Can I call you tonight?

Джуен находит это фото абсолютно случайно. Телефон прерывает игру, в сотый раз за день ставя дисплей на паузу и уведомляя о критической нехватке памяти. Джуен закатил глаза, недовольно цокнул, он, вообще-то, в курсе, что мобильные приложения занимают чересчур много места в телефоне. Но удалять игры он, конечно, не собирался. — Лучше фотки почищу, — зачем-то вслух говорит он и открывает галерею. Фотопленка была не в лучшем состоянии. Вернее заполнена до отвала, многие видео даже не подгружались сразу. В потоке галереи было замешено абсолютно все, что только можно сфотографировать на камеру телефона. Странные фотки в зачем-то повешенное в комнате кривое зеркало, смешные кадры играющей соседской собаки, смазанные селфи, скриншоты побед в играх, упавшие на пол макароны и прочая дребедень. Но эта самая дребедень составляла для и без того страдающего телефона невероятно тяжкую ношу, так что галерея дала сбой, залагала и, из-за бесполезных попыток Ли что-то нажать и исправить, отправила куда-то вверх. Куда-то в почти забытые времена. Куда-то в самое счастливое лето. Папка с фотографиями старая, архивная, чуть ли не тайная. Она почти забыта, но все еще есть. Она все еще не удалена. Она не открывалась, казалось, с прошлой жизни. Тоже едва не забытой. Не папка — капсула. Закопанная так далеко под землю, что осталась нетронута временем, не поблекла. Она будто пылилась в самых дебрях фотопленки, но напрочь забыла про пыль и вовсе не потускнела. Наоборот, была чересчур яркой. Пестрила зеленым и желтым, сверкала голубым и розовым. Все моменты вспышками отдаются в глазах и скользя проникают под кожу. Режут и сразу зализывают рану. Воспоминания пускают мутную пелену перед глазами и мешают сосредотачиваться на старой фотографии. А на ней он. На ней Джисок. С подтаявшим мороженным в руке, кепкой, надетой не пойми как, торчащими во все стороны влажными волосами, в поношенной футболке с оттянутым воротом, вся в брызгах воды. На ней Джисок с самой яркой и искренней улыбкой и невозможно красивыми глазами. Джуен стоял рядом с ним, положив руку на плечо друга. Вокруг губ остались следы шоколадного мороженого, нос красный, облезлый, обгоревший на июльском солнце, края шорт сырые, футболка, почти насквозь промокшая, прилипала к телу. Они тогда играли с бутылками, в крышках которых наделали дырочек, и стреляли друг в друга водой. Тогда было хорошо. Было ярко, легко, весело, понятно, бесконечно-вечно. Было не так, как сейчас. Ли не хотел думать, но от чего-то захотел прикоснуться к когда-то любимому лицу. Провел большим пальцем совсем невесомо и то ли чтобы не смахнуть снимок, то ли будто осторожно пытаясь извиниться. Джуен правда не хотел звонить, но рука сама смахнула экран в приложение телефона. В списке последних звонков имя Джисока не появлялось, кажется, с незапамятных времен, но в избранном все равно висело. Сердечко убрал уже давно, еще в марте, а затаившееся в скобочках «мое всегда», рука не поднялась убрать. Также как и номер из списка особенных людей удалить не мог. А если бы удалил, там бы никого не осталось. Кроме него никто не был особенным. Кнопка вызова. Гудок. Второй. Потом — голос Джисока. — Алло?, — отвечает быстро, будто испугался звонка. — Это... глупо наверно, — решимости не было и так, а голос друга сбил с толку абсолютно, — Я просто нашел кое-что. Ладонь неловко, чутка стыдливо, потирала шею, отрытая галерея все еще била в глаза летним фото. — Что нашел? — Фото. То самое, помнишь? Где мы сырые и в мороженым. — Где я растрепанный как дурак?, — уже не так сухо звучит голос, может даже с улыбкой. — Эй, ты не как дурак!, — слишком пылко отвечает Джуен и сразу понимает это, сбавляет тон, — Не как дурак, ты просто... Договаривать не стал, не смог. Испугался. Просто отправил фотографию, без подписи. Одна галочка моментально превратилась в две голубых. Квак увидел. Джуен понял это не по анимации соцсети, а по тишине и прервавшему ее тихому вздоху. — Я думал, ты удалил. — Я хотел, несколько раз хотел, — честно говорить Джуен, — удалял один раз, но потом все равно из корзины восстановил. Джисок не ответил сразу. Помолчал, пошелестел тапками, а затем глубоко вздохнул и тяжело выдохнул. — А я до сих пор храню твою, — фраза прозвучала как-то слишком тихо, неуверенно, как секрет, — Ту, где ты спишь в машине. У тебя там рот открыт и солнце на щеках. Джуен убрал режим громкой связи и прислонил телефон поближе к уху. Ноги не выдержали, потянуло к полу. В горле что-то закололо. — Почему не удалил?, — вопрос звучит со стыдливой надеждой. — Потому что я все еще там. Джуен слышал, что Квак тяжело дышал. Знал, что сам дышит не легче. Чтобы успокоить не пойми откуда взявшийся страх, Ли прикрыл глаза, но все равно продолжил. — Помнишь то лето?, — вылетает смешком прежде, чем Джуен успевает подумать, хочет ли услышать ответ. А Джисок задумывается. В динамике звучит вздох, похожий на тот, когда изо всех сил пытаешься вспомнить нужный ответ на экзамене. Но ему не нужно было вспоминать, это всегда на подкорке. В головах обоих мелькает яркий, жаркий июль, теплый дождь, запах пыли на дорогах, мороженое. Квак вспоминает Джуена, спящего в автобусе у него на плече. А Ли вспоминает одни проводные наушники на двоих. Глупо было спрашивать, конечно, Джисок помнил. Но теперь каждое «помнишь?», сказанное шепотом, звучит как крик. Как мольба: «скажи, что это не умерло в тебе». — Я помню, — говорит Квак, и все вокруг замирает. Джуену кажется, что замолчало абсолютно всё: и холодильник, и часы, и сердце. Кто-кто, а оно точно замерло. Слова Джисока были тем, что Ли так жаждал услышать. А еще они были тем, что разбило его и будто напугало. Шум холодильника и часов вернулся, а Квак продолжил. — Я помню тот день, когда мы сделали эту фотку. И помню, что заболел, пытаясь съесть мороженное быстрее тебя. А ты варил мне суп. Он был просто отвратительный, — из его рта вылетает старый добрый теплый смешок. — Ты все равно ел. И оба стихают. Тишина между ними растянулась, как простыня, когда просыпаешься с температурой — тяжелая, липкая, неприятная. — Тем летом было хорошо, — как бы подытоживает Джисок. — Оно было, — вздыхает Ли, — и мы были. И они снова замолкают. С минуту дышат в трубку, ничего не говоря. Будто бы это было слишком много. Слишком много воспоминаний, которых уже не вернуть. Всего слишком много. Мысли в головах обоих парней бились, как пчелы о стенки закрытой банки. Они молчали, но пространство, обволакивающее их, будто гудело. Холодильник, часы, скрип половиц — все давило слишком сильно. Это было не просто молчание — это было ожидание. Кто первый сорвется, кто первый решится сказать хоть что-то. И Квак решился. — Спасибо, что позвонил, — шепчет Джисок. — Спасибо, что взял трубку. И оба сбрасывают. Как раньше, не прощаясь. А если и прощаясь, что взглядами, которые не увидят, и вдохами, которые не услышат. Ухо раздражается писком, оповещающем об окончании звонка. Джуен морщится и кидает телефон куда-то на кровать. Сидит еще пять минут на полу, абсолютно пустой и бездумный, будто пробежал кросс, вздыхает только раз, а потом, следом за мобильным устройством, и сам перебирается под одеяло. Хотелось спать, но не от физической усталости, чтобы укрыться и скрыться. От воспоминаний или от того, что они все еще живы в его голове. Выматывало то, что эти самые воспоминания не отпускали. Мозг Джуена ненавидел думать про Джисока. Ненавидел ждать, что тот скоро перезвонит. Ненавидел безнадежно на что-то рассчитывать. Ненавидел тешить себя наивными ожиданиями. Ненавидел скучать. А поэтому всегда норовил отключить все процессы организма, в том числе мыслительные, и уснуть. Все, чтобы ни ждать, ни сводить себя надеждой на то, что никогда не произойдет. Он не вспоминает как именно уснул, думал ли о чем-то перед тем, как провалиться в темноту. Тело будто само отключилось, как экран разрядившегося телефона. Просто ничего — ни снов, ни мыслей, ни картинок, ни желания просыпаться. Просто ничего. Но вот глаза открылись. Без будильника, без шума за окном. Было еще совсем темно, окна не зашторены, так что было видно едва сереющий рассвет. Он был тусклый, синий, без ярких полосок, словно забытая чашка с остатками чая на дне. В комнате было душно. От раннего пробуждения запах пыли казался слишком отчетливым. В комнате было тихо. От абсолютной тишины намека на уют не было вовсе. Отсутствие каких либо звуков прикрывалось редким гудением холодильника и редкого храпа машин за окном. Джуен перевернулся на спину, театрально страдальчески простонал, приложив руки к отекшему после сна лицу, машинально потянулся к телефону. Экран блокировки показывал раннее утро и всего одно уведомление:«контакт Квак Джи(мое всегда) отправил(-а) фото». Джуен оцепенел. Взгляд притупился, сверля экран телефона, а руки дрожали от внутреннего рокота, похожего на передозировку воспоминаниями. Пальцы не слушались и только с третей попытки успешно ввели пароль. Вдох-выдох. Откинув мысли далеко, чтобы они не успели вернуться и отговорить, пока мессенджер грузится, открыл чат. Фото знакомо до боли, до треска сердца и пелены перед глазами. Джуен спит на заднем сидении машины, шея не держит голову, так что та покоится оперевшись об окно, рот смешно приоткрыт, волосы в абсолютном беспорядке. Яркости добавляет не столько одежда, сколько яркое золотистое солнце, приласкавшее щеки. Он даже тогда не знал что его фоткают, а узнал от Джисока, хохочущего и улыбающегося телефону. В чате отдельно от фотографии маленькая подпись: «Вот, нашел и твою, думаю, ты не изменился». Без смайлика, без «как ты?», но и без точки. Джуен не знает, что это значит. Что значит прерванное молчание переписки, которое длилось почти полгода. Но он надеется, что Джисок все еще помнит, может чуток скучает. В это верилось с трудом, верилось только с помощью почти мертвой надежды. В любом случае, вчерашний звонок значил для них обоих что-то. Но что? Ли долго смотрит на горящий экран, на свое спящее лицо в солнечном свете. В груди разливается тепло, но оно вовсе не радостное. Нечто горячее было до ужаса болючим. Но боль оживляла, как бережно приложенная к синяку рука. Джуен откидывает телефон куда-то в сторону, обнимает сам себя и крепко зажмуривается. Не чтобы снова уснуть — чтобы не заплакать.