешь? Или тебя учили у посторонних дядей ничего не брать? Дима был выше его на голову и шире вдвое, но кажется Толя считал себя действительно бессмертным. Формально он что-то настраивал для церковного хора и вообще помогал с ремонтом храма, помогал, кстати, бесплатно, возможно поэтому его и не выгоняли за богохульство и непристойное поведение. Особенно непристойно он себя не вел, правда, Диме приходилось это признавать, но в этом вопросе он больше доверял отцу, который увидел Толю всего один раз и с тех пор ни  один семейный ужин не обходился без того, чтобы тот не начинал хмуриться и вспоминать едва ли не по алфавиту все грехи странного парня в бандане. Тоннели в ушах являлись особенно сильным грехом, чего Дима не очень понимал, но лишний раз не высовывался. Стоило ему один раз буркнуть себе под нос о том, что Толя, так-то, поет неплохо, хотя ни одной молитвы наверняка не знает (он не подслушивал, совсем нет, просто пришел к батюшке, а там этот Толя за этим вечно ломающимся пианино, ну, надо ведь было проконтролировать, чтобы он ничего не испортил), так отец еще час распинался о том, что если талант дан кому-то настолько ущербному, а ведь такой внешний вид есть сама суть ущербности, то Толя за него должен всю оставшуюся жизнь молиться, не поднимая головы. С мысли о том, что он и не против увидеть Толю на коленях, и началось падение вниз. Тогда Дима простоял перед иконой, кажется, несколько часов, но в пожелтевшем от времени лике Христа ничего не помогло ему получить ответ на вопрос, что с ним не так. Ни к матери, ни тем более к отцу с таким вопросом идти не стоило, единственный ответ, который он мог бы получить — это наставление искупить дурные мысли и хорошо, если бы папа не вспомнил другой простой способ напомнить заблудившемуся о правильном пути линейкой по рукам. Он не применял этот способ с того времени, как Дима стал одного с ним роста, но вряд ли у него нашлись бы другие слова. — Слушай, а у тебя девочка есть? — Толя, запомнивший, что  Диму всего передергивает, когда он курит в стенах храма, благоразумно спрятал под  в карман, когда снова пришел поговорить между работой. Скорее, доебаться, чем поговорить, но такие слова в священных стенах не говорят. – Как ее, мамочка? Матушка, во. Вам же положено жениться до всей этой фигни официальной или как? Или будешь целибат держать? Толю крайне мало интересовала религия в целом. Его семья вместе со всеми друзьями и дальними родственниками была довольно большой, так что какой-то конкретной веры ему не прививали, максимум — покрестили по настоянию бабушки. По настоянию еще какой-то бабушки хотели сделать хитан, но отец запретил. Да и здесь он тусил лишь потому что учеба закончилась, а знакомая очень просила разобраться с инструментами в храме, которым лет, кажется, было столько же. В процессе оказалось, что надо разобраться еще с полом и стенами, но в последнее время он словно нарочно затягивал процесс. Почему-то в инструкции “чего не нужно делать в церкви” не было сказано, как перестать пялиться на  местного почти-что-батюшку-по-пока-не-батюшку. Особенно в рясе. Вроде как это называлось рясой. — Не знаю, окажись я на месте Бога, то сделал бы всех людей с кошачьими ушами. И вообще сделал бы побольше кошек. — Куда больше? — Дима поставил на ступеньку еще один пластиковый контейнер с водой. Лето выдалось жарким  и все соседские бродяжки приходили сюда, чтобы полежать в тени и немного перекусить. Он не мог заставить себя прогнать их, а Толя ежедневно притаскивался с кошачьим кормом, самым дешевым, на какой хватало с подработки, но все равно исправно приходил. У Димы от этого теплело на душе. Пусть Толя и был маловерным и все равно служил причиной, по которой отец хоть раз в неделю начинал разглагольствовать об ущербности, но он все равно был приятнее многих местных бабок.  А еще у него глаза были красивые. Ни у одной знакомой Диме девушки не было таких глаз, хотя, может, все дело в том, что  ни в чьи глаза он так долго и пристально не смотрел. А может, потому что к глазам прилагался Толя, с улыбкой, смехом, тупыми шутками, тоннелями в ушах, кошачьим кормом, запахом карамели (Дима уже даже не морщился показательно, он поймал себя на мысли, что начинал скучать по этому запаху, когда проходил мимо кондитерских и кофеен, оборачивался, пытаясь высмотреть в потоке людей знакомую фигуру) и мелочами, которые постоянно таскал за собой в рюкзаке. Казалось, что он  в любой момент может сесть на первый попавшийся поезд и уехать куда-то далеко по билету в один конец. И Дима больше его не увидит. Толя, конечно, никуда не собирался, наоборот, стабильно приходил, перебирал какие-то доски и переговаривался с настоятелем касательно подгнившего старого крыльца, которое пора бы переложить, конечно, но на самом деле на этом же крыльце они сейчас и сидели, наблюдая за тощими котятами, которые несмело подходили к мисочке с едой. Здешняя Муська окотилась  прямо в кладовой и теперь ее дети исследовали мир и внутренний двор. — У кошек есть свой кошачий Бог, как думаешь? — Толя курил. В этот раз от него пахло не карамелью, а тяжелым сигаретным дымом. Да и выглядел он с утра так мрачно, что Дима не решился делать ему замечаний на этот счет. Хотя за последнее время он бы не посмел выгнать Толю даже с сигаретой из храма. Служащий Господу муж имеет право проявить слабость только перед женщиной, которую он поклялся защищать в земном мире. Толя не был похож на женщину. Да и вряд ли бы сильно обрадовался, узнай он о том, что его какой-то там вчерашний школьник, даже не батюшка еще, поклялся защищать. А Дима не был уверен, что за эту клятву перед иконами его не поразит молния в тот же момент, но все равно все для себя решил. — Бог един. — Да брось, он же не может разорваться. В мире люди постоянно мрут, надо как-то с ними разбираться, чем он собирается присматривать за кошками? Да и логично, чтобы у кошек был свой бог, типа как кот, только  большой и пафосный. Бог-мейнкун. — Бог создал людей, чтобы они заботились о кошках. И  обо всех животных. — Дима пожевал губами. —  Он же не создавал ружья и все такое. Это люди… — Но он же создал людей. И хуевых людей создал. Ну типа, нариков, насильников. Но это они сами мрази, это понятно. А геев он создал чисто чтобы их не любить? — Но они же сами выбрали быть такими, — Диме не нравились подобные разговоры. Он все понижал голос, пока не начинал просто бубнить себе под нос,  но Толя все равно слышал и фыркал от возмущения. А потом начинал говорить о том, что ориентацию не выбирают. Дима и сам это понимал.  Если бы он мог выбирать, выбрал ли он Толю вместо прекрасной и скромной Алисы с иконописного факультета? Выбрал бы сигаретный дым, тяжелые разговоры и тяжелые взгляды, щетину и тоннели в ушах? Может, и выбрал бы. Только выбора ему все равно не предоставляли. Никто не дал опросник со словами “проставьте нужные галочки”, ему просто всучили Толю, точнее, Толя пришел сам. Дима был уверен, он пришел бы даже если бы Бог не решил, что его послушнику суждено стать грешником. — Если бы я выбрал быть таким, вопросов ноль. Но меня не спрашивали. — А ты?.. — А что? Отмаливать будешь? Я на исповедь не напрашивался, если что, — сигарета, по ощущениями, начала тлеть вдвое быстрее. А Диме стало стыдно до красных ушей. — Я не хотел тебя обидеть. Я тоже не выбирал. На миг все небо заволокло сигаретным дымом. Котята расправились с жидким кормом в мисочке и убежали. Мир не схлопнулся. Молния не ударила в храм и вообще ничего не случилось, только димино сердце едва не пробило ребра. — Хочешь зайти ко мне после службы? Один фильм про ангелов тебе покажу, святой отец. —- Святые отцы в католичестве. —- Так пойдешь? —- Пойду.