.
29 июня 2025 г., 00:00
23.05.1945
Возможно, я зря надеялся на хороший исход своего поступка. Еще с самого начала, как только я покинул Берлин, я должен был застрелиться на месте. Я бы не жил в бесконечных муках совести и чувства вины. Впрочем, не столько мое предательство Фюрера беспокоило меня, сколько... А есть ли смысл думать об этом сейчас? Я хорошо запомнил его слова, будто неудачником я был всегда. И чем ближе был этот день, тем больше я начинал верить в каждое его слово. Теперь, когда мой исход был ясен чуть ли не каждому, кто только знал меня, и даже мне самому, я могу сказать, что он был прав. Я в действительности чертов неудачник. Жаль только, что я осознал это слишком поздно. *** В августе 1943-го я еще хоть как-то держался. Но, наверное, уже как год вел себя как самый настоящий идиот. А возможно, идиотом был он, подарив мне надежду, а затем беспощадно стерев ее в порошок буквально на моих глазах. Он никогда не отталкивал, но и не подпускал близко. Лишь вечно менял темы, игнорировал и просто отмахивался. Я уставал понимать его, уставал пытаться найти к нему подход. Ему не нравилось будто абсолютно все, что я делал. Как только я не пытался говорить с ним, просил провести хотя бы один час наедине.. Он всегда находил сотню причин даже не смотреть мне в глаза. И всякий раз одна была запутаннее другой. Если я был ему неприятен, он мог сказать об этом. Если я, напротив, был интересен, он начал бы принимать мои знаки внимания. Но он не делал абсолютно ничего. Иногда он и вовсе предпочитал делать вид, что меня просто не существует. Я бы еще давно мог послать все к черту, если бы не его редкие звонки по ночам, когда он, как выражался сам, хотел просто помолчать вместе со мной. Обыкновенно это происходило лишь когда мы оказывались в разных городах без возможности встретиться. Только эти случайные моменты не давали мне возможности окончательно сдаться. Как потерявший голову дурак, я чуть ли не каждую ночь ждал его звонка, даже если мы оба находились в Берлине. Глупо, конечно, но... Вместе с холодным ветром в страну ко мне пришла обреченность. Я терял надежду не только на взаимную теплоту, но и на победу германских солдат. Все вокруг как будто больше не вселяло в меня чувство спокойствия и трепетного ожидания. Даже полуночные звонки, что участились из-за его странной тревоги, не были настолько желанны мне. Зима будто бы заморозила все, что было во мне когда-то. А может, дело было не только в ней. Возможно, как снег на голову свалившийся диалог так или иначе повлиял на меня. — Клянусь, однажды я перестану бегать за тобой, — устало потирая глаза, говорил я тогда, услышав очередной отказ. — Сомневаюсь в этом. Если до сих пор ты не смог, значит не сможешь вообще. Ты слишком слаб, слишком неуверен в себе. Неудачник, — улыбался он, а я чувствовал, что начинаю закипать от его слов. Я и раньше чувствовал раздражение, если слышал от него что-то похожее, но в тот день он как будто сказал мне самое обидное за всю мою жизнь. Около двух месяцев, быть может, я находился в состоянии, когда не хотелось видеть не только его самого, но и все, что хоть как-то было с ним связано. А потом.. Он оказался прав. Когда буря эмоций утихла, я снова оказался зависим от его присутствия. Снова носился за ним, как хвостик, и, будь он проклят, в действительности простил его слова. Он продолжал быть тем, кем я его знал, продолжал называть неудачником в глупых очках, а я чувствовал себя ничтожным животным, так отчаянно просящим ласки. Ее я так и не получил. Так я жил до сорок пятого. Силы то появлялись, то бесследно исчезали, так и не найдя баланс. В конце концов, я и сам не понимал уже, что мне было нужно. Я замечал, как спешно отдаляюсь и от Фюрера, и от всех остальных людей вокруг меня. Все это было так нелепо.. Я продолжал быть неудачником в его глазах, правда, больше я об этом не слышал. Он словно бы сам растворялся в себе, в обстановке вокруг, больше не имея возможности вернуться в привычное русло. Почти сразу после военного совещания в последний, как я узнал позже, день рождения Фюрера я спешно уехал к себе. Слова верности, произнесенные мною тогда, будто едкая кислота, разъедали в первую очередь меня самого, стекая по губам куда-то вниз. Я не был уверен в способностях Гитлера продолжать войну, как и не был уверен, что я должен оставаться здесь. В любую секунду Берлин могли стереть в порошок, выжечь до тла, сравнять с землей.. Да что угодно, лишь бы уничтожить сердце Рейха. Мне там совершенно не было места. Я торопливо собирал вещи, готовясь как можно скорее покинуть Берлин, пока была возможность, как услышал приглушенные шаги позади себя. Тихое горячее дыхание, обжигающее затылок, вечно холодные пальцы, коснувшиеся моего плеча... Не узнать его я просто не мог, хотя разбираться, как он попал ко мне в дом, я не хотел. — Так значит.. уезжаешь? — негромкий голос позади, к бархатному тембру которого я все никак не мог привыкнуть, вывернул наизнанку все мои внутренности. Запасная пара очков едва не выскользнула из разом ослабевших пальцев, а по спине побежали мурашки не то от холода, не то от его непривычно обреченного голоса. Я медленно развернулся и, не в силах смотреть в его потускневшие темные глаза, опустил взгляд, впервые чувствуя себя настолько паршиво. — Рейх вот-вот рухнет. Мы обречены. — Я думал, ты останешься хотя бы из-за меня, — говорит он, а с каждым его словом больно отчего-то мне. Я ощутил, как по израненному сердцу кто-то беспощадно проводит ножом, оставляя за собой глубокие раны. Они не заживут. Никогда не заживут, даже если я решусь остаться в почти рухнувшей столице, даже если он будет рядом. Не заживут. — Я клялся, что однажды перестану бегать за тобой. Когда я клянусь, я делаю это. Каждое сказанное мною слово раскаленным мечом впивалось в самое сердце. Я был почти уверен, что прямо сейчас из моей груди на половину торчит острое лезвие, а алая кровь стремительным потоком стекает вниз, смывая всю мою "грязь". Именно так он называл все, что я чувствовал к нему. Лезвие, конечно, было лишь в моей голове, да и кровь тоже. Но "грязь" существовала в реальности, и смыть ее я никак не мог. — Я тебя недооценил, — горько усмехнулся он, и я только после этого решился поднять взгляд. Первый раз за долгое время я увидел, как он по-настоящему был настолько несчастным, что это слишком явно отражалось не только в глазах, но и во всем его виде. Он был потухшей звездой, выбросить из головы которую я не смог даже тогда. Мне с трудом удавалось держать себя в руках, но я знал, что стоит ему покинуть поле моего зрения, как холодные слезы в то же мгновение потекут по моим щекам. Но даже они будут не в силах смыть всю ту "грязь", которой я был заполнен. — Ты не собираешься уезжать? — раздался мой почти дрожащий голос, даже если внутренне я проклинал себя за это. Проклинал, ведь слышать его негромкие ответы было слишком болезненно. Правда, с этой болью я чувствовал что-то похожее на счастье. Чертов наркотик, слезать с которого мне не удавалось, да я и не хотел. Эта зависимость не делала мою жизнь лучше, но и не делала хуже. По крайней мере, я еще сохранял остатки своих мыслей, а возможно, это и не мои мысли были вовсе... — Нет. Я остаюсь в Берлине. Как минимум из-за Фюрера. Тем более.. Куда я пойду? С больной-то ногой и детьми. — Тоже верно. Больше мы не сказали друг другу ничего. Я принялся дальше собирать вещи, а он.. Он стоял где-то позади, молча сверлил взглядом мою спину и почти не дышал, словно бы жизнь понемногу покидала его. Я забросил последнее из всего, что было мне необходимо, с ранами на сердце застегнул чемодан и повернулся к нему, собираясь попрощаться раз и навсегда. Больше я не увижу его, даже если очень этого хочется. Так будет лучше. Наверное.. — Мне пора, — выдохнул я, буквально заставляя себя сквозь боль смотреть ему в глаза. Он едва заметно кивнул, неторопливо отошел, пропуская вперед, а я еще какое-то время смотрел на него, стараясь запомнить его таким.. Я и не надеялся больше ни на что. Все резко потеряло смысл, все затерялось где-то там, в бесконечности моих мыслей. Я цеплялся за каждую секунду возле него, хотя и сам понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Я поклялся оставить его в покое, как бы больно мне не было. Эта клятва была мне дороже даже верности Фюреру, о котором я не думал и не хотел думать. Все это было уже так бессмысленно... — Хайни, я.. — вдруг начал он, а я почувствовал, как слезы уже готовы были вырваться наружу, предпринять эти пустые попытки смыть мою "грязь". Противный ком подступил к горлу, и я снова не мог пойти против себя. Как полный идиот, потерявший чувство уважения к себе, я остановился, с надеждой вгляделся в его бледное лицо, в эти глаза, которые я уже никогда не могу забыть. Каждая секунда его молчания душила меня, разрывала меня изнутри, не оставляя после себя ничего живого. Он молчал, а вместе с ним будто замолчало время вокруг. Глупо это, конечно, но я был уверен, будто оно, как и живой человек, может затихать или начинать говорить с новой силой. А я все ждал, до боли сжимая в пальцах ручку чемодана. Ему нужно было просто признать свое поражение в нашей маленькой битве, и я был готов остаться с ним до самого конца, послав к черту всю опасность ситуации. Я с замиранием сердца отчитывал каждую прошедшую секунду, но... — Забудь, — прошептал он, опустив глаза. — Береги себя. — Ты тоже, — только и сумел ответить я, торопливо покидая комнату. В машину я садился, даже не осознавая, был ли я жив в этот момент или нет. Земля уходила из-под ног, и я терялся где-то в чернеющей пустоте вокруг меня. Это был последний раз, когда я видел его... В первых числах мая я получил скромное письмо без адреса и имени. Как указал автор в конце, сделано это было для конспирации. О какой конспирации шла речь в такой момент, я, конечно, не понимал, но смысла в этом уже не было. Неизвестный в нескольких строчках сообщал о произошедшем в Берлине, но это совсем не зацепило меня. В отличие от одной фразы почти в самом конце. "Фюрер и чета Геббельс мертвы". Я перечитывал ее бесконечное количество раз, все время надеясь, что это мне только кажется. Не казалось. ***23.05.1945
То письмо лежало в кармане моих брюк слишком долго. Я сбился со счету, сколько раз я пробегал по нему глазами, а в особенности по той строчке, где неровным почерком были выведены те болезненные слова. Он был прав. Я неудачник. Я должен был послать к черту это проклятое чувство собственного достоинства и остаться возле него, даже если бы он не желал меня видеть. Но он желал. Отчего-то я был уверен в этом, иначе бы он не попытался сказать тогда то, что могло решить все проблемы, скопившиеся за долгое время между нами. Теперь это, правда, уже не важно. Капсула с цианидом уже была раскушена, противно горький вкус сковал язык и челюсть, а я по неощутимому мгновению терял всякую способность здраво соображать. Я снова чувствовал, будто земля расходится у меня под ногами, а перед глазами словно стоит черная завеса. Только в этот раз все было по-настоящему. До последней секунды я касался пальцами потертой бумаги того самого письма, пока осязание не покинуло меня полностью.
