Вселенная бесконечна?

Она выдыхает дым в черноту окна. — Не надо было тебе вмешиваться. — Блядь, да! — Мерджан ударяет по рулю ладонями, и машину уводит в сторону на скользкой от дождя трассе. Шах вцепляется в ремень, прижимающий её к креслу. — Нужно было подождать, пока этот псих тебя убьёт нахрен. Вот тогда всё хорошо было бы. Ты умереть хочешь? Так я могу устроить прямо сейчас, — он снова дёргает руль, и машину снова резко уводит в сторону. Шах давится дымом, роняет сигарету и кашляет. — С ума сошёл?! Мерджан раздражённо выдыхает сквозь зубы. Она ловит в зеркале заднего вида его отчаянный взгляд, кровь на виске, и невольно касается собственной щеки, где к утру нальётся синяк от пощёчин. Они едут в тревожной тишине. Потом он выдыхает: — Прости. Прости, что напугал. Прости, что защитил. Прости, что любил. Прости, что вообще появился в твоей жизни. Исход был понятен, когда он впервые подумал, как хорошо на ней сидит его куртка поверх ночной сорочки, пока она раздражённо щёлкала его зажигалкой и никак не могла прикурить сигарету из-за ветра. Это было вскоре после отъезда Эсмахан в колледж — тогда она впервые послала мужа и велела увезти себя куда угодно. "Куда угодно" — было карьером. Мерджан часто приезжал сюда подумать о жизни, когда всё шло наперекосяк — тут он присоединился к преступной группировке Великолепного, чтобы не сдохнуть, харкая кровью, за отцовские долги. Туда-сюда, за покладистый характер, ум и умение решать проблемы, стал телохранителем одной из его сестёр. В его обязанности входило катать высокомерную дамочку на машине по её важным делам и защищать. В том числе от её собственного мужа — подельника Великолепного. Вот только вытирать ей слёзы после очередной ссоры, прятать в своих объятиях от неудавшейся супружеской жизни — в его обязанности не входило, и уж тем более в его обязанности не входило трахать её на заднем сиденье машины. Поэтому теперь искать защиты у Великолепного было бы равносильно тому, что пустить пулю в висок — сначала ей, а потом самому себе. Наверняка ему всё уже известно. Мерджан тяжело выдохнул. Протянул руку, чтобы забрать её ладонь в свою, мягко сжать, безмолвно обещая защиту, как делал сотни раз до этого. — Слушай, всё не так плохо. Хвоста нет... до границы не так далеко. Я обо всём договорился, выедем окольными путями, а там они нас не достанут. Шах гладила его пальцы, цепляла ногтями кожу, как обычно цепляла кожу на его плечах, когда было особенно хорошо и плохо одновременно. — Ты ведь сам до конца в это не веришь, да? — Она усмехается. Подносит его ладонь к лицу, прижимается к ней губами с корочкой подсохшей крови, затем щекой. — Ну, мы попробуем. В машине снова повисает тяжёлая тишина. Она щёлкает его зажигалкой. Курит вторую. Мерджан горько улыбается. Она не курила — то есть не имела собственных сигарет и зажигалки — постоянно стреляла у него и жаловалась, что они тяжёлые и воняют. Так в бардачке мерса появились тонкие дамские сигареты. Она ненавидела слишком резкий и тяжёлый дым от его сигарет, но любила их запах на нём. Он вслепую щёлкает по панели магнитолы. Включает радио: Carry on my wayward son, There'll be peace when you are done... Шах щёлкает по панели магнитолы. Отключает радио. — Хочу слышать тебя, — говорит она и поджимает губы, проглатывая «пока могу слышать». И она была права в этом желании, пусть никому из них и не хотелось говорить. Но дыхание, неозвученные мысли, страхи, раскаяние — повисшие в салоне, как дым её сигарет и почти выветрившийся запах его одеколона — ветивера с кедром... — Нужно было хоть что-то отправить Эсмахан. Сказать хоть пару слов. — Тебя отследили бы, — отрезает Мерджан. Она и не успела взять телефон, убегая, а он свой выбросил после того, как договорился о выезде. — Вот выедем — тогда и позвонишь. Она кивает. Она и сама это знала. Она вообще была умной — пожалуй, самой умной женщиной, которую он знал. Глупо, что её жизнь сложилась именно так. Ей бы выйти замуж за кого-то получше этого жестокого ублюдка... Или вовсе не выходить, занималась бы чем-нибудь поинтереснее сомнительных мужиков. Было бы славно. И так и было бы — пристрели кто-нибудь её чёртового брата ещё до того, как он опутал криминальный мир своей властью, как головоногий моллюск. Лучше было бы её никогда не знать, чем знать, что она умрёт. Вскоре они съезжают с трассы в поле. Машина плывёт среди мокрых после прошедшего дождя колосков, как в море, свет фар захлёбывается в пшенице, и Мерджан запоздало понимает, что нужно его вообще отключить к чёртовой матери. Следом ему хочется заглушить мотор. Остаться здесь навсегда вдвоём. Пусть колоски прорастут в их телах, свяжут их стеблями в этом холодном свете луны. — Ты веришь, что Вселенная бесконечна? Что всё, что мы можем вообразить, существует на самом деле, и мы там тоже существуем... — вдруг заговаривает он. Шах фыркает и качает головой, мол, ты ещё о теории бессмертия вспомни. Мерджан всегда был излишне... она не могла этого даже сформулировать. При всей своей рациональности он обладал мечтательностью и надеждой — почти той же, что была у её дочери. Но, может быть, это сочетание она в нём и любила. — Тогда чур, в одной из вселенных я королева... Или... — она смеётся, снова щёлкает зажигалкой, — принцесса, султанша, не знаю. — А я тогда король? Или султан? — усмехается Мерджан. — Дай сигарету. Она не поджигает новую, а вкладывает ему в губы ту, что только что раскурила сама. — Конечно. Он чувствует, что это ложь. Сколько бы вселенных ни было — в каждой он будет псом у её ног, и в каждой им в затылок будет дышать смерть. Впрочем, когда они наконец пересекают границу, он думает, что, пожалуй, слишком драматизирует — это тихий отголосок радости, как и негромкое: — У нас получилось? Уголки губ Шах вздрагивают в робкой улыбке. А в следующую секунду воздух взрывается выстрелами, свистом пуль, скрежетом металла — но оглушительнее всего этого звучат её крики. Всего несколько первых, бесконечно длинных, как ебучая Вселенная, секунд, в которые она беспомощно закрывается руками и ногами, едва ли не скручиваясь в позу эмбриона на сиденье, а Мерджан вдавливает педаль газа в пол в попытке сбежать, увезти её от смерти. Потом она затихает, машина глохнет, нога слушается с трудом. Тело всё липкое. Печёт от крови. Не от крови — от ран. Это от них кровь и печёт. А может, от её свистящего дыхания и рассредоточенного взгляда. От безмолвно раскрывающихся губ. Она, наверно, хочет позвать Эсмахан. Её белое платье всё красное, и ей это к лицу. — Прости, — Мерджан медлит лишь секунду, чтобы запомнить её живой. Чтобы запомнить её. И, если Вселенная действительно бесконечна — отыскать снова. А потом приставляет дуло к её виску и выносит ей мозги. Потому что, по крайней мере, он может защитить её от смерти в муках, если не от самой смерти. Потом прижимает пистолет к собственному лбу. Жмурится. Спусковой крючок щёлкает бесплодно. Мерджан безвольно выпускает пистолет из руки, поворачивает голову к Шах, чтобы смотреть на её красивое изуродованное лицо — до тех пор, пока сам не истечёт кровью. Лучше бы тогда в карьере.