Destino Porteño

Буэнос-Айрес гораздо больше похож на Берлин, чем я мог подумать. Измотанный годами душного одиночества, я надеялся, что в лицо мне ударит свежесть океана, синью своей успокоит слезящиеся от сухого и жаркого воздуха глаза. Но океана здесь не видно за нагромождением гигантского порта, растянувшегося по всему берегу и дающего местным жителям их имя. Иной океан меня окружил – пылью и песком летит в лицо, в уши забивается рокотом трамваев и гнусавыми голосами автомобильных гудков, заменивших на улицах чаек. И океана небесного не увидишь за высокими зданиями, которым позавидуют и Вена с Прагой. Я бежал из Европы, не исполнившей моё желание – найти потерянную судьбу, но здесь вновь высится и заливается вокруг меня Европа, и я бегу из помпезного центра города туда, где открывается небо над лачугами, обвешанными цветным гофролистом, из под которого видно старое, растрескавшееся дерево. Здесь дышится легче, хотя подбившаяся на мой путь река и приносит вонь соседних трущоб. Рыжая и вязкая рябь Матансы смотрит на меня снизу вверх, словно спрашивает, что я забыл в её угодьях. Меня привёл сюда путь длиной в десять лет – от Даугавы и Вислы, Рейна и Шпрее, твоих далёких серебристых сестёр. Я много рек пересёк. Все вы своим бесконечным и полноводным потоком насмехаетесь надо мной – над тем, как с годами иссякает поток моей надежды. Может, твои воды, грязная Матанса, сделаются мне последними? Отнесёшь меня в океан, да и свершится то, что должно было свершиться ещё много лет назад во время рижского шторма, когда из мутных морских лап меня вытащила судьба. В поисках судьбы я и добрался до этого пыльного южноамериканского Берлина. У судьбы пронзительные голубые глаза и хрипловатый голос, длинные пальцы и едва пошедшие серебром виски. Как они, должно быть, за эти годы поседели! Я боюсь. Боюсь не найти, а ещё больше – найти и не узнать. Жара дрожит в воздухе мелкой рябью, и в ней слепят меня блики от автомобильных зеркал, от качающегося на речных волнах солнца, от очков и портсигаров в океане людей, спешащих по проспекту, и им наперекор – такой же океан по набережной. И тут – иной блик. Солнечный удар? Лицо среди океана людей. Загорелое, почти не постаревшее – возмужавшее. Бронзовый песок на скулах, океан в глазах. Бесконечность в одной секунде. Исчезнет ли моё наваждение? - Генрих! - восклицает вдруг наваждение из толпы, и душа моя падает в воду гораздо холоднее, чем прогретая южной зимой и человеческой жизнью Матанса. А наваждение пробирается ко мне через людской океан перекрестка, всё в белом, только в солнечном мареве оно не белое, а золотистое, как отсветы на закатном море, и всё же вижу – судьба моя. В белой рубашке с карманами на груди, светлых брюках, как здесь принято носить. Худобы не убавилось, а волосы длинные стали и переливчатые совсем. Идёт ко мне летучим, уверенным шагом, а меня сковало по рукам и ногам, и по рёбрам скоба – гнев и радость наперебой оплетают, и воздух густой, не протолкнуть его в лёгкие. А судьба вот уже, финально стукнула каблуками о мостовую и остановилась прямо передо мной. Не наваждение. Живой, настоящий. Улыбается. - Здравствуй, - только и могу произнести. Обратиться бы, да кто он теперь, в этой дали? Наверняка давно уже не Йоганн, но Александр ли? Наверное, нет, а как тут спросишь… Он видит моё смятение, улыбка потухает, а заместо неё – морщинка на лбу. Приобретение прошедших лет, я её раньше не видел. - Здравствуй, - отвечает серьёзно и протягивает руку, - Алехандро. Смешок срывается с моих губ. Не та уж конспирация стала, мог бы и догадаться! Жму руку, жилистую и теплую, и меня почти обжигает. А что обжигает? Помесь желаний, которые и не распутать одно от другого. Хочется больно сжать эту тёплую, загорелую руку, заломать её у локтя, поставить судьбу на колени прямо на аргентинской мостовой, заставить просить прощения за пролитые моря, за проплытые океаны, за утонувшие годы… И хочется самому встать на колени и сцеловывать городскую пыль с тёплой, загорелой руки, проливать на неё новые моря, утоляя жажду непрожитых лет… Но я всё ещё скован. Только по спине вдруг очень горячо, хотя мы на тенистом углу, под навесом закрывшейся на полуденный отдых закусочной. - Я писал тебе, - неуклюже выходит у меня, - надо было писать на имя Алехандро? Как злобно это получилось! Мне уже жгуче стыдно за эту остроту, но судьба только грустно качает головой. - Ты знаешь, как это происходит в нашем деле. Я не мог сказать. - Да, ты не мог, - повторяю бесцельно, закрываю глаза и прислоняюсь спиной к шершавой стене закусочной. - Тут белили недавно, - замечает его голос. Он стал более низким и мягким, почти липким. Боясь увязнуть в этой топи, я открываю глаза и отхожу от стены. Что делать-то теперь? - Пройдёмся вглубь, тут такая толпа, - решает он за меня. Что-то не меняется и за десять лет. Моё тело шагает за ним по неистребимой, неотвратимой привычке, и мы двумя лодками лавируем посреди океана на проспекте. И с каждым шагом плетутся меж нами нити, сплетаются в шнуры и в канаты, лианами оплетают, и вот я уже иду совсем рядом с ним, а хочется ещё ближе, как прибивается волна неизбежно к берегу, спутываются воедино водоросли, как в огне песчинки сливаются…Не могу перестать смотреть на него, идущего рядом со мной. Реальность щекочет в груди слишком быстро выпитым шампанским. Напиться бы сейчас им – моей судьбой. Как сплавленные ветки заносит нас в крошечную аллею, где кораллы волнистых сине-голубых домов нависают над тропкой и тенью морских лесов осеняют и в полдень. Здесь совсем непохоже на иссушенные прямые улицы, по которым я проходил всё утро. Моих глаз не слепит здесь нещадное солнце, и я уставшим, неверящим взглядом на другое солнце полюбоваться могу. Но и оно то и дело слепит — серебристостью пряди, на лоб непослушно нависшей; белизною крахмальной рубашки на бронзовой шее; блеском глаз — страшных, ласковых, давних знакомых, и — вот это что — виноватых? - У тебя жена, наверное, дети... - начинает и косится всё куда-то в сторону, как раньше не делал никогда. Бил волной синевы своих глаз напрямую, и окатывало так, что до нитки, до костей, до самого мозга. А и сейчас хоть всё в сторону синий взгляд, а всё каплет вода, подтачивает, и камень подточит, а выдержка моя ведь вовсе не каменная— - Да какое там...Не моё это, жёны с детьми. - Агентурная работа? - Нет. С самого 45-го. - Что ж ты делал всё это время? - Искал свою судьбу. - И как, нашёл? И из под прядки на меня – обжигающий холод бескрайних волн. Я решил – хочу броситься в океан. Только первые мгновения будет холодно в ледяной воде, а потом родными станут её объятия. Потом уже и не вылезешь – а я и не хочу. - Этого я ещё не знаю. - Как же узнать? Он смотрит на меня прямо – впервые за десять лет. Время нырнуть. - Поцелуй меня, Алехандро. *** - Ну, что думаешь? - Генрих примостился на подлокотник кресла, в котором сидел Саша. На кончике длинного Сашиного носа висели очки, с помощью которых он только что завершил чтение нескольких исписанных на машинке листов. - Тебе с художественной точки зрения или с фактологической? - Я про общее впечатление, а ты вечно со своим детальным анализом разведданных! - Никогда ещё “разведданные” не попадали мне в руки так легко, - усмехнулся Саша, - а общее впечатление от детального анализа и складывается. Генрих картинно закатил глаза: - Ну ладно, герр начальник разведки, выкладывай анализ. Саша поправил очки и поднял вверх листы, чтобы их было видно им обоим: - В таком случае – фактология. Во-первых, я тебя не окликал по имени в толпе. Сам подумай, это же самоубийственно! Ты тоже мог оказаться под прикрытием. Оба провалились бы. - Это я добавил для акцента. Должен быть поворотный элемент, который растрясет читателя. Представь, как скучно было бы читать, что всё произошло молча! - пояснил Генрих, - видишь, художественный и фактологический пласт неотделимы друг от друга, а ты их отдельно разобрать хочешь. - А то ты не знал, что я бы подошёл к вопросу именно так. И всё же попросил, - парировал Саша, - а вот тут у тебя вообще несоответствие: пишешь, что время сиесты, но на улице океан людей. Художественная гиперболизация, да-да, знаю, но в разумных же пределах. - Ты черствый сухарь, - безапелляционно заявил Генрих и выхватил листы у него из рук, - только новостные сводки тебе буду давать читать, - он встал с подлокотника и подошёл к столу, чтобы убрать написанное. Саша смотрел ему вслед с задумчивой улыбкой, потом снял очки и сказал: - Я тоже думал про океан в тот день. Он ведь иногда не синий, а зелёный. Генрих поднял взгляд от ящика своего письменного стола и посмотрел на Вайса вопросительными зелёными глазами. - Для меня, - продолжил Саша, - океан зелёный. И я тоже люблю понырять. А читателей твой рассказ найдёт получше, чем я, которые во всей этой красоте больше понимают. Надеюсь, что ты планируешь целый сборник? Облегчение отразилось на лице Генриха: - Тогда цензурировать придётся – никаких поцелуев. Саша махнул рукой: - Брось, сейчас и не такое публикуют, главное найти правильного издателя. - Что, даже если описать, что произошло после? - многозначительно усмехнулся Генрих. - А это не допущу к публикации уже я. Впрочем, если ты готов это написать для одного читателя… - …Мне понадобится повторить эксперимент лично – для более точного описания. - То есть всех предыдущих повторений тебе было мало? - Возраст не тот – стал быстро всё забывать. Напомнишь? - Генрих подошёл к нему и, опершись рукой на подлокотник, нагнулся к Сашиному уху, полуприкрытому серебрящейся прядью. - Ты бессовестный врунишка, которому ещё нет сорока, - ответил Саша, внезапно схватил Генриха за шею и искрутившись так, чтобы теперь его губы были у уха партнёра, добавил тихо: - но я тебя понял, Генрих. Сегодня ночью будем тебя трахать так, чтобы запомнилось надолго. Шея Генриха под Сашиной рукой пошла огнём, губы его невольно раскрылись, но он сдержал порыв и выкрутился из несильной хватки, возвращая себе подобие спокойствия: - Ловлю тебя на слове. Второй рассказ читать будешь? fin