Дирхолаэй

«Можешь говорить всё, что вздумается, как много лет назад. А можешь обо всём молчать хоть всю оставшуюся жизнь.

Ты. Нужен. Любым».

      Старые, местами прохудившиеся резиновые сапоги беспощадно вязнут в болоте, но Тэхён не останавливается. Грубая кожа натруженных рук пестреет царапинами, накладывающимися поверх старых, на что он не обращает внимания. Продолжает срывать тёмные ягоды горстями, пачкая ладони пурпурным соком. Закидывая несколько шариков в рот, мужчина на миг прикрывает глаза и прислушивается — блаженная тишь. Уже полюбившаяся, родная, пусть несколько и звенящая.              Успокаивающая истрёпанную душу.              Тэхён не оставляет ни единой ягоды, корчась в неуклюжей позе, чтобы дотянуться до самых дальних сгустков. И когда небольшая плетёная корзина на пригорке рядом наполняется почти до краёв, он оставляет опустевший куст. Приходится приложить немало усилий, чтобы вытянуть собственные, отяжелевшие от долгой напряжённой позы ноги из болотистой лужи.              Трещит.       Глухо, но в мерном спокойствии оглушительно громко, вынуждая обернуться.              — Зёрнышко, — мягкая улыбка трогает губы мужчины. — Думал, не придешь.              Мерцающие в смазанном свете глаза животного смотрят прямо, и Тэхён снова ловит себя на том, что олень, кажется, пытается влезть в его голову.              — Я успел соскучиться по тебе, знаешь?              Животное делает робкий шаг навстречу, выражая взаимность.              — Где же ты пропадал? — мужчина звучит скопившейся тоской.              На этой прогорклой земле только лесные жители стали ему верными друзьями. Не потому что он не может найти хотя бы одного среди людей — потому что люди ему давно не нужны. И сыскать в грациозной животине молчаливого, но понимающего слушателя для Тэхёна — блажь. Пусть Зёрнышко не приручен и никогда таковым не станет, мужчина ощущает незримую связь меж ними, и она ему, определённо, откликается.              Когда он приехал в Исландию из Кореи, сразу осознал — его место. Здесь всегда был его дом, его родина, и неважно, что на поиск её ушли годы. Главное, что нужное для успокоения больного сердца так или иначе нашлось. И отныне Тэхён не представляет себя без этого клочка земли, где зачастую дуют пронзающие ветра и небо каждое утро приветствует налитой серостью.              Для мужчины всё, что вокруг — близко. Непроглядные лесные чащи, скрипящие сухими величественными деревьями; болотистые закутки, в которые он шагает смело; просторные поляны, хранящие запах влажной травы. И самое главное — Атлантический океан. Его громоздкие волны, шумящие беспрестанно день и ночь селят в душе Тэхёна нескончаемую благодать, ласкают слух подобно переливчатой мелодии, что каждый новый день звучит абсолютно по-разному, но всегда так любимо.              Здесь — его отдушина. Здесь — он.              И даже стоя напротив настороженного животного, что знакомо с Тэхёном уже много лет, он ощущает свою абсолютную принадлежность этим землям. Он здесь уже давно свой, давно прижился и стал неотъемлемой частью.              — Ну же, ближе.              Он подзывает оленя без единого жеста, отводя взгляд в сторону и уже давно выучив то, что животное становится смелее, когда ему не смотрят прямо в глаза. Слышится хруст сухих веток, редкая влага, хлюпающая под ровными шагами, а после всё стихает. И Тэхён вновь обращается тёплым взглядом к Зёрнышку — на расстоянии вытянутой руки — самое близкое, что животное может себе позволить.              — И тебе есть.              Мужчина зачёрпывает приличную горсть налитых ягод и, осторожно присаживаясь, рассыпает по влажной тёмной земле. Олень с мгновение оценивает ситуацию, а после опускает голову, принюхивается и за пару подходов сметает все до единой.              Тэхён молчаливо повторяет, сыпет новую порцию перед животным, ждёт, пока тот проглотит и эту. И после выжидающе вглядывается в чёрные бусины шикши. Хочет ещё капли доверия — за столько лет не потушил в себе желания хотя бы раз прикоснуться к гладкой кофейной шерсти, но ни разу не получил такого дозволения. И сейчас не познает ощущения мягкости под подушечками — очевидно.              — Не пропадай.              Разворачиваясь, мужчина точно знает — Зёрнышко обязательно встретится ему снова, потому что они друг без друга уже никак не могут.       

      🌿🌿🌿

             Под растянутым молочным свитером всё колется, заставляя чесаться, запустив для этого руки под мягкость плетения и шурша пальцами по спине в дурацком положении. Кое-где вылезли пушистые нити, местами пятна уже ничем не вывести, как бы Тэхён ни старался, поэтому этот свитер он оставил для походов в лес за ягодами, но у него ещё сегодня запланирована вылазка к озеру, так что переодеваться смысла нет. Он скидывает грязнющие сапоги на ступень у порога, и, не таща тёмную влагу в дом, входит внутрь босыми ступнями. Половицы старой деревянной хижины скрипят повсюду, но мужчине так любим этот звук, что он крайне редко занимается покрытием, чтобы как можно дольше оставлять присутствие времени внутри скромного жилища.              Огромный шоколадный кот лениво помахивает хвостом, когда в дверном проеме кухни показывается силуэт хозяина. Не спрыгивает, не бежит, только оглядывает. Но это только первичная наигранная отстранённость — стоит только Тэхёну оказаться немного ближе, преодолев высокий щепистый порог, как животное соскальзывает с подоконника и подбегает к нему. Котяра ластится об ноги, пару раз попискивает, прося внимания и жмурит глаза, когда хозяин приседает рядом и опускает тяжелую ладонь на мягкую макушку.              — Сегодня наловлю рыбы, — обещает, продолжая ласкать. Но вскоре поднимается, достаёт из еле работающего холодильника начатую банку корма и кладёт пару полных ложек в кошачью миску у стены.              Бинс жил в этом доме до того, как Тэхён купил его. Кто его хозяева, были ли они вообще — понятия не имеет до сих пор, хотя живет в Исландии уже двенадцать лет. Удивительно, но для немалого возраста, животное вполне бодро и здорово. Мужчина не думал выгонять кота, когда увидел его в первый же день здесь — лежащего на кухонном столе. Он неторопливо тогда приблизился, чтобы погладить, только тот не дался, соскочил со столешницы и сбежал куда-то на улицу. Но на следующее утро снова был на том же столе, в той же самой позе.              Так и стали жить: огромная кошачья животина насыщенного оттенка шоколада, и Тэхён, каждое утро жующий свой завтрак рядом с развалившимся Бинсом. Он его назвал так, потому что тот напоминал ему тёмную фасолину — вечно лежал немного изогнувшись. Кот не был против — наоборот, даже стал отзываться на приобретённую внезапно кличку, а через месяц позволил к себе прикасаться. Привычным утром толкнулся влажным носом в человеческий мизинец, когда Тэхён зачерпнул ложкой кашу. И взглянул своими огромными глазами не с неприязнью, а с принятием — признал, что теперь здесь двое хозяев, а мужчина и не думал спорить.              С того дня он старается каждый день ходить к озеру, что спрятано в лесу на окраине холма, чтобы выловить для Бинса пару рыбин и тем самым порадовать. Иногда, когда выбирается на пляж, ищет под камнями крабов, с которыми кот поначалу играется, а потом терпеливо ждёт, когда Тэхён сварит их и выудит клочки мяса.              Мужчина воодружает корзину с ягодами на край раковины и переворачивает, ссыпая всё внутрь. Заливает холодной водой, заткнув перед этим слив затычкой и наполняет почти до краев.              — Варенье.              Бинс понимает словно человек.              Тэхён возвращается в коридор, распахивает платяной шкаф в свой рост и снимает с вешалки тёмно-синий дождевик, полный разводов от вчерашнего ливня. Сегодня тише, но когда мужчина подходил к дому, начинало накрапывать. Накидывает на плечи, берёт с нижней полки сложенную удочку — новую — купил всего с неделю назад, потому как старая совсем раскрошилась прямо в его руках, когда он тянул очередную рыбу из водоёма. В тот день Бинс остался без рыбного филе, но зато на следующий Тэхён принёс ему в три раза больше.       

George Ogilvie — Grave

      Скрипит дверь — за ней скрипит сердце. Сильно, настолько, что кажется, будто оно может быть ещё живо.              Тэхён зависает в ступоре, таращась на человека, что стоит на ступенях его дома.              — Привет, Тэхён, — тихое.              Мужчина сжимает удочку так сильно, что и эта норовит вот-вот лопнуть. Внутри учащается пульсация, но он приписывает толчки чему угодно, только не тоскующему сердцу, что хочется прямо сейчас вырвать и растоптать до конца. Лишь бы оно не отзывалось так на человека, которого не ощущало поблизости все эти двенадцать лет.              И нет — за рёбрами все так же мертво — этот человек всё там и выжег дотла. И столько лет в одиночестве дали свои плоды — мужчина заточился, заледенел настолько, что разучился, будучи брошенным в море обстоятельств, эмоционально болтаться от любой мелочи. Его уже ничто не способно тронуть, ничто не может задеть. Он слишком окаменел, чтобы походить на человека, а потому через каких-то пару минут внутри его затвердевшей души всё утихомиривается, словно ничего и не было.              И он смотрит на него — на Чонгука, что практически не изменился. Даже взгляд всё тот же: ужасно наивный, простой и располагающий своей невинностью. Только вот он уже давно ничего не значит и уж тем более не сможет. Поэтому смотреть в чужую тьму не страшно — никак. Абсолютно.              — Ты прости, что я вот так заявляюсь к тебе, — начинается сумбурный поток слов, смешанных с эмоциями, что в Чонгуке, напротив, бурлят посильнее волн океана, шумящих где-то совсем рядом. — Наверное, это самое глупое, что я мог вообще когда-либо сделать, но я…              Он замолкает. Ждёт, что его оборвут, чтобы не заставлять договаривать до конца и не давать чувствовать себя круглым идиотом, приехавшим в такую даль спустя ужасное количество дней друг без друга. Но Тэхён не перебивает, потому что ему плевать, как сильно сейчас смущается и стыдится Чонгук. Он лишь из вежливого терпения слушает, не отводя глаз от лица, чьи черты всё ещё знакомы, но настолько уже чужеродные, что хочется отвернуться.              — Может войдем внутрь? Я… Мне нужно собраться с мыслями хотя бы пару минут, — даже просить о том, чтобы зайти в его дом, стыдно, но оставаться на пороге под пристальным взглядом ещё хуже.              — Я иду в лес, — сухо, без единой эмоции.              Чонгук ощущает направленное на себя безразличие острым клинком, кончик которого впивается в сердечную мышцу.              — Я могу пойти с тобой.              Тэхёну плевать, пойдет ли. Нет — будет идеально. Да — перетерпит, ведь по факту внутри пусто, а возникший из ниоткуда человек — сухая ветка на его пути. Неважно.              Он молча суёт босые ноги в те же сапоги, поправляет сетку, накинутую на плечо и спускается по ступеням вниз, мимо Чонгука, что за прошедшие годы тоже возмужал и стал взрослее. Дождь моросит и глухо стучит по материи дождевика, но Тэхён даже не удосуживается поинтересоваться — нужен ли такой же мужчине рядом, ведь он уверен, что тот потащится за ним.              И он тащится.       Без дождевика и куртки, в одной тонкой полосатой рубашке, что очень сильно похожа на ту, в которой Тэхён видел его в последний раз. Это никак не отзывается внутри, и мужчина привычной тропой направляется в сторону леса, мимолётно бросая взгляды в сторону мыса, под которым беснуется океан.              Чонгук вымокает полностью на половине пути, хотя они идут уже меж густо растущих деревьев, но ткань рубашки настолько тонкая, что увлажняется совсем быстро и неприятно липнет к телу. Ни одного вопроса, ни одной реплики — от Тэхёна их не дождешься теперь в принципе, а когда-то болтливый Чонгук не находит слов, хотя пытался подбирать их всю дорогу сюда: в самолёте, поезде, автобусе, пока шёл пешком до мыса. Но как только он спустя столько лет снова увидел его — каждая подобранная фраза иссохла, став пустой и бессмысленной. И теперь нужно усерднее придумать хотя бы что-то, чтобы в жалкой попытке объяснить то, зачем он вообще приехал.              Но это неимоверно трудно. Это буквально самое невозможное.              На берегу небольшого озера он ненадолго застывает, будучи уже ужасно замёрзшим и мокрым, и наблюдает за тем, как Тэхён присаживается на корточки, вынимая из кармана дождевика небольшой крафтовый свёрток. В нём небольшая горстка кукурузы, какие-то белые шарики, похожие на скатанный хлеб и ещё что-то, что Чонгук не может распознать. Мужчина насаживает жёлтую бубочку на крючок, неторопливо поднимается и, оглядываясь назад на секунду, забрасывает удочку в воду.              Стоит, выжидает. Не думает сесть, хотя так, очевидно, удобнее. И дёргает уголком губ, когда Чонгук встаёт рядом.              — Тебе нравится здесь?              Тэхён кивает, не раздумывая. Это правда.              — Никогда бы не подумал, что ты променяешь жизнь в большом городе на… Что-то подобное, — Чонгук говорит несмело, боясь любым словом вызвать раздражение к себе. — Красиво, да. Не поспоришь. Но это же такая глушь…              Пристальный взгляд Тэхёна прикован к водной глади, на которой ярким салатовым пятном выделяется поплавок. Его дёргает. И мужчина умело вытягивает из воды небольшую рыбину, что трепыхается на крючке и заставляет леску в отверстиях дрожать в ответ. Тэхён осторожно снимает тушку с крючка и бросает в железную сетку, а затем нанизывает хлебный кругляшок и снова опускает приманку в воду.              — Знал бы ты, сколько времени мне пришлось потратить, чтобы найти тебя…              Природная тишина буквально сотрясается от слов, что слетают с обветренных губ тихо, с нескрываемой тоской. Но Тэхён про себя усмехается, пытаясь прикинуть то, сколько же ему понадобилось времени, чтобы забыть. Однозначно, больше, а потому проявлять мало-мальское понимание он не намерен.              — Мне столько хочется сказать тебе, Тэхён. Но и в то же время, я совсем не понимаю, о чём говорить.              — Так не говори, — голос, как острый шпиль. Коротко, без надежды на нормальный диалог.              — Нет, я должен. Мне это нужно.              Только вот Тэхёну совершенно нет. И почему так трудно это считать?              Вторая рыбина оказывается в сетке, и мужчина сминает свёрток, прячет в карман, складывает удочку.              — Всё? — в недоумении хмурит брови Чонгук, ненадолго отвлекаясь от зудящих мыслей. — Мы пришли сюда за двумя рыбёшками?              — Я.              Никаких мы. Он здесь один — был всегда и дальше будет.              — Ты, — Чонгук опускает веки, пытаясь смириться с новым Тэхёном, от которого по спине бегут мурашки. — Ты пришёл сюда поймать всего две крошечные…              — Да.              И он обходит ничего не понимающее прошлое, ступает по грязным веткам, неся на плече сетку и не оборачиваясь. Теперь это озеро, что всегда было так любимо, станет для него чем-то грязным и осквернённым — как и его чувства когда-то. Вряд ли Тэхён придёт к этому водоёму ещё когда-нибудь.              Когда они входят в дом, на улице льёт, как из ведра. Оба стоят в мрачном крошечном коридоре, обтекая и развозя грязь у двери. Чонгук продрог до костей, ведь он совсем не привык шататься по лесам и грязи в такую мерзкую погоду, и уж тем более осенью, в местности, где ветра дуют с намерением свалить с ног. Кажется, порывы всё ещё вьются по его венам и морозят изнутри.              Раскат грома обрушивается на хлипкую крышу дома, заставляя Чонгука вздрогнуть и машинально сделать шаг ближе к Тэхёну, но тот не реагирует и избавляется от дождевика. Вешать в шкаф глупо, ведь он стечёт на деревянные полки, а их и без того уже пора давно заменить — рассохлись. Он распахивает дверь, пуская дождевые стрелы внутрь и оставляет дождевик у порога. Оборачиваясь и захлопывая дверь, он замечает, как Чонгук переминается с ноги на ногу.              — Там осталась моя сумка. Я… оставил её прямо возле ступеней, когда пошел за тобой…              Тэхён снова разворачивается к двери, но его на миг задерживает вопрос, впивающийся в спину острым тонким лезвием.              — Я могу… остаться?              В ответ — ничего. Мужчина выбирается на улицу и возвращается через пару минут, внося с собой новую порцию холода и влаги. В руке он сжимает кожаную дорожную сумку, а с волос капля за каплей дождь стекает прямо под ноги.              Тэхён относит вымокшую сумку в комнату, что отдалённо, но напоминает гостиную, просто ужасно крошечную. Настолько, что в ней умещается только камин и небольшая продолговатая скамейка перед ним. Здесь мужчина часто пьёт по вечерам травяной чай, собранный своими руками, а большего ему и не нужно. Мерцание языков огня и душистый отвар — всё, что бальзамом ложится на душу.              Он ставит сумку перед камином и распахивает небольшую поленницу, спрятанную в стене у камина. Берёт несколько идеально ровных брусков, которые рубит ежедневно по несколько часов и бережно укладывает на небольшую горстку золы внутри топки. Зажигает мелкую щепку и кладёт внутрь, закрывает хлипкую дверцу и не замечает, как за каждым его движением Чонгук наблюдает, распахнув глаза.              Когда огонь занимается, и пламя начинает расти, Тэхён двигает ближе сумку и поднимается. Он шлёпает влажными концами штанин по полу и доносит серые мокрые дорожки до кухни. Бинс только по утрам дрыхнет на столе, поэтому сейчас мужчина находит его на подоконнике. Животное соскакивает на пол, завидев у хозяина знакомую сетку и виляя хвостом подбегает ближе. Но тут же шипит, а шерсть его вздыбается очень отчётливо, когда на пороге он различает незнакомца. Чужой, не здешний. И хозяину он не нравится — Бинс сразу чувствует что-то не ладное, а потому шипит ещё раз в сторону чужака и прячется за ногами Тэхёна.              — Ты даже кота завел, — усмехается Чонгук, умиляясь реакции животного. — Как его зовут?              — Бинс.              Мужчина сливает воду из раковины, перекладывает горстями шикшу в огромную пиалу и вертит вентиль. Под шумную струю воды опускает рыбу, тщательно моет, чистит прямо там. Разделывает быстро, изредка убирая назад липнущие ко лбу мокрые волосы, режет светлую мякоть на мелкие куски. Миска Бинса пуста и вылизана до блеска, но Тэхён моет её каждый раз, поэтому и сейчас тщательно отмывает и складывает в неё лакомство.              Бинс довольно мурлычет, пока уплетает рыбу, напрочь забывая о том, что в кухне есть ещё кто-то помимо них двоих.              Только после этого мужчина решает переодеться в сухое, оставляя Чонгука в кухне. Тот и не думает идти следом, хотя его всё ещё бьет жуткий озноб — совсем не привыкший к подобным условиям. Он даже не замечает, сколько времени проходит, прежде чем Тэхён возвращается. Разглядывая скромное и довольно ветхое убранство простенькой кухни, не сразу видит, как рядом с ним на стол опускают стопку вещей.              — Спасибо, — неловкое.              Хочется спросить про душ, но Тэхён опережает:              — На втором этаже.              Чонгук даже не замечал лестницу. От каждого шага скрипят деревянные балки, от каждого по дому раздаётся эхо старины. Наверху всего одна комната и ванная. Внутри сыро, и кажется, что здесь вечная влажность. Тэхён каждое утро открывает небольшую форточку, только это мало помогает. Но нужно отдать должное — аккуратно, чисто. Даже чересчур.              Залезая в душевую кабину, мужчина невольно задумывается о том, что будет дальше. Очевидно, что Тэхён позволил остаться только на одну ночь и переждать непогоду, а завтра с утра выставит его за дверь, поэтому нужно успеть поговорить сегодня же. И пусть его не примут, он должен облегчить душу. Он должен попытаться сделать это, хотя надежды на то, что многолетний груз с души испарится за одну ночь, нет ни грамма.              Тэхён переворачивает шкворчащие на сковородке сосиски, когда Чонгук вновь возникает в кухне. Не получая в свою сторону ни единого слова и ни единого взгляда, он опирается на дверной косяк плечом и заламывает пальцы, гадая, как лучше начать. Да и начать что? Собственную экзекуцию.              — Тэхён, — сквозь года его имя звучит больнее. — Ты не обязан мне отвечать, мне достаточно того, что ты выслушаешь.              Мужчина отворачивается от плиты, раскладывает еду на тарелки, и только сейчас Чонгук видит, что на столе накрыто на двоих. На мгновение его трогает этот акт заботы, но уже в следующее мужчина осознает — не из каких-либо чувств, а просто потому что так нужно. Так правильно. И ничего больше.              Тэхён садится за стол и берёт поджаренный кусок хлеба, отрывает пальцами небольшую часть, кладёт в рот. Бинс залезает к хозяину на колени, и его не думают прогонять, хоть животное и не вмещается, долго мостясь поудобнее. Котяра не намерен выпрашивать, он слишком горд для подобного, он всего лишь жаждет привычной ласки после еды.              — Я не голоден, — обманывает Чонгук, уже теряя всю смелость и желая спрятаться где-то под половицей в коридоре.              — Поешь.              Тэхёну жаль потраченных продуктов.              Чонгуку жаль своего нахождения здесь.              Но он садится напротив и цепляет вилку. В его тарелке пара зажаренных сосисок, глазунья, разрезанный вчетверо огурец. Больше подходит для завтрака, но как бы там ни было, это — его любимая еда. И так странно помнить это, ведь Тэхён однозначно забыл.              — Я скучал.              Мужчина напротив совершенно не меняется. Не прекращает жевать хлеб, не дёргается, и лицо его не выражает ни единой эмоции. Там абсолютная отрешённость. Словно Чонгук сказал о том, что за окном льёт дождь — очевидное, но только для самого Чонгука.              — Глупо, да. Знаю. И я уже готов провалиться под землю от стыда за то, что сказал. Но это правда.              Только кому нужна эта идиотская правда спустя двадцать лет?              Двенадцать, как Тэхён живет на мысе, но именно двадцать прошло с тех самых пор, как его сердце растоптали во дворе чужого дома.              — Столько лет… Даже представить страшно, — Чонгук пытается продолжить, но так трудно говорить, когда напротив бетонная стена. — Но все эти годы я…              — Заткнись.              Без раздражения. Без злости. Без ненависти. В голосе Тэхёна пугающее равнодушие, словно он просит затихнуть жужжащую над ухом муху, что мешает читать газету, а не человека, что пытается вынуть собственную душу наружу.              — Я ехал за тем, чтобы сказать…              — Неважно.              — Важно! — на долю повышает голос Чонгук, даже сквозь время оставаясь вспыльчивым и чувствительным. — Мне важно.              — Мне — нет.              Тэхён обращает к мужчине ледяной взгляд, проникающий под кожу жалящимм иглами. Смотрит всего с пару секунд, а после встаёт и убирает пустую тарелку в раковину. Бросает взгляд на ягоды и понимает, что заняться ими сегодня не выйдет, потому просто убирает в холодильник и выходит, снова оставляя Чонгука один на один с самим собой.       

Vancouver Sleep Clinic — Chimera

      Его тошнит. Еда, к которой он не притронулся, больше не кажется аппетитной, а в горле встаёт тугой шип, норовящий вспороть. К глазам подступает влага, но мужчина упорно поджимает губы и спешно смахивает первые слёзы.              Приезжать сюда было самой дебильной затеей, о которой он завтра по пути в ненужный без Тэхёна город будет жалеть до ноющего сердца.              Он так и остаётся сидеть на табуретке, чувствуя как тяжелеет голова, пока позади, в той самой крошечной комнате не слышится возня. На негнущихся ногах Чонгук выходит и замечает, как Тэхён расправляет перед камином тёмную шкуру какого-то зверя. Видно, что она довольно старая, как и всё в этом доме — как и сам участок этой земли — но она аккуратная, чистая и кажется даже мягкой. Мужчина бросает подушку, сложенное пуховое одеяло и, не говоря ни слова, отправляется к лестнице.              До утра он не спускается.              Чонгук не ждал, что ему уступят свою кровать в спальне — он был готов к тому, что его выгонят с его же сумкой прямо в грозу, что не думает заканчиваться. Поэтому шкура у камина его более, чем устраивает. Когда он ложится на неё к огню лицом, сердце довольно скоро успокаивается и перестаёт отбивать по ребрам жуткую пляску. Только Тэхён исчезает из поля его зрения, становится проще дышать, но Чонгук без сопротивления признаётся себе в том, что даже спустя годы задыхаться в чужом присутствии ему нравится куда больше.              Он проводит пальцами по меху, пытаясь вобрать подушечками то, что окружает Тэхёна всё это время. Старается представить, как же он живет здесь, в абсолютном одиночестве, ведь ближайший городок в часе езды отсюда. Чем он занимается кроме ловли рыбы? Работает ли? Вспоминает ли о нём? Этот вопрос застревает где-то между «смотрит ли он телевизор» и «любит ли своё отшельничество». Словно щепка, потерявшаяся среди важного, но такая несущественная, что её не замечают и идут дальше.              Усталость берёт верх, и глаза слипаются ужасно сильно, но заснуть по итогу не выходит, и Чонгук встаёт с импровизированного ложа. Кажется, дождь стихает, но на улицу выходить желания нет — его больше волнует то, как здесь обустроился Тэхён. Пытаясь быть максимально тихим, он осторожно выбирается на кухню и проходится вдоль неспешной походкой, напрягая в темноте глаза и разглядывая полки. Открытые, заполненные всякой утварью и банками. Лунный свет мягко проникает сквозь лёгкую тюль, помогая Чонгуку понять, что в стеклянных банках — компоты и варенье. Сам делает? Вероятно, да.              Он берёт с полки небольшую банку, грамм на пятьсот и озирается, пытаясь сообразить, где здесь может быть открывашка. Она находится сразу же: воткнута в небольшую подставку, где кроме неё куча всяких лопаток и поварёшек. Это нагло, но желание отведать то, что делает Тэхён своими руками, куда сильнее внутренних ощущений. Чонгук находит чайную ложку, потемневшую от времени, и черпает почти что чёрную, густую массу, в которой оказывается пара небольших ягод. Черничное. Приторное. Ужасно вкусное, хоть он и не очень-то жалует сладкое. Но с удовольствием прикрывает глаза, смакуя насыщенный вкус. Хочет ещё одну, но ужасно пугается, когда слышит какой-то глухой звук позади себя. Кажется, что это входная дверь.              Замерев на минуту, Чонгук оборачивается, боясь быть пойманным с поличным, но когда понимает, что кроме него в кухне никого нет, неуклюже крепит крышку обратно и ставит банку на место. Споласкивает ложку, а после выходит в коридор. Благо, из него не видно, что творится на кухне, так что если это и вправду был Тэхён, то он не заметил Чонгука, копошащегося у полок.              Мужчина тихо подбирается к окну и вглядывается в ночь. Сегодня неестественно яркая луна, поэтому различить что-либо на улице довольно просто. Но на самом деле в Исландии в принципе довольно светлые ночи, просто Чонгук об этом не знает — совсем ничего не знает о месте, в котором его больная мозоль живёт столько лет.       Он замечает Тэхёна, сидящего на последней ступеньке перед домом. Он не устроился под навесом, а сидит под стихающим дождём, опираясь на локти и подставляя лицо каплям. Чонгука передёргивает: ему жутко хочется выйти к нему, сесть рядом и спросить, почему тот не спит. Еще сильнее хочется прижаться щекой к плечу и сидеть в тишине, не пытаясь подобрать правильные слова. Хочется хотя бы пару минут просидеть рядом в абсолютном молчании и надеяться на то, что в Тэхёне осталась хотя бы капля прежнего.              Но вместо этого он продолжает наблюдать за мужчиной, затаив дыхание в страхе быть обнаруженным. Тэхён вынимает из кармана домашних льняных брюк пачку сигарет и зажигалку. Курит, устроив локти на коленях и опустив немного голову, и почему-то от этой картины у Чонгука щемит сердце. Желание выйти к нему возрастает с ужасной скоростью. Но только ноги не слушаются, и он остается стоять у окна.              И сколько проходит времени, он не может понять, да и не пытается. Просто смотрит, как Тэхён выкуривает уже третью сигарету, делая между ними небольшие промежутки, и осознает одну болезненную вещь — ничего не изменилось.              Тэхёна всё так же мучает бессонница.              И Чонгуку спустя двадцать лет всё так же горько от этого.       Тогда, когда они были ещё подростками, и он узнал о том, что друга мучает эта проблема, его это пугало. Часто думалось, как это вообще возможно — не спать сутками и продолжать жить, словно все нормально? Тэхён уверял, что уже привык к этому, мол всё в порядке и его это не беспокоит, но Чонгук не мог выбросить этого из головы ни на день. Каждое утро интересовался у друга, спал ли он этой ночью, и когда получал привычный отрицательный ответ, внутри него что-то щелкало. Хотелось поделиться своими ночами, своим сном, отдать каждую минуту, которую он сам проспал, чтобы Тэхён смог хотя бы немного тоже.              И теперь, спустя годы, он не перестаёт думать об этом. Даже тогда, когда между ними окончательно разорвалась связь, Чонгук на следующее же утро спрашивал сам себя: «Смог ли Тэхён сегодня поспать?»              Нутро царапает. Мужчина ёжится, надеясь, что хотя бы так прогонит скользкое ощущение беспомощности, но бесполезно. И забывает о нём ненадолго только тогда, когда замечает, как Тэхён уже поднимается и возвращается в дом. Чудом он успевает юркнуть в комнатушку, где догорает пламя и валится на шкуру.       

      🌿🌿🌿

             Утро на Дирхолаэе серое. Как и настроение Чонгука, который не решается встать и выйти из комнаты. Но всё же это нужно сделать. В кухне Тэхёна не обнаруживается, но зато на столе стоит деревянная плошка, возле которой такая же ложка. Мужчина подходит ближе и видит, что на завтрак его угощают овсянкой, усыпанной сверху черникой и какими-то неизвестными ему ягодами. Смутно припоминается, что вчера такие же Тэхён убирал в холодильник. Но аппетита нет. Ровно как и желания быть собой, ведь все, что Чонгуку нужно — быть услышанным, а хозяин дома упорно отказывается слушать.              И это непонятно. Ведь Чонгук не умоляет понять, зная, что это практически невозможно. И уж тем более не просит о том, чтобы возобновить что-либо, даже жалкое подобие поверхностных отношений, напоминающих приятельство. Он всего лишь хочет сказать. И он добьётся того, чтобы его услышали — он добирался сюда так долго, пробираясь сквозь запылившиеся годы без него, не для того, чтобы его прогнали, не дав и шанса на то, чтобы обнажить свои чувства хотя бы наполовину.              Чонгук выходит из дома и сразу же замечает мужской силуэт. Тэхён развешивает вчерашнюю вымокшую одежду на бельевой верёвке, где уже висят его выстиранные свитера пастельных оттенков: бежевые, коричневые, серые. Разной вязки и разных форм, но даже издали такие уютные, что хочется в них нырнуть сию же секунду и задохнуться в колючем тепле. Тем более сегодня всё так же ветрено и прохладно, и это вынуждает Чонгука ёжиться, стоя босиком на ещё влажных деревянных балках под навесом.              Он даже не замечает, как за сутки — такое короткое время, проведённое рядом в чужеродном молчании, перенимает привычки Тэхёна и не удосуживается обуться, когда делает шаг во влажную траву. Свежесть утра и не высохших капель приятно холодит ноги, и Чонгук, кажется, начинает понимать, почему Тэхён отказывается от обуви.              — Доброе утро. Давай я сам, — он хочет забрать свою рубашку, протягивает руку, но мужчина не отдает и цепляет её на веревку прищепками. — Красивые свитера, — единственное, что может сказать сейчас.              В ответ упрямое молчание. Вокруг всё так же тихо, даже океан сегодня бесшумен, ленив и будто бы ещё не проснулся. Чонгук озирается по сторонам, впитывая красоту здешнего места и на какое-то время задерживает дыхание. Вокруг — бескрайние поля, заросшие высокой сочной травой, что в серости утра немного приглушена в оттенках. За домиком Тэхёна величественно возвышаются холмы, облепленные зеленью, а прямо за бельевой верёвкой, вдали — тот самый мыс Дирхолаэй. Роскошный, манящий, так и хочется добраться до него, чтобы встать у самого края и любоваться свободным океаном. Интересно, как долго туда идти? И ходит ли Тэхён?              — Никогда бы не подумал, что ты будешь вязать.              Чонгук сам не понимает, с чего он вообще взял, что все эти вещи созданы Тэхёном, но он в этом вполне уверен. Мужчина изменился в корне, так почему он не мог выучиться вязать? Он многому научился, как Чонгук уже успел понять: научился быть молчаливым, ловить рыбу, существовать вне цивилизации, выучил, как это — не помнить Чонгука. И последнее особенно ранит, вонзаясь занозой в тоскующее сердце.              — Я не уеду, пока ты не выслушаешь, — упрямо, с вызовом, не желая оттягивать неизбежное.              Тэхён заканчивает с бельём и, поднимая с земли плетёную корзину, разворачивается, глядя устало. Под глазами пролегают тени, и черты лица выдают каждую бессонную ночь, от которых мужчина не может отмахнуться.              Сейчас, когда он никуда не уходит, показывая обычно лишь свою спину, слова застревают между зубов, и Чонгук отводит взгляд в сторону, к мысу.              — Уезжай.              Глаза снова тонут в усталости.              — Я же сказал — нет.              Мужчина слышит неуверенность в чужом голосе, который таким является уже очень давно, и с минуту выжидает, давая Чонгуку шанс на то, чтобы выговориться. Но тому непривычно трудно находиться под этим взглядом, куда проще было бы говорить, если бы Тэхён отвернулся.              Время идёт, выданная минута истончается, и мужчина уходит обратно в дом, понимая, что ждать бесполезно.              — Ну что же ты, — Чонгук шлёпает себя по щекам, приводя в чувство и злясь на самого себя за эту нерешительность.              Им давно не по шестнадцать, оба — взрослые и зрелые мужчины, но простое «говорить» не поддаётся. Отвратительно. И нужно с этим что-то делать, да как можно скорее.              Когда Чонгук возвращается внутрь следом, Тэхён возится возле печи и вынимает из неё первую порцию ароматного хлеба. Румяный, круглый, ужасно аппетитный, разносящий горячий аромат по маленькой кухне. Чонгуку хочется попробовать. Он успевает позабыть о том, что ещё несколько минут назад тонул в собственной глупости и несмелости, и подходит ближе, на что Тэхён никак не отзывается.              — Ты и хлеб печешь… Чем ещё ты здесь занимаешься?              — Разным.              Чонгук и не ожидает подробностей.              Из нижнего шкафа мужчина достаёт огромную корзину, коих в его доме достаточно много, ведь он плетёт их сам, когда выдаётся время, и стелит внутрь хлопковые бежевые полотенца. Складывает несколько буханок, а оставшуюся устраивает на разделочной доске. Режет несколько ломтей и, обходя Чонгука, лезет в холодильник за маслом. А после тянется к полке с вареньем, и мужчину рядом пробирает мурашками. Сейчас Тэхён обнаружит то, что прошлой ночью в это сладкое святилище наглым образом вторглись.              — Понравилось? — блекло интересуется, берясь за ту самую начатую банку.              — Извини, я должен был спросить, — стыд отпечатывается на лице Чонгука нежными розовыми пятнами, и он тупит взгляд. — Просто стало жутко интересно, какое оно на вкус.              Ответа не следует. И он добавляет:              — Очень вкусное.              — Сладкое же не люб…              Тэхён застывает. Само срывается, не давая хозяину опомниться, но всё же окончание он глотает, не продолжая. Снимает уже распечатанную крышку, черпает пару ложек и мажет сверху масла.              Не протягивает, оставляет на доске и занимается следующей порцией теста, пока Чонгук смущённо жуёт предложенный бутерброд. Невозможно вкусно, настолько, что он блаженно прикрывает глаза, понимая, что уже не сможет без хлеба, который Тэхён печёт своими руками, без варенья, которое тот сам варит.              Да и без Тэхёна, который въелся в его естество двадцать лет назад — не сможет. Разве он может уехать сегодня?              — Ты должен знать, что… — Чонгук вытирает пальцы о полотенце, невольно начиная дрожать, но сейчас, пока Тэхён стоит к нему спиной, что-то выдавить из себя становится на сотую легче. — Что я так и не смог забыть тебя.              Тесто в руках мужчины не перестаёт мяться, однако напористость едва заметно сбивается. Но он посыпает его мукой, занимая руки, будто это помогает и продолжает месить.              — Ты ведь знаешь, я пытался… — Чонгук слышит свой голос ужасно чужим, тонким и жалким, но упорно ищет в себе силы продолжать. — Помнишь? Мне было двадцать четыре, тебе двадцать семь. Последнее, что было у нас…              Не помнит. Эту временную яму в восемь лет, тянущуюся от первого отказа до последнего. Тэхён заставляет себя не помнить. Принуждает себя, только для этого ему нужно раскроить себе черепную коробку, вынуть оттуда ту часть мозга, что отвечает за воспоминания и сбросить с мыса. Только тогда сможет поистине забыть.       

Orion White — Afraid of the dark

      Ему было девятнадцать, когда он впервые увидел Чонгука. Совершенно разные, из тех кругов, что никогда не должны были пересечься и могли бы остаться рябью на воде, если бы Тэхён не решил для себя стать ближе к парнишке, что покорил буквально с первой минуты. Это было ночью на парковке у какого-то круглосуточного ларька. Уже тогда их миры обозначились довольно чётко: Тэхён ненадолго сбежал с подработки, чтобы купить себе кофе, дабы хоть как-то взбодрить себя, ведь уже в таком раннем возрасте он работал много, не щадя себя. А Чонгук попросту заблудился, отбившись от кучки своих друзей. Он сделал это намеренно, потому что ужасно устал от них, устал болтать без умолку, и его социальная батарея как всегда села почти сразу же, как только он вышел с ними в ночь. Так было всегда: стоило ему ненадолго вытащить себя из дома и окунуться в шумную толпу близких людей, как тут же хотелось вернуться обратно в комнату и не выходить на связь ближайший месяц.              Чонгук озирался по сторонам, пытаясь прикинуть, куда же его занесло и как теперь вернуться обратно в свой район, но связи тупо не ловилась, а людей вокруг не было вовсе. Разве что продавец в магазине, но он не смог подсказать мальчишке, как выйти на нужную улицу.              — Тебе помочь? — Тэхён всегда был отзывчивым.              — Нет, то есть да, — Чонгук всегда был стеснительным. — Как отсюда выйти на улицу Чонно?              — Тебе нужно свернуть за этот дом, видишь, в котором свет не горит, а потом идти прямо до спортивного магазина. Помнишь его, проходил?              — Кажется, — мальчишка пожал плечами, совершенно не помня — он никогда не умел ориентироваться в пространстве и мог потеряться даже в двух комнатах своего дома.              — Мне в ту же сторону, идём.              И Чонгук пошел, хотя незнакомец не внушал ему доверия: мрачный, одетый во всё черное, а взгляд и вовсе ледяной, словно намеренно отталкивающий. Только голос располагал к себе, звуча мягко, с добром.              — Зачем шляться по незнакомым районам по ночам? — внезапно поинтересовался Тэхён, глотая ужасно невкусный кофе.              — Тебе какое дело?              — Район-то не самый радужный, — хмыкнул парень. — Вдруг ограбят.              — У меня нечего брать.              — Всегда есть, что, — Тэхён пожал плечами, и Чонгук это заметил, ведь украдкой разглядывал его. — Меня, Тэхён, кстати, зовут.              — Чонгук.              — Так что ты тут забыл, Чонгук? Я привык здесь видеть только пенсионеров, и то в более раннее время.              — Друзья надоели, — честно, звонко. — Вытащили меня гулять, а сами трещат о всякой ерунде.              — Например?              Ночной летний воздух приятно холодил их лица, затянутые мраком неосвещаемой улицы.              — Обсуждали, как было бы классно свалить из города на несколько дней, потусоваться где-нибудь всем вместе. Девчонок всяких обсуждали, хрень всякая, в общем.              Тогда он впервые услышал, как Тэхён смеётся — бархатом, что вызывает улыбку и желание засмеяться в ответ. Но Чонгук промолчал, надеясь, что смеются не над ним — он был мнительным.              — А ты что же, против таких поездок? Лето ведь, классно, когда есть возможность и время куда-то вот так выбраться.              — К концу первого дня я захочу свалить от них и до следующего сезона не слышать никого из них, — фыркнул Чонгук, отвечая не раздумывая и искренне.              — Ты забавный, — снова хохотнул Тэхён и сделал глоток кофе, что уже подостыл. — Зачем же ты с ними дружишь, если не хочешь проводить с ними время?              — Да хочу я, просто не так часто и много, как они. Я… — нога запнулась о пластиковую бутылку, породив глухой звук в тишине ночи. — Я не очень-то социальный, вот и всё. Даже с друзьями.              Тэхён тогда впервые воспринял это как-то, что их не сможет соединить. Но, к своей глупости, в юном сознании тут же принял нелепую правду — он вполне мог бы согласиться на это, если бы Чонгук попросил его прямо сейчас стать точно таким же.              Он попросту влюбился.              Сразу же, как это и должно было быть в его понимании — мгновенно, судьбой притянуто.              — А девчонки тебе чем не угодили? — они уже почти дошли до спортивного магазина, за которым была круглосуточная мойка.              — Глупые, все, как одна, — скривился Чонгук и остановился, когда остановился Тэхён. — Мы вроде как дошли. И я припоминаю этот перекрёсток, мне — налево?              — Направо, — улыбнулся Тэхён, вынимая из кармана телефон. — Дай мне свой номер.              — Чего? — нахмурился мальчишка, оторопев. — Это ещё зачем?              — Хочу позвонить тебе и узнать, добрался ли ты.              Чонгук недоверчиво пялился на нового знакомого с пару секунд, сунув руки в карманы стареньких джинсов, но почему-то потом таки продиктовал номер, а когда домчался до дома, на секунду пожалел, что не взял его номер в ответ — расстроился от мысли, что Тэхён может не позвонить.              Но он позвонил. С того дня звонил каждый вечер, чтобы поболтать обо всём на свете, затягивая их разговоры на долгие часы до самого рассвета.              И сейчас, когда Чонгук упоминает о том, что они виделись последний раз, когда им было уже за двадцать, Тэхён невольно вспоминает именно это — их первую встречу, которую знает наизусть в мельчайших деталях. Он помнит, как Чонгук ёжился всю дорогу до спортивного магазина, удивляя тем, что замёрз в такую тёплую ночь. Тэхён помнит, как Чонгук забавно морщил нос, когда отвечал на его прямые вопросы, ответы на которые давались мальчишке легко, но мгновенно обнажали его. Тэхён помнит, как пару раз смог почувствовать его запах — сладковатый, словно от выпечки, не приторный, а заставляющий хотеть взять за руку и поцеловать каждую костяшку.              Тэхён помнит, как влюбился той ночью. И забыть этого не смог за все эти годы.              — Ответь хоть что-нибудь, — тихо просит Чонгук, замечая, как мужчина рядом проваливается куда-то, куда ему входа нет.              — Помню.              Конечно, он помнит абсолютно всё, вплоть до тона голоса, каким Чонгук произносил каждое слово, каждую проклятую букву, что вонзились в его сердце, как гвоздь в масло тогда, и не смогли выйти оттуда даже сейчас.              Сейчас — проталкивается глубже, к самой сердцевине, чтобы окончательно вспороть и умертвить.              — Ты очень изменился, Тэхён.              Лучше бы ему этого не говорить, и не потому что это — раздражающая очевидность, а потому что Тэхён не может слышать своё имя из его уст. Оно ранит и становится ненавистным, настолько, что хочется содрать его с себя, как сухую корку на болячке, что кровоточит спустя столько лет, стоит её случайно задеть мизинцем.              — Уезжаю, — бросает он, складывая очередную порцию хлеба в корзину и накрывая сверху кремовым рифленым полотенцем.              — Что? Куда? — Чонгук боится, что навсегда. Опять.              Но мужчина не награждает ответом, а привычно молча огибает стол, цепляя корзину и выходит из дома, прихватив ключи. Когда Чонгук выбегает следом, едва успевая всунуть ноги в кеды, то замечает с другой стороны дома старенький форд. Не думая, наспех прыгает на переднее рядом и ждёт, что его прогонят, но Тэхён всё так же бессловесно заводит автомобиль и, сминая влажную зелень, выруливает на почти не различимую тропу, которой Чонгук добирался сюда пешком.              — Так куда мы? — спохватывается. — Ты.              Неприятно сознавать, что даже в таком безобидном вопросе Тэхён не желает видеть их рядом под местоимением «мы». Но подстраивается.              — В город.              Салон полнится тёплым запахом только что выпеченного хлеба.              — Зачем?              Чонгук чувствует себя неимоверно глупо, жалко пытаясь раздобыть хотя бы крупицу информации и физически ощущая раздражение, которое он порождает в мужчине рядом своими расспросами, но по-другому у них не получается.              У них вообще ничего не получается.       Ни сейчас, ни тогда.              Тэхён не отвлекается от выученной дороги, не отвечает и ласкает руками руль, успокаивая пошатнувшийся покой.              Виды, что мелькают за окном, восхищают до спёртого дыхания, и Чонгук даже не задается больше вопросами о том, как же мужчина живёт здесь столько лет в одиночестве — всё кристально ясно. Непонятно лишь одно: стал ли только Чонгук причиной того, что Тэхён в корне изменился и предпочел такую благодать суетной жизни в городе, где работал без продыху и крутился, как белка в колесе. И если это так, то вопрос теперь в том, благодарен ли он Чонгуку за это, несмотря на то, что он больше не хочет его ни видеть, ни знать?              В голову автоматически лезут воспоминания той самой ночи, когда всё рухнуло практически бесповоротно.       

Boston Manor — The day that I ruined your life

      Чонгук не силится отогнать эти блеклые картинки, потёртые временем, как столетние снимки в пыльном альбоме, потому что принимает их достойно, зная, что это — часть его, не вырвать. Корни пущены слишком глубоко, настолько, что он уже давным-давно и есть те болезненные воспоминания, а не реальность, в которой он — взрослый мужчина, лишившийся когда-то самого ценного в своей жизни.              Ему шестнадцать. Но всего через пару дней должно было исполниться семнадцать, которых он почему-то особенно ждал, свято веря в то, что эта цифра кардинально изменит всю его жизнь. Знал он тогда, что его привычный мир изменит один-единственный человек, а не какие-то семнадцать? Нет, но догадывался, а потому и отказался от этого решительно, словно боялся повернуть свою жизненную линию в самое неправильное русло.              Они виделись каждый день. Неважно, был ли занят Тэхён, работал ли до утра — перманентно он прибегал под окна к Чонгуку, надеясь порадовать себя одной его улыбкой, какую наблюдал из раза в раз, стоя влюблённым идиотом на заднем дворе дома мальчишки. В ту ночь он закончил на пару часов раньше и примчался к знакомому дому в три часа. Летняя, ужасно душная ночь не давала нормально дышать, но Тэхён вовсе не обращал внимания на погоду, когда дело касалось вылазки к Чонгуку. И в ливни, и в грозы, и в удушающую жару — всегда он появлялся под заветным окном второго этажа и бросал в стекло камушек, ласковый звук которого мальчишка постоянно ждал, лежа на кровати.              — Я бегу!              Один и тот же ответ. Никогда не менялся, и Тэхён успел полюбить это «Я бегу!» больше всего на свете.              Они часто качались на широкой качели, стоящей на заднем дворе: Тэхён отталкивался от земли лениво, не усиливая темпа, а Чонгук неосознанно заставил его полюбить свою привычку сидеть на качели с забранными наверх ногами. Так было и в тот раз: он обнимал руками колени, положив на них щеку так, чтобы смотреть на Тэхёна и слушать о том, как прошёл его день. Первым делом он спрашивал об этом, получал привычный ответ «ничего интересного, забей», вынуждал всё равно рассказать и потом смеялся до колик, когда по итогу слышал кучу историй о том, как сменщики Тэхёна косячили на мойке. А говорил «ничего интересного».              — Ты выглядишь понуро, — заметил Тэхён, когда закончил очередной рассказ. — Что тебя беспокоит?              — Да нет ничего.              Чонгук не любил, когда его спрашивали о нём самом. Он был слушателем, а не рассказчиком, совсем не воспринимая себя тем, кого можно слушать с интересом и переживанием. Не любил к себе внимания, а в особенности тогда, когда дело касалось причин его плохого настроения и грусти — ему попросту казалось, что он ноет, а жалости к себе со стороны других никогда не выносил. Но вот выслушать близкого человека ему всегда было за радость — особенно Тэхёна. Ему было до сумасшествия важно то, что у того внутри сидит. Что грызёт. Что не даёт спать. Что обуревает буйную голову. Всё до последней незначительной мысли, которую Чонгук всегда считал для себя безумно важной и ценной.              — Я ведь вижу. Ты от меня пытаешься скрыть? Не выйдет. Я же тебе под кожу влезу, если ты не расскажешь, — Тэхён был настойчивым. — Это из-за дня рождения, так ведь?              — С чего ты взял? — Чонгук отвёл глаза в сторону дома.              — У меня такая же ерунда. Все так ждут свой день рождения, но мне перед ним почему-то всегда не по себе. Будто я этого дня не заслужил, а вся эта праздничная суета — чужая. Не принадлежит мне.              Когда Тэхён откидывал в сторону шутливость и ужимки, становясь серьёзным и вдумчивым, Чонгук внутренне весь трепетал — ему до дрожащих пальцев нравилось ощущать себя тем самым дорогим сердцу человеком, перед которым Тэхён не боялся быть таковым. Не страшился открываться и обнажать что-то крайне личное, недоступное никому. Чонгук ощущал себя нужным, и что особенно делало его счастливым — нужным Тэхёну.              Истинной сути этого щекочущего чувства он не понимал, даже не пытался в этом разобраться — ему хватало того, что рядом с Тэхёном ему было хорошо, спокойно, по себе и как дома — а какова причина тому, разве важно? Дружба, она везде одинаковая, и между ними она крепла день ото дня, вот он и обретал покой, сидя рядом с Тэхёном, очевидно же.              Только вот он старательно делал вид, что не замечал некоторых красноречивых взглядов, не слышал слов, несущих тайный смысл. Чонгук пытался не придавать значения тому, что время от времени он буквально кожей ощущал к себе особенного отношения, не поддающегося какому-либо логическому объяснению. Даже «дружба» в эти моменты стиралась, словно это обозначение переставало иметь смысл и казалось выдуманным, не присущим человечеству.              Чонгук пытался убедить себя в том, что ему только кажется, будто Тэхён… Влюблён. Даже в самых сокровенных мыслях перед сном он прогонял прочь это слово из своей черепной коробки, будто так оно теряло вес и не относилось к другу, который каждый день одаривал его своим вниманием и находился рядом даже тогда, когда казалось, что для этого не время.              Мысль о том, что внутри него точно такое же, гнал вдвойне от себя, будто это было письмом, отправленным не тому адресату.       Он ведь не такой. Нет. Никогда не был.              — Как ты точно сказал, — задумчиво протянул Чонгук, глядя сквозь друга. — Не заслужил… Это достаточно описывает то, что сейчас копошится внутри меня.              — Тогда это глупость несусветная, — мягко улыбнулся Тэхён, разглядывая озадаченное лицо.              — Что? Ты только что сказал, что чувствуешь себя так каждый год! — мальчишка возмутился.              — Я — это я, а вот ты — совсем другое дело.              Чонгука успело пробрать от того, каким тоном это было сказано. Елейно. Пропитано нежностью, которую не услышать невозможно. Он в удивлении обратил наивный взгляд к другу, и ужаснулся, когда ощутил в грудной клетке скорый удар сердца. Так быть не должно. Особенно, когда ты смотришь в глаза друга.              — Что это значит? — настороженно, будто вот-вот что-то грянет.              — Ты заслуживаешь каждый свой день рождения и даже больше, Чонгук, — тише, почти признанием.              И грянуло.              Не потому что они дружат, не потому что они — товарищи, не потому что это банальная лестная фраза.              А потому что Чонгук всё верно понимал.              — Чонгук, я давно…              — Нет! — мальчишка встрепенулся, свесив ноги с качели и пытаясь нащупать тапочки. — Нет, Тэхён, не продолжай.              — Чонгук, — парню стало настолько не по себе от мысли, что от него сейчас сбегут, что это мгновенно выбило весь первичный страх, роящийся внутри него перед признанием. — Подожди, прошу.              — Что ты хочешь сказать? Нет, не нужно, это я прошу тебя.              С секунду он вглядывался в растерянное лицо, изученное наизусть за те несколько месяцев, что они знакомы, а в голове пульсировала едкая мысль о том, что это конец. Крах, полный и бесповоротный. После того, что сейчас Тэхён ляпнет, они не смогут продолжать дальше. Никакой дружбы и ментальной связи между ними больше никогда не будет, Чонгук в этом был уверен на миллион процентов, а потому лучше было сбежать и не дать другу договорить — будто это могло спасти, будто это могло испепелить то, что уже успело всё сломать.              — Не сбегай вот так…              Тэхён себя возненавидел. Ещё по дороге к дому мальчишки ему казалось, что сил молчать больше нет и признаться в трепетных чувствах будет лучшим выходом, чтобы хотя бы немного облегчить тяжесть влюблённого сердца, а в груди даже не было ни толики страха — сплошная решительность. Но тогда, когда он увидел, как всего за пару минут Чонгук отдалился от него на миллион шагов, его решение казалось ему самым идиотским и ошибочным. Хотелось провалиться под эту самую качелю, хотелось, чтобы мальчишка лично раскачал её настолько, чтобы железная перекладина пробила Тэхёну голову и прибила к земле.              Он не стыдился своих чувств — ни за что, нет. Он был до безумия счастлив, что ему довелось это испытывать, но ему было безобразно стыдно за то, что именно из-за своей глупой влюблённости он рушил связь между ними. Это отчётливо читалось в перепуганных глазах, бегающих из стороны в сторону.              — Уходи, Тэхён.              Пугающе тихо, бесцветно, без шанса на будущее даже в качестве знакомых.              Чонгук уже удалялся к дому, а Тэхён продолжать быть приклеенным к качели и не понимал, почему даже не попытался его остановить.              Не сил не хватило — чувство вины перерезало глотку.              Чонгук не сразу замечает, как они уже оказываются в тесном городишке, полным серости и слишком явного умиротворения. Отгородившееся ото всего внешнего мира поселение больше напоминает деревню, но отсюда не хочется сбежать, несмотря на то, что улицы довольно пустынны и глухи. Мужчина разглядывает их: дома изредка разбавляются ларьками и помещениями услуг по типу мастерской часов и парикмахерской. В конце главной улицы выделяется коричневое здание, являющее собой пекарню.              Тэхён глушит у входа свой старый автомобиль, берёт с заднего сидения пузатую корзину и входит внутрь, не удостаивая вниманием Чонгука, что вылезает следом. Внутри тепло, даже душно — оно и понятно, печи на кухне работают во всю мощь. Тэхён здоровается с тучным миловидным мужчиной с доброй улыбкой, ставит перед ним хлеб собственного приготовления, получает взамен худенькую стопку купюр и желает хорошего дня, не подкупаясь на беседу, которую хозяин пекарни пытается затеять каждый раз.              — Так странно, — задумчиво тянет Чонгук, когда они снова садятся в Форд. — Своя пекарня, но они покупают твой хлеб. Почему?              — Ты его ел.              — Да, — мужчина не очень-то понимает. — И что с того?              — Как он?              — Жутко вкусный.              Тэхён поджимает губы — ему приятно. Но это всё, что он может дать в ответ.       

Holding Absence — Wilt

      — С тобой стало тяжело поддерживать диалог, ты в курсе?              Они возвращаются обратно той же дорогой, и Чонгук снова хватает глазами величественные виды, когда они покидают пределы городка.              — Не поддерживай, — безразлично бросает Тэхён.              — Тэхён, прошу тебя, не говори так со мной, — мужчина растерян и расстроен, даже голос его твердит об этом, звуча слабо. — Мне… неприятно каждый раз.              На это Тэхён только горько усмехается — его определённо задевает эта фраза, и он сворачивает с тропы на другую. Чонгук помнит, что они никуда не сворачивали, когда ехали в город, потому не совсем понимает, куда они направляются. Не получая ответа, он снова утыкается в окно, а внутри разворачивается самое настоящее пекло: его нутро буквально сгорает от пропасти, которую он ощущает между ними так живо и остро, будто грудью напарывается на заточенные шпили.              Чего он ждал? Понимания? Ответного желания обсудить всё то, что было столько лет назад? Это было бы совершенно глупо, но да. Чонгук именно этого и хотел — до слетающего с катушек разума он жаждал этой встречи и честного разговора, которого ему никто не даст.              Но всё же он продолжает оставаться с ним на Дирхолаэе и ищет пути, которые приведут к одному, последнему, но крайне важному для него разговору — о чувствах.              Все эти шуршащие в голове многолетней листвой мысли рассыпаются в пожухлую труху, когда он понимает, что они едут прямо к мысу. Тому, что он видел возле дома Тэхёна, и к которому хотел подобраться поближе — что ни говори, а то, что покоится здесь столетиями очень сильно ему откликается, хотя это очень странно, ведь Чонгук привык к шуму города, а эта благодать давит на виски зажимом, мешающим даже дышать полной грудью.              Небо затягивает. Оно темнеет с пугающей скоростью, и Чонгуку даже начинает казаться, что это противоестественно и происходит не взаправду. Куда ни глянь — оно везде, сгущается мрачными размашистыми пятнами не только над ними, но и над всей землёй, высокая трава которой колышется от нарастающего ветра. Он звенит в ушах сразу же, как только Чонгук вываливается с переднего сидения в простор Исландского воздуха. Тэхён идёт быстро, сунув руки в карманы брюк и опустив голову к груди, чтобы порывы не так сильно резали слизистую.              Океан у подножия мыса беснуется вовсю, разбиваясь волнами о каменные глыбы и вздымая в воздух влажную соль и громкое шипение, заползающее под кожу змеиным естеством. Но Чонгук, непривыкший к такому природному величию, суёт свой первородный страх перед всем, что его окружает, засасывая в себя и не останавливается. Он торопится за Тэхёном, что, кажется, уже почти бежит, и вот тут его охватывает самая настоящая паника — они почти у самого края, а мужчина впереди будто и не думает замедлиться.              — Тэхён!              Чонгук кричит, но любимое имя теряется в потоках ветра и уносится куда-то за спину, пока ноги с непривычки наливаются тяжестью от быстрой ходьбы. Когда до обрыва мыса остаётся совсем немного, буквально шагов десять, Тэхён внезапно замирает и вскидывает к адскому небу голову, прикрывая глаза.              Он так часто приезжает сюда, когда тоска особенно сильно впивается в его омертвевший орган, который сердцем-то уже и нельзя назвать, и часами сидит почти у самого края, блуждая пустым взглядом по водным покровам. Знал бы Чонгук, сколько раз Тэхён почти срывался вниз, вспоминая его голос… Только бы он мог знать, какое бесчисленное количество раз Тэхён, сидя здесь на ледяных камнях слышал в голове противные голоса, призывающие его к тому, чтобы прыгнуть. Насмехающиеся, мерзкие до тошноты, неконтролируемые и… Приказывающие. Настолько упорно, что Тэхён не один десяток раз уже был готов поддаться им и сигануть вниз, оставив после себя пустое ничто.              Но единственное, что удерживало и не давало провалиться в пучину собственной больной головы — он. Тот, кто сейчас стоит за спиной и своим молчанием душит каждый из множества голосов, что даже сейчас набатом трещат в усталом разуме. Чонгук, один только образ которого все эти годы внутри него тускло сиял полупрозрачным пятном и не давал сорваться совсем. Чонгук, голос которого даже сквозь года умел перекрикивать все остальные, не дающие жить нормальной жизнью и продолжать делать из себя подобие человека. Чонгук, взгляд которого он всегда видел перед собой, когда одной ногой уже пытался соскользнуть с мыса и уж точно избавиться не только от навязчивых мыслей, но и от самого Чонгука, которого забыть не вышло ни спустя время, ни через расстояние.              — Тэхён, я прошу, давай вернёмся в машину, — жалобно выдыхает Чонгук, дыша тяжело и предвкушая нечто бесповоротное, куда страшнее бури, что вот-вот накроет землю ливнем и молниями.              — Неприятно, да?              Он оборачивается, и смотрит диким зверем, вынуждая мужчину напротив сжаться до атома — настолько пугающий взгляд.              — Тебе неприятно.              Голос — раскалённый металл, медленно расшивающий кожные покровы и обжигающий почти до вскрика. Чонгука пробирает, но он не двигается, словно прорастая пятками в твёрдость под собой.              — Рассказать, каково мне?              — Давай вернёмся, пожалуйста, — Чонгук немеет всеми конечностями от одной только искры, что вспыхивает на самом дне расширяющихся зрачков в чужих глазах.              Сейчас они именно чужие, потому как Чонгук таких никогда не знал, никогда в жизни не видел подобного взгляда на тэхёновом лице, и потому до колотящегося сердца страшно.              — В дом? Там мертвечиной пахнет, Чонгук.              Мужчина давится кислородом, пытаясь удержать наливающиеся жаром веки, что норовят опуститься и не дать смотреть на то, что перед ним. А напротив — зверь. Казалось бы, в мгновение обернувшийся агрессивным созданием, что способно через секунду вгрызться в шею и растерзать на куски — настолько сейчас Тэхён излучает нечто опасное и не поддающееся контролю. Но на деле этот хищник — всего лишь до самой чернеющей глубины раненый. Многолетне, внутривенно, по каждому шву сердца с незаживающими рубцами.              Раненый до безумства.              И Чонгук потому смотрит в глаза пристальнее, чем это вообще возможно — хочет полностью осознавать, каким стал Тэхён, чтобы по итогу все равно оставаться рядом, не дрожа от страха.              Только сейчас это крайне сложно, потому что то, что произносит рана напротив, уничтожает Чонгука изнутри до каждого атома.              — Умер. Я. Там нынешним мной всё пропитано.              Тэхён, кажется, хочет сделать шаг навстречу, но его удерживает нечто неосязаемое, и он разворачивается спиной, что даёт Чонгуку короткую передышку перед ещё большим прыжком в бездну. Не хочется убежать, унося с собой всё невысказанное, к чему уже примешан испуг, не хочется оставлять мужчину в таком состоянии здесь, когда любой шаг — в пропасть. В груди шевелится одно-единственное желание — обнять. Подойти ближе, прижаться грудью, обвить руками, пусть и несмело, но слиться спустя только лет и снова ощутить то самое тепло, что фантомным солнцем грело Чонгука каждый из прожитых дней после того, как всё закончилось.              И он подходит.              Медленно, прорываясь через пронзающий льдом ветер и сужая слезящиеся глаза, но подходит.              Пугает только одна мысль — Тэхён у обрыва. Остальное не трогает ни капли. Даже если сейчас в него вцепятся, оставляя красные пятна на предплечьях, и желая скинуть в пучину негодующего океана — его прошлое и призрачное настоящее — у края, и ему нужно просто оказаться ближе, чтобы не дать сорваться.              — Не тронь.              Даже сквозь кричащий вокруг шум, Чонгук различает, насколько голос пронизан болью. Не просьба — мольба.              Хочется послушаться, ведь эти два слова изнывают страданием, которое желанно забрать себе целиком до последнего терзания. Но и вместе с тем хочется ослушаться нагло, собрав в кулак всю волю и решимость — всё-таки обнять. Через покровы отнять то, что бередит нутро и царапает до глубочайших борозд.              Первое пересиливает — желание Тэхёна важнее его собственного во сто крат.              И он застывает в очередной раз.              — Ненавижу, — шепчет мужчина, продолжая стоять лицом к небесной мгле и зовущим в миллионный раз волнам, а после оборачивается, чтобы плюнуть это прямо в лицо. — Ненавижу.              Глаза сужены, а в них ни капли того, о чём твердит — в них до смерти пугающее ничто. Там и вправду мертво. Выжжено. Вытравлено.              — Тэхён, я… — Чонгук вытягивает вперед руку, хотя причины этого жеста в себе отыскать не может — больное желание стать ближе хотя бы в сгустившемся воздухе.              Но её тут же хлёстко отбрасывают от себя, кривя лицо, и мужчина, не ожидавший этого абсолютно, дёргается, пока внутри него всё обрывается и стынет от страха, когда он понимает, что машинально делает несколько шагов куда-то в сторону. И сейчас, когда его глаза в глубинном испуге округлены и смотрят прямо в тэхёновы — в них он замечает лёгкое движение, будто ветку задевают плечом, а она трясётся с пару секунд, но что это конкретно, он разобрать не может. И через секунду уже думает, что ему абсолютно точно показалось, потому что Тэхён бросает последнее:              — Сигани и сгинь. Или это сделаю я.              И он обходит его, даже не удосуживаясь подать руку, чтобы Чонгук отпрянул от края, а попросту направляется обратно и не ждёт свою прошлую жизнь в машине — заводит и уезжает, абсолютно наплевав на то, как оставшийся позади мужчина будет добираться, не зная вокруг ни тропы.              Безразлично.              Это ранит?       Нет. Чонгук не ожидал иного, тем более не надеялся — за прошедшие годы смог себя криво-косо подготовить к тому, что Тэхён для него закрыт на сто печатей, и это неизменно.              Ранит то, что он видит Тэхёна совсем другим, но даже не может руку к дырявой душе приложить, чтобы там не сквозило. Не может ласковым словом пробоины заткнуть, чтобы не топило. Не может взглядом трещины залатать, чтобы не сыпалось в крошку. Он не может абсолютно ничего — его не подпускают, ему не позволяют, на него с отвращением смотрят.              И больно только от того, что он сам такого Тэхёна породил, он собственными руками его слепил, предварительно разрушив то, что являлось прекрасным творением, сосудом, полным дрожащей незримой нежности и безусловной любви. Только Чонгук создал это существо, что теперь кроме дикости ничего не знает, но приручить теперь его и не дано. Никому не будет. И у него нет такой цели — ему бы только выкорчевать болючий нерв изнутри, только вот он ещё не осознает, что для этого ему и правда нужно разве что спрыгнуть с этого мыса и сгинуть, о чём Тэхён и попросил.              Потому что Чонгук и есть его самое глубинное увечье.       Чонгук и есть его извечная боль.              Он срывается с места, даже не косясь по сторонам, ведь даже если он и правда соскользнёт по глупости вниз, его не будет это волновать. Может быть, он даже сможет быть рад этому, ведь тогда все его душевные терзания прекратят свою пытку, от которой Чонгук не то, что устал, а измучился до потемневшего сердца. Но нет, ноги несут его и несут, а куда, он не осознаёт — в набирающем темпе и забивающихся ледяным воздухом легких он находит спасительную капсулу. Жаль только, что ему придётся рано или поздно остановиться, а тогда и таблетка перестанет действовать — снова станет колко, снова защиплет душу.              Небо совсем мутится, становится чернее воронова крыла и отдаёт безысходностью, которую Чонгук втягивает жадно, будто ему собственной мало до ужаса — дышит тяжело, не разбирая дороги и не утирая слезящихся глаз, пока сердце пытается справиться с адской нагрузкой и не успевает за тем, что из глубины рвется наружу, намереваясь, наконец, мужчину вспороть изнутри. Он не чувствует ног, мышцы которых смертельно забиты, не ощущает в груди ничего, кроме ударов о рёбра, он не слышит в голове ни единой пульсирующей мысли — его от усталости раскидывает по ветру и, когда он почти добегает до густого мрачного леса, в котором тогда наблюдал за Тэхёном, ловящим рыбу, падает замертво в громадный травяной ковёр.              Лицом вниз, теперь позволяя самые настоящие слёзы. Они тут же скрываются в сочной зелени, что сейчас кажется такой же чёрной, как небо над головой, но жгут так сильно, что на глазницах явно ожоги — глупо, но даже если бы такое действительно могло случиться, Чонгук всё равно бы не смог сдержаться.              Настолько он раздроблен.              Что слёз не удержать.              В траву срываются повторяющиеся глухие звуки, напоминающие отчаянные стоны и складывающиеся в единственное «Ненавижу». То самое, которым его одарил Тэхён ещё совсем недавно. То самое, которое чёрной нитью прошивает сердце и останется с ним до гробовой доски.              То самое, которое не позволит что-либо исправить.              И Чонгук погибает.              Загребая руками пышность травяных листьев, подёрнутых влагой, он скулит куда-то сквозь них, в землю, настолько глубоко, что можно достучаться до ядра этим воплем. В нём болит не чужая ненависть, в нём кровоточит сам Тэхён.              Тот, которого он знал, и которого больше вернуть никогда не выйдет — тот, что представился ему здесь спустя годы — чужее чужого. Почти мёртвый. И это не даст жить дальше.              Чонгук теперь ощущает, что такое — это самое «ненавидеть». Именно в это мгновение, когда он мечется в траве, он чувствует, как это расползается по нему — он сам себя ненавидит отныне. Но принимать так сложно, и тело хочется куда-то деть, ведь вот так лежать, изнывая — ужасно тяжело, поэтому не без труда мужчина заставляет себя подняться и тащится в лесную чащу, в которой едва можно различить тропу под ногами. Когда она заканчивается, мужчина передвигается просто на ощупь, вытянув перед собой руки, чтобы убирать торчащие тут и там ветви. Он уже безбожно замёрз, пальцы немеют, а ноги промокли, и обувь внизу неприятно хлюпает, когда Чонгук проваливается в очередное болотистое место.              Куда он идёт? Зачем? Как будет выбираться?              Разве его волнуют эти вопросы? Плевать.              Он просто ищет место, куда может приткнуться на этой огромной земле. Ищет, где может забиться в угол и стать невидимкой, чтобы о нём больше никогда не вспоминали. Ведь вспоминать того, кто растоптал тебя, как человека — невыносимо. А видеть перед собой так тем более. И приезжать сюда было самой сумасбродной идеей, которую теперь Чонгук воспринимает непростительной ошибкой. Ведь он собой снова ковырнул. Снова изранил поверх старых болячек. И снова уходит.              Ничтожество.              Он оступается постоянно, уже не чувствуя ног и горящих лёгких, он просто шагает, не соображая и не утирая слёз, что по-прежнему безостановочно бегут.              И он бы мог пройти так всю ночь, он бы обязательно вышел из леса и попробовал отыскать дорогу до тэхёнова дома, а затем забрать свою сумку и исчезнуть так, словно его здесь и не было никогда — ведь по сути так и есть. Его приезд — призрачный, ненужный, не воспринятый. Значит его и нет. Но в какой-то момент его ноги попросту путаются, ведь сил переставлять их не остаётся, и Чонгук валится на землю. Когда его плечи мокнут, а в нос бьёт тяжёлый запах болотной влаги и влажной земли, он смутно понимает, что вокруг нечто, напоминающее болото. Неуклюже, бессильно он пытается выбраться, чувствуя, как к рукам липнет всякая мерзость в виде мокрых скользких листьев и стеблей, но сил хватает только на то, чтобы нащупать где-то перед собой мшистый ствол. Чонгук хватается за него, царапает ногтями, но подтягивается, пытаясь тащить за собой ноги, вязнущие в густом иле. Наконец, он полностью оказывается на земле, что теперь приятно тверда и даёт чувство безопасности, несмотря на то, что он в непроглядной темноте лесной чащи, хотя еще даже не вечер. С облегчением мужчина перекатывается на бок и прикладывается к стволу упавшего когда-то давно дерева, упирается виском в мягкий мох и прикрывает глаза. Он безумно вымотан. И совсем нет сил встать. Сейчас он ещё немного полежит здесь, выровняет дыхание, выдохнет и сможет. Точно, да. Он так думает с минуту, пока его не выключает одним щелчком.       

      🌿🌿🌿

             В голове пульсирует. Не просто головная боль, а сожаление о том, что он всё ещё может очнуться и кое-как продолжить эту жизнь.              Чонгук не сразу, но понимает, что он в доме Тэхёна. Глаза обращаются к окну, за которым всё так же мрачно, но спокойно — ветер стих, а проглядывающая сквозь тучи луна даёт понять, что уже глубокая ночь. Сколько же он провёл в лесу? И как Тэхён нашёл его? Вопросы давят изнутри, раздражая и без того тяжеленную голову, но задавать их он не будет. Сейчас он соберётся с силами, доберётся до входной и исчезнет, словно его здесь никогда и не было.              Но этот план кажется невыполнимым, потому как только мужчина намеревается приподняться, тело тут же отзывается тупым нытьём и гвоздится обратно. Минута, две. Десять. Полчаса. Он лежит ещё около часа, но, стиснув зубы, пробует снова. Через слабость и бессилие Чонгук таки свешивает ноги на пол и только сейчас замечает, что он не в своей одежде. На нём полосатые пижамные штаны и… Свитер. Оливковый, даже сквозь темноту очевидно, что не ношеный ни разу. Чонгук подносит длинные рукава к носу и машинально затягивается сильнее, чем мог бы. И когда в голову ударяет такой до боли знакомый запах тэхёновых рук, он не жалеет о том, что решился почувствовать его — больно, но ностальгия таки обволакивает его нутро тёплой уютной патокой, в которой желанно захлебнуться.              Горьковато. Терпко. Так любимо сквозь года.       И ведь Чонгук всего раз касался Тэхёна, а успел не только запомнить, но и пустить по венам нервущейся нитью. Сейчас она трещит по всему телу, натягиваясь от воспоминания, но это жгущее чувство дарит крошечную возможность ощутить себя живым. И на короткое мгновение кажется — не сломленным.              Спустя несколько лет после того разговора на качели у дома Чонгука, им удалось снова повстречаться. Так случайно, но судьбой предначертано, а потому даже если бы кто-то из них желал этого избежать — не вышло бы.              Тэхён всего лишь выполнял просьбу друга, а Чонгук всего лишь пытался выстроить свою жизнь. И потому оба столкнулись в цветочном на окраине города.              — Какую ленту желаете? — девушка-флорист мягко улыбнулась Чонгуку, уже собрав пышные зелёные ветки с белыми цветами жасмина в громадную охапку, пока юноша с любопытством разглядывал стенд с упаковкой.              — Давайте белую.              Девушка взяла катушку с атласом и отрезала нужный кусок.              — Уверена, что ваша невеста будет в восторге, — было видно, как она ужасно довольна тем, какую нежность собрала. — Такой необычный выбор.              — И вправду очень красиво, — голос, прозвучавший сзади, буквально прострелил позвоночник, и Чонгук застыл, поднимая голову.              Оборачиваться не хотелось, и вместе с тем хотелось до дрожащих коленей.       

Elias — Let me be the one

      Не забыл. Не смог. Более того, полностью принял себя и смирился с тем, что чувствовал когда-то тогда, когда добровольно отказался от значимого человека.              — Привет, — всё, что смог выдавить, повернувшись к Тэхёну лицом.              Сердце пропустило удар неведомой силы, когда их взгляды столкнулись, и Чонгук за секунду осознал, как же чертовски сильно он скучал эти восемь лет. Перед ним стоял всё тот же Тэхён, которого он знал подростком, только теперь его глаза были более… Острыми. Он держался расслабленно, стоя с цветным конвертом в руке, но вот взгляд резал на живую, впиваясь в Чонгука так сильно, будто Тэхён пытался нащупать и признать, что юноша перед ним — не мираж.              — Отличный выбор. Твоей невесте повезло, — голос обманчиво доброжелателен. — Как поживаешь?              — Хорошо, спасибо. А ты?              Казалось, что оба позабыли о том, что кроме них здесь присутствует кто-то ещё, так и стояли друг напротив друга, обмениваясь нелепыми вопросами и короткими ответами, что не выдавали истины. И разошлись так же мгновенно, как и повстречались, оставив друг в друге нечто не досказанное, не стлевшее.              В тот же вечер Тэхён позвонил, впервые за долгое время ужасно дрожа перед звонком и молясь, чтобы Чонгук не сменил номер.              А он не сменил, потому что по-дебильному надеялся, что когда-нибудь хотя бы раз его наберёт тот, кого забыть не вышло, как он ни старался.              И бежал со всех ног в ночи на встречу с ним, оставляя позади спящую дома девушку, с которой вот-вот намеревался связать жизнь. Настолько чувства и желание снова увидеть Тэхёна хотя бы на несколько минут выжгли в нём чувства долга и стыда, что он не смог не согласиться, не смог попросить больше никогда не звонить — бежал как оголтелый, словно ему снова шестнадцать, но он не совершал ошибки. И будто всё было как прежде, даже казалось, что они смогут наверстать всё, что было упущено по юной глупости.              На тэхёновой кухне, куда едва проникал лунный свет, а старая лампочка едва справлялась с тем, чтобы осветить лица обоих, Чонгук чувствовал себя таким счастливым, как никогда прежде. Ему снова хотелось дышать полной грудью, снова хотелось видеть эту жизнь цветной, полной контрастов, а не привычной чёрно-белой. Ему хотелось, чтобы те долгие минуты, что они целовались, прислонившись к столешнице кухни, не кончались, а завтра никогда не наступало. Хотелось стереть абсолютно все воспоминания до и после оставить лишь это — полное нежности, молчания длиной во столько лет, трепета, выжигающего лёгкие, страсти, что прорывалась и вынуждала кусать друг друга, безумно желая большего.       Хотелось, чтобы вся его бессмысленная жизнь уместилась лишь в эту ласку, что растянулась в вечность и не собиралась стягиваться обратно.              И хотелось выжечь из себя чувство вины, что жалко пыталось пробиться сквозь захлестнувшие чувства.              Чонгуку в мгновение стало тошно от самого себя настолько, что он не смог продолжать.              — Что-то не так? — Тэхён был встревожен не на шутку.              Нет таких слов, какими он мог бы описать свои ощущения, когда увидел Чонгука на пороге и пустил внутрь, тайком вдыхая его запах, что с годами не изменился и все так же волновал тонкой дымкой. Не передать, насколько же он распереживался, снова оборачиваясь тем самым подростком, которого после искреннего, почти высказанного признания, растоптали отказом. Не объять всю ту душевную ломоту, которая распяла, когда Чонгук сам подошёл ближе после долгих разговоров и несмело коснулся талии обеими руками.              И уж точно не описать всю ту тревогу, что тут же кишащим роем зудящих пчёл зашипела внутри его естества, когда он сразу же считал в глазах напротив то самое.              Чувство вины.              Чонгук, продолжая быть прижатым и всё ещё ощущая жар на губах, хотел стереть себя с лица земли за то, что он творил той ночью. За то, что он вообще здесь — с тем, к кому сердце так рьяно примчалось, неся хозяина за собой ночными улицами, ставшими свидетелями лёгкой формы безумия.              Он не должен быть здесь.       Потому что он когда-то сам оттолкнул Тэхёна от себя, не дав тому и шанса на то, чтобы высказать всё, что поглощало сердце. А теперь юноша перед ним своим только отчаянным взглядом кричал о том, как сильно ждал его эти годы, как не переставал чувствовать его частью себя и как был предан до последней капли, словно ждущая собака после смерти хозяина.              А ещё потому что его невеста не заслужила такого. Она в это самое время спала в их общей постели, пока Чонгук, в котором она не чаяла души, отдавал всего себя другому человеку на его старой кухне, теряя не только голову, но и запорхавшее сердце.              Он — предатель, гложемый поцелуем, который он сам же инициировал и которого до сумасшествия хотел. И он точно не заслужил той любви, в которой купала его Наён, ведь то, что он творил, простить нельзя.              — Иди домой, Чонгук.              Это звучало не то, что холодно — то была ледяная лавина, сошедшая так быстро, что накрыла юношу с головой, не дав понять, что произошло. Тэхён увёл глаза в сторону, больше всего на свете боясь взглянуть в свои любимые и встретить в них отказ.              Снова.       Тот же самый.       Только во сто крат острее.              А в радужках Чонгука именно он и был, пусть тот и не подозревал.              — Нет, Тэхён, давай поговорим.              Только о чём?              — Прошу, уходи. Глупо было звонить тебе и…              «Надеяться».              — Ничего не глупо! — ему снова стало шестнадцать, и он напуган до смерти.              В первый раз Чонгука ввело в ступор чужое чувство — в этот раз его пугало то, что отталкивал теперь не он. Не потому, что эго внутри задето, а потому что он жаждал оставаться рядом.              Желал и не мог. Абсолютно точно, без шанса на очередную ошибку, но ту, что могла сделать его счастливее кого бы то ни было.              — Она ждёт тебя дома… И пусть на её тумбочке жасмин, который всю жизнь люблю я, ждёт тебя она.              Тэхён убрал руки с чужого тела. По-настоящему чужого, принадлежащего другой женщине, которую он не знал, но и ненавидеть не мог. Ведь она не виновата в том, что её сердце выбрало Чонгука. Того же самого, что и его собственное. И уж точно не виновата в том, что её будущий муж той ночью метался в сомнениях на чужой кухне, желая вернуть ладони Тэхёна на положенное им место.              Чонгук смотрел, как к нему поворачиваются спиной. Видел, как его не задерживают, но пытался понять себя, пусть это и было невозможно в такие сжатые временные рамки. Он понимал, что только в то мгновение можно было решить. Только тогда нужно было сделать выбор, потому что растягивать эту тайную пытку обоих сердец не представлялось возможным. Это мерзко по отношению ко всем троим — а он не способен на подобную грязь. Нужно было выбрать, в какую сторону двинуться, и на какой придётся остаться, сделав смертельно больно кому-то из двух человек, что имели права на его душу.              — Тэхён, все сложно… но…              — Всё просто и очевидно, Чонгук.              Сил повернуться и заглянуть в глаза не было. Он снова был подростком, которого жизнь хлестнула по щекам, давая понять, где его место. И что больнее всего — узнать, что не с Чонгуком.              — Возможно, ты хочешь остаться, — продолжал Тэхён в то время, как внутри него громко до глухоты трещали канаты, связывающие с Чонгуком. — Возможно, именно поэтому ты здесь сейчас, но я тебя слишком хорошо знаю. Ты ведь не изменился, я уверен.              Голос скрипит, словно песок, растёртый по стеклу, и это царапает обоих. Чонгук хочет коснуться, жаждет дать понять, что за прошедшие годы в нём ожило то, что Тэхён из себя в ту ночь так и не вырвал, потому что ему не дали. Желает показать, что смог принять себя и научился жить с мыслями о нём — о человеке, кто своим уходом наполнил его и заставил жить одними воспоминаниями, коих хватило на столько недель и месяцев без.              — И знаю, что твоё чувство долга — сильнее. Мы ведь ничего не озвучивали, да? Значит, можем сделать вид, — Тэхён сглотнул ком, режущий глотку, потому как-то, чем он намеревался закончить — дырявило душу, — что ничего не чувствуем.              Ломал.       Себя, Чонгука.              Самолично рвал растянутый канат, что ещё пытался быть цельным.              — Ты прав. Прав, я не могу вот так… Оставить её. Нас связывает слишком многое, и я… люблю её. По-своему, да. Но это не сравнится с тем, что я…              — Заткнись, — глухо.              И лучше бы он рявкнул, лучше бы Тэхён крикнул так, что лопнули бы перепонки — лучше бы смог куда-то деть всю бурю, что разносила в щепки его привычный мир в то мгновение. Но вместо этого невырвавшееся наружу проваливалось глубже, ниже дна и совсем скоро начало бы разлагаться, убивая изнутри.              — Я не хочу, чтобы ты мучился сомнениями. Не хочу, чтобы тебе приходилось выбирать, Чонгук, ведь я знаю, какой ты… чувствительный. Такие испытания не для тебя. И мне важнее всего твое душевное равновесие. Прости, — снова шип вонзался в горло, — прости, что я разбередил тебя своим звонком. Прости, что заставил вспомнить меня и прибежать ко мне прирученным животным. Я не должен был, просто… не справился с желанием снова ощутить тебя рядом хотя бы на чуть-чуть.              — Я сам этого хотел, — уверенно отозвался юноша, пробираемый крупной дрожью. — Тянуло к тебе так сильно, что я наплевал на все и… не жалею.              — Но?              — Но?              — Здесь должно последовать но, это нерушимое правило, а не исключение, — Тэхён усмехнулся и плечи его дёрнулись.              — Нет никаких но, Тэхён. Я хотел к тебе, только и всего.              — Наши желания, — он, наконец, обернулся, неспособный и дальше ощущать себя до ужаса обнажённым, стоя спиной, — не должны рушить столько. Они мимолетны, а мы… вполне в силах сопротивляться им.              — В силах? — Чонгук не верил в то, что слышал. — Ты в силах? Поэтому позвонил мне? Поэтому целовал так, будто я… всё ещё значу что-то? В этом твоя сила сопротивления?              Не раздражение, не гнев — отчаяние. Дикое, смешанное с животным страхом услышать, что всё, что было сегодня — ошибка, о которой будут жалеть дольше прожитой жизни.              — Я сильнее тебя, — тон смягчается, но глаза по-прежнему источают нечто болезненное. — И уж лучше я сделаю этот выбор, нежели ты. Поэтому, я прошу — уходи.              — Как удобно, — нервно ухмыльнулся Чонгук, делая шаг навстречу. — Захотел — поманил пальцем, захотел — прогоняешь. Нравится смотреть, как я послушно выполняю твои прихоти?              — Ты потом поймёшь, — Тэхён… внезапно обнял.              Сгрёб в охапку за плечи и прижал к своей груди, чтобы хотя бы так дать почувствовать то, как его же словам сопротивлялось сердце в ту секунду. Чонгук на миг оцепенел, но после тут же обвил тэхёнову талию и носом уткнулся в шею, пытаясь сдержать слёзы. Такой слабый. В его руках и сердце он всегда слабый, безвольный, и это неизменно.              — Ты обязательно поймёшь, что так было нужно… — шепнули ему в волосы, запах которых щипал слизистую и стелился по венам, из которых больше никто и ничем не выведет. — Обещаю.              Вспоминая всё это, Чонгук проводит в чужой спальне целую вечность, повторяя и повторяя события той ночи в голове столько раз, чтобы затошнило. Только вот беда в том, что сколько бы он ни воспроизводил все тэхёновы слова, разрезающие внутренности — его не может отвернуть. Сколько бы он ни видел перед глазами то самое лицо, что было колючей проволокой, не может возненавидеть.              Любит ещё сильнее.              Превозмогая слабость, он таки поднимается и осторожно спускается по лестнице, скрипя каждой ступенью и жмуря веки от каждого громкого звука. Решимости хоть отбавляй, оттягивать больше нельзя и угнетать своим присутствием тоже. Поэтому он просто выскажется всего парой фраз и уедет сразу же, и плевать, что за окном глубокая ночь.              Застать Тэхёна на кухне, занятого нитками и спицами при тусклом свете довольно современной настольной лампы — как минимум странно. Но только в первую секунду. Потом же Чонгук понимает, что странно здесь одно — эта самая лампа. Она портит картинку, она не вписывается в старомодное убранство, она режет глаз и больше не соответствует тому Тэхёну, какого он узнал за эти пару дней. Рядом с лампой Бинс премило сопит, вытянув задние лапы и изредка подёргивая усами во сне.              И всё выглядит так славно, Тэхёну, как оказалось, безумно идёт всё это: жизнь на краю земли в одиночестве, утоляемом кошачьим вниманием; ему идёт печь хлеб и варить варенье; ему идёт вязать свитера и жить в крошечном покосившемся доме; ему идёт быть отрешённым и замкнутым — ему не идёт только одно.              Чонгук.              И потому нужно стереть себя отсюда, дабы не поганить чужую картину мира ещё сильнее. Такого права у него нет, а потому необходимо пресечь каждую проходящую секунду и убраться отсюда как можно скорее.              — Тэхён, — голос почти ровный. — Всего пара слов, и я уеду.              — Болит что-нибудь? — мужчина не поднимая глаз продолжает работать спицами.              — Что? — Чонгук чуть хмурится. — Нет, не важно. Но… — пусть слова благодарности не лезут наружу, им всё же нужно сорваться. — Спасибо.              Боясь нарушить гармонию и таинство создания очередного шерстяного облака, он садится напротив и складывает на столе руки в замок, обороняясь, хотя на него никто и никогда здесь не нападёт.              — Спасибо, что… вытащил меня оттуда. Я просто потерялся.              Каким, наверное, он выглядел жалким, лёжа в затхлой грязной болотистой жиже, отключившись и не дождавшись помощи. Но он пытается не думать об этом — на душе было куда страшнее, и слава высшим силам, что Тэхён не умеет видеть сквозь оболочку.              Он машинально вздрагивает, когда мужчина напротив внезапно откладывает тщательно связанные несколько рядов в корзину к клубкам ниток и отходит в сторону. В тень, где его истинных эмоций нельзя будет уличить.              Тэхён прячет всего себя у мойки, опираясь руками о столешницу из потрескавшегося дерева и опускает голову, выдыхая так тяжело, что под этим выдохом скрипит каждая половица внизу.              — Прости.              Чонгук недоумевает и от одного только слова сильнее сжимает пальцы в замок.              — Из-за меня.              Обрывисто, пытаясь донести суть, Тэхён снова учится говорить искренне, но каждая клетка внутри него противится, не желая снова вылезать на свет.              — Моя вина.              — О чём ты?              — Потерялся из-за меня.              — Нет, Тэхён, это…       

George Ogilvie — Exiting

      Его прерывает глухой стук раскрытой ладони о верхний ящик над раковиной. Мужчине крайне трудно просить прощения — ещё труднее у Чонгука, которого он до сих пор видит лежащим в болоте в самой глухой части леса, куда он и сам ходит крайне редко — только тогда, когда ему нужно собрать особых трав, помогающих от кашля, ведь лекарства он не приемлет.              Впервые за все эти два долгих дня, что его прошлое здесь передвигается и наполняет жизнью его пресное существование, Тэхён может себе уже, в конце концов, признаться, что его сводит с ума присутствие Чонгука. Казалось, будто сердце в груди отмерло уже давным-давно. Казалось, будто его никогда и ничто не тронет так же сильно, как затерявшийся на заправке подросток. Казалось, что ему больше не нужно ничего из списка человеческих чувств и эмоций.              Но теперь его сносит с ног пониманием — ему до безумия нужно обратно то, что он чувствовал прежде. Ведь никуда не делось спустя столько лет, не смогло. Не иссохло подобному отмирающему цветку, не выгорело, словно земля под палящим солнцем, не погибло, словно отравленное нарочно.              Ни-ку-да его нежность к Чонгуку не делась спустя двадцать лет.              И от этой мысли Тэхён дрожит так сильно и крупно, что не может взять себя в руки, вспоминая, каким нашёл свой смысл с восемь часов назад.              Как только он вернулся домой, то буквально через считаные секунды снова оказался на улице, чертыхаясь про себя и проклиная за собственную несдержанность. Пока он ехал обратно к месту, где оставил Чонгука, крутил и крутил всё то, что вырвалось на мысе, гадал, как же сильно эти слова отразились на человеке, что даже внешне выглядел безбожно потерянным и испуганным. И винил себя за то, что смертельно чёрная его личина так или иначе задела самое ценное, что таковым осталось сквозь время.              Ноги сами понесли в лес, когда на Дирхолаэе Чонгука не обнаружилось. И сердце буквально тащило волоком, пока Тэхён разбирал ветви руками, пытаясь сквозь мглу разглядеть хотя бы что-то. Спасало лишь то, что он даже эту чащу знал, как свои пять пальцев и буквально по запаху мог понять, что именно здесь тронуто чужим человеком.              Как же сильно его нутро отозвалось, когда он почувствовал запах своего родного существа. Когда увидел, как тот потерянно и полуживо лежит без сознания в кромешной тьме, утянутый болотной вязкостью, что цеплялась за ноги, которые вытащить сил не хватило, внутри шевельнулось так резво, что на мгновение он забыл, как дышать.              Внутри все обмерло и заскулило.              С каким же трепетом Тэхён обмывал его в душевой, как бережно оттирал грязь с тела и лица, молясь, чтобы Чонгук быстрее очнулся. Какое же облегчение испытал, когда тот лишь пару раз дёрнулся и захрипел, подав признаки жизни, но всё ещё оставаясь не способным открыть глаза. И с каким же ужасно ласковым взглядом он укладывал в собственную постель, где привык спать исключительно один, не пуская даже Бинса.              Как же до одури винил себя за то, что допустил подобное. Ведь Исландия, а в особенности земли, принадлежащие мысу Дирхолаэй, не так отчаянно красивы, какими кажутся на первый взгляд, а пугающе коварны, если не успеть подчинить их себе. И если он когда-то смог, то у Чонгука попросту на это не было ни времени, ни уж тем более упорства и силы воли. И Тэхён обязан был укрыть собой от хладнокровия земель, ветров и лесов, что утащат без раздумий в свою пучину.              — Виноват, — сознаётся, глотая это самое чувство. — Не уберёг.              — Ты и не должен был, ведь я… никто для тебя.              «Никто» корябает самого Чонгука, пусть он и вдалбливал в голову это знание о себе столько лет. Но по сути — правда, которую всего-то озвучивать сложно, а принимать — болезненно привычно.              — Знаешь, пока я лежал там и не совсем отключился, думал… Думал о том, что готов провести вечность в этом лесу, лишь бы ты услышал меня всего раз, — с треском — не голоса, а сердца. — Я так сильно ошибся, — нервный смех разводит губы.              Тэхён норовит подушечками пальцев сжать шершавую поверхность шкафчика, чтобы хотя бы куда-то деть свои эмоции, пробирающие разрядом.              — Ошибся, когда выбрал не сердце, а разум. И каждый прожитый день расплачивался.              — Молчи.              — Нет, ты не заткнёшь меня в этот раз, Тэхён, — Чонгук поистине полон решимости. — Прости, что я эгоистичен, но мне это нужно. Мне важно, чтобы ты знал о том, что все эти годы… Взаимно. Понимаешь?              Нет, мужчина хотел бы не понимать, потому как такое определённо сводит с ума, тянет старые нити, вшитые в органы и делает больно.              Нутро ревёт о потерянном, о годах, что могли бы быть пропитаны взаимностью и нежностью вместе. И ощущение того, что это — правда, потрошит каждый нерв, проходится по разуму, проезжается по сердцу, как по ледяной горке, разбиваясь об айсберги, что начинают таять, хотя не должны.              — Когда ты ушёл в первый раз потому что я сам того желал — в меня что-то вогнали. Занозу в самую глубину, откуда больше вытащить нельзя было, — Чонгук сам не ведает, какими силами его поднимает из-за стола и тянет к мужчине, не дышащему уже целую вечность. — А когда во второй раз меня прогнал ты, эта сухая щепа разорвала меня на куски.              — Тихо.              — Нет, ты должен узнать, — тон твёрдый, как и поступь, коей он подбирается к раненому зверю без тени страха. — Должен услышать, что я тоже… Тебя.              Невыносимо.              В то время, как Тэхён много лет назад не смог сознаться в этом, Чонгук являет его чувство в спину, добавляя сверху своё, обнаженное и пульсирующее о потерянном.              Можно ли такое принять? Или хотя бы стерпеть, стиснув зубы?              Нет.              — Мне жаль, что всё сложилось так, — в воздухе сожаление ощутимее в миллион крат, чем можно услышать. — Виноват лишь я, поэтому… Я приехал, чтобы сказать всего два слова.              Мужчина перед ним бессознательно мотыляет головой из стороны в сторону, молчанием отговаривая произносить их чётко и без страха. Не желает услышать и боится до ухающего сердца, но Чонгук должен.              — Прости. Люблю.              И пока Тэхён пытается выжить, мужчина смелеет совсем, ведь это — последний и единственный шанс на прикосновение — прижимается щекой к спине. Сколько бы раз Тэхён не отворачивался от него, сколько бы раз этим не давал понять, что не хочет ни видеть, ни слышать, Чонгук не забыл, что это — самая чувствительная его часть. Самая уязвимая. Мягче сердца, ранимее души. И только Чонгуку доверено видеть её так часто. Ему одному позволено касаться даже после того, как у них не сложилось.              Чонгук едва ощутимо скользит щекой меж лопаток снизу вверх, почти не дыша, а после… целует. Всего на пару секунд жмётся губами к свитеру, сквозь нити которого чувствуется то самое тепло, о котором он грезил каждый прожитый год без него. Руки безвольно висят вдоль тела, мужчина всеми силами удерживает себя от того, чтобы и ими дотронуться — он и без того позволяет себе чересчур много, но кончики пальцев зудят от желания, и приходится отстраниться совсем, чтобы не дать воли рукам.              — Я поеду.              Два слова вьются в наэлектризованном воздухе крошечными смерчами, и Тэхён не хочет их в своем доме, он сильнее качает головой и, превозмогая адский жар в тронутом участке, хрипит:              — Утром.              — Тэхен, я не смогу до утра… сей…              — Утром, — ещё твёрже, без возможности оспорить.              Чонгук кивает, пусть мужчина этого и не видит, а после уходит в ту крошечную комнату, в которой спал здесь в прошлую ночь — в спальню хозяина вернуться совесть не позволяет, да и он вполне неплохо себя чувствует, лежа перед камином, что сияет пламенем и излучает тепло огня. Тэхён намеревался спать здесь, оставив Чонгука в своей кровати, поэтому разжёг камин, только вот в эту ночь бессонница снова дала о себе знать. Вязание всегда успокаивало, хотя после того, что случилось с ними на мысе и после — ничто не способно успокоить: руки, держащие спицы дрожали, как никогда, а петли не выходили, счёт сбивался, да и Бинс, сопящий рядом, то и дело задевал локоть лапами, чем раздражал. Даже сквозь свитер эти случайные кошачьи касания делали неприятно, потому как Тэхён ощущал себя оголённым нервом, который трогать нельзя.              После появления Чонгука на пороге он чувствует себя таковым постоянно, без возможности хотя бы на минуту стать собой. И всё потому что не знает, как вести себя, какому желанию поддаться бесповоротно: принять или прогнать.              Нужно второе, но первого хочется, как и в девятнадцать, на парковке.              Сколько он так стоит, неспособный пошевелиться и отлипнуть от шкафчика над раковиной, понятия не имеет, но когда он бесшумно проскальзывает в комнату, то в камине ещё скачет пламя.              Чонгук лежит к огню лицом, свернувшись так, будто продрог до костей, и если присмотреться, то можно заметить, что он на самом деле дрожит. Его колотит от собственных чувств, и он не в силах успокоиться. Он сворачивается сильнее, подтягивая колени к груди и давит в себе всхлип, потому как остаться здесь — немыслимое решение. Как теперь встретиться с Тэхёном наутро на его старой кухне после того, как он раскрыл душу? Нет, он обязан уехать прямо сейчас. Плевать, что за окном тьма и у него не хватит смелости угнать машину Тэхёна, плевать, что до ближайшего городка придётся тащиться пешком, и он околеет как последняя животина, потому как даже свитера чужого на память не утащит.              Нужно уходить.              Плюя на собственную лихорадку и слабость, он хочет двинуться, чтобы подняться, но его пригвождает обратно к шкуре чужим запахом. Воздух в комнате колышется, а слизистую щекочет терпкими ароматами сухих трав и влажной земли, которые всегда исходят от Тэхёна и вынуждают дышать чаще и глубже — настолько приятно.              Мужчина укладывается позади, почти прижимаясь, но не позволяя этого, потому как для Чонгука это будет значить слишком много в то время, как Тэхён всё ещё не уверен в том, что достаточно смел для подобного.              Он всё-таки привык не знать тепла.       И касаться чужого, тем более его — страшно.              Проходит неминуемая вечность перед тем, как он глухо выдавливает «Останься» в чужую спину, сжимая ладонью область сердца. Так больно даётся эта просьба.              — Я бы очень хотел, — все ещё дрожа, отзывается Чонгук спустя пару минут смакования единственного слова. — Но мы не сможем. Столько лет прошло… Мы так изменились.              — Прошу. Сможем.              Чонгук верит ему моментально. От того, каким выпрашивающим тоном это произносится, все его сомнения растворяются в воздухе, пахнущем горящими поленьями и лесными травами, что лежат позади. Но вслух мужчина не произносит ничего, боясь того, что даже после согласия Тэхён передумает и вышвырнет его, не моргнув и глазом. Беззвучно Чонгук разворачивается и укладывается на другой бок, вытягивая ноги и придвигаясь совсем близко. Теперь он может отчётливо видеть обожаемое лицо, которое снилось ему каждую гребаную ночь на протяжении двадцати лет — начиная с той, когда он прогнал его из своего двора. Отблески пламени гуляют кривыми тенями по уставшему лицу, ласкают своим танцем немигающие глаза и губы, что приоткрыты и будто жаждут уронить что-то ещё — нечто короткое, но значимое до лопнувшего сердца.              Чонгук смелее него в этот раз, и то, что он смог коснуться запретной для всех зоны, даёт ему больше храбрости на ещё одно прикосновение.              Он осторожно, боясь всколыхнуть даже воздух меж ними, тянет руку выше, не отводя глаз. С несколько секунд ладонь с дрожащими пальцами замирает у лица, а Чонгук взвешивает все за и против этого действия, но какие тут могут быть против, когда у него от желания дымится вся грудная клетка? Взгляд Тэхёна спокойный, выжидающий, и может даже на миг показаться, что в нём на градус теплее — Чонгуку даже этого градуса оттепели с лихвой.              Он касается. Кладёт ладонь на щеку, и мужчина под ней тут же прикрывает глаза, едва выдыхая, в то время как Чонгук наоборот, набирает побольше кислорода и пытается удержаться на плаву — настолько восхитительно, что внутренности сводит жгутом.              Тэхён натягивается струной, но не спешит избавляться от тепла ладони, что начинает медленно и полупрозрачно поглаживать его лицо, проходясь большим пальцем по брови, трепыхающимся ресницам, крылу носа и… Губ не касается — слишком. Мужчина учится воспринимать эту близость, Чонгук учится дарить так, чтобы не спугнуть.              — Подумай ещё раз, — хрипит Чонгук, отнимая руку от лица, ведь понимает, что этого слишком много для первого раза. — Со мной всё кристально ясно: я останусь, даже если просьба будет всего лишь в твоём взгляде, а не на языке. Но ты должен быть уверен, что по-прежнему… хочешь меня рядом.              — Я по-прежнему… Тебя.              Полуживой зверь не страшится показывать то, насколько же он приручен тем, кто ранил. И от того, что произносится совсем неслышно из самых глубин, Чонгук лишается рассудка. Он опускает веки точно так же, подбородок предательски дрожит, и мужчина молится, чтобы ни одна гребаная слёза не скатилась сейчас по его щеке.              Но он не успевает сдержать первую, когда ощущает, как его ладонь мягко, но уверенно возвращают на место — Тэхён жаждет этой ласки ещё раз, и просит бессловесно, зная, что его даже так почувствуют и поймут.              — Научишь меня ориентироваться в лесах? — улыбка сквозит в вопросе, которым пытаются замаскировать адское смущение и неуёмное сердце.              Под пальцами кивают.              — А печь свой вкуснейший хлеб?              Ещё раз.              — И вязать?              — Неусидчивый, — усмехается Тэхён, мгновенно вспоминая, как несколько раз безуспешно играл роль репетитора по английскому.              — Но я буду стараться, — шепчет Чонгук и совсем наглеет, потому как-то, что ему позволили совсем лишает способности думать.              Нельзя, да — Тэхён слишком закрыт и ещё не готов к таким переменам, к Чонгуку рядом, но как же велико желание. Как же сильно оно жжётся в грудной клетке и отупляет.              — Я ради тебя выучусь всему здесь, лишь бы…              И приникает невесомым поцелуем, что лежит на губах с несколько секунд.              Мужчина под его пальцами и губами вздрагивает, так ощутимо и рвано, что Чонгук тут же отодвигается, прекращая как-либо касаться Тэхёна. Даже глаз не раскрывает — перепуган, боится напороться.              — Ещё.              Чонгуку кажется, что он ослышался, но когда он распахивает глаза, то видит, с какой нуждой на него пристально смотрят и не смеет ослушаться — двигается обратно и опускает взгляд на губы, что уже тронуты их первым поцелуем. На втором он позволяет себе больше: прихватывает верхнюю и нижнюю по очереди, двигаясь мазками, плавно, боясь переходить черту.              На третьем страх отступает, и Чонгук проникает языком внутрь.              Они целуются совсем недолго, но этого хватает, чтобы оба переполнились возбуждением и начали желать большего. Но даже в таком случае Чонгук не позволяет себе слишком много: он не смещает с щеки ладонь, не ведёт к шее и уж тем более не спускает ещё ниже, он чувствует, что пока не должен, пусть и сгорает от жажды.              — Ты всё так же не спишь по ночам? — интересуется он, когда поцелуи стихают, но они так и остаются лежать у камина друг напротив друга ужасно близко.              — Не сплю.              — Я буду не спать с тобой, — тут же отвечает Чонгук и легонько мостится к тэхёнову плечу. — Сколько смогу, конечно. Но постараюсь прям совсем не спать.              — Ты всё такой же… прости.              — За что? — мужчина поднимает к нему глаза, полные непонимания.              — Я совсем иной.              — Я понял это почти сразу же, как только ты открыл мне дверь. И тогда же мне стало ясно, что меня это не пугает. Не буду скрывать, ты так нравился мне болтливым в твои девятнадцать, — с лёгкой грустью улыбается Чонгук, опуская глаза. — Но я и молчание твоё любить буду. Честно.              — Честно?              — Ты ведь всегда так говорил мне, а я переспрашивал, — это воспоминание заставляет сердце провалиться в пятки. — Честно.              — Я буду стараться.              — Не нужно, — Чонгук ведёт кончиком пальца по линии скулы, но всё-таки убирает руку вниз, к своей груди. — Тебе не нужно стараться для меня. Я и без этого останусь здесь, с тобой.              У Тэхёна горит душа, но он даже не ищет ведра с песком, чтобы загасить это ощущение — ему нравится неторопливо вспоминать, каково это — чувствовать.       Чонгук прикладывает немало усилий, чтобы не смыкать тяжёлых век и не проваливаться в сон, дабы скрасить очередную бессонную ночь Тэхёна, но спать хочется ужасно. И только после того, как, прижавшись лицом к его груди, мужчина впервые за долгое время засыпает, Чонгук выдыхает, гладит чужие волосы совсем недолго, а потом и вовсе перестаёт бороться и закрывает глаза.

      🌿🌿🌿

      

Adam Jensen — Pales

      Чонгук бежит наперегонки с ветром, что уже успел стать ему верным другом, треплющим волосы ласковой рукой. Его заливистый смех разносится по всему побережью, а ноги вздымают влажный песок, чёрный цвет которого застилает глаза и питает душу спокойствием.       — Я бегу!       Снова то самое «Я бегу!», которое Тэхён никогда не смел забывать, а сейчас слушает с таким дрожащим сердцем, что голову кружит. Даже то, что сейчас бегут не к нему, а от него — звучит слаще, чем в прошлом.              — Здесь так красиво, Тэхён! — кричит мужчина в голос с ветром и чувствуя, как щиплет щёки соль, приносимая с океана. — Я забываю, как дышать!              Тэхён борется с усталостью и тащит за собой корзину с ягодами, которые они собирали несколько часов в лесу, тропы которого Чонгук старательно запоминает изо дня в день по подсказкам любимого мужчины. Уже смеркается, и полоска горизонта начинает растворяться в сером небе, сливающимся с гремящим волнами океаном, потому пора бы возвращаться на холм, домой. В их дом. Но Чонгук привычно потребовал спуститься на побережье, ведь ему так полюбился чёрный песок особенного пляжа и запах воды, от свежести которой кружится голова и ломит лёгкие.              — Нужно возвращаться! — кричит ему в спину Тэхён, перекладывая корзину в другую руку и разминая пальцы, что впервые за долгое время не мёрзнут здесь.              — А ты заставь меня!              Мужчина с озорной, почти детской улыбкой оборачивается и сияет так ярко, что у Тэхёна прихватывает нутро — всё ещё не привык к тому, что самое нужное здесь. Рядом. Догони — коснёшься и погибнешь от удовольствия.              И он начинает бежать. Сжимает корзину, зная точно, что большая часть собранных лесных даров вывалится и утонет в толще песка, а по приходу домой он будет сокрушаться о потерях, но в это мгновение ему всё равно. Для него имеет значение только бегущий впереди человек, которого он отныне готов догонять бесконечно, лишь бы по итогу настигнуть и увидеть в глазах то, что от него ускользать и не собирались.              Ноги тонут в песчаной гуще, а холодные воды накатывают так часто, что штанины мокнут почти до колен, но Тэхён не думает останавливаться — он ускоряется и ощущает приятное жжение в грудной клетке. Его наполняет не кислород, его делает полным Чонгук, что вот-вот окажется в его руках, и это предвкушение заставляет двигаться ещё скорее.              Мгновение, и мужчина хватает его за пушистый голубой свитер, который довязал прошлой ночью сидя у камина, пока Чонгук мирно посапывал рядом. Спальня теперь пустует довольно часто, потому как оба не хотят в ней. Оба не могут оставаться по ночам где бы то ни было, кроме как в комнатушке, что связала их сокровенными признаниями и первыми касаниями.              Тэхён смеётся в ответ, спустя пару месяцев избавляясь от неловкого чувства, будто ему такая простая человеческая радость, как смех, не была никогда дозволена. Он тянет к себе Чонгука, прекращая бег и резко перехватывает поперёк груди, чтобы прижать к себе и уткнуться в мокрые волосы носом.              — Попался, — выдыхает в пряди, крепче сжимая.              — А вот и нет!              Чонгук пытается вырваться, но его держат намертво, и он предпринимает попытку развернуться, только от этого теряет равновесие, и оба сразу же валятся на песок. Беда — Тэхён не успевает приподнять корзину, и все собранные, налитые соком ягоды сыпятся вокруг них мелким ковром, который они давят своими телами.              — Чёрт! — Чонгук задыхается под чужим весом, елозя по мокрым крупицам и чувствуя, как они набиваются под свитер на пояснице. — Ягоды!              — Соберём ещё, — с придыханием отзывается Тэхён, лёжа сверху и не способный отвести взгляд от разметавшихся угольных волос и растерянности на чужом лице.              — Я хотел их сегодня. Ты обещал мне пирог!              — Будет тебе.              — Сегодня!              — Завтра, нежность моя, — Тэхён убирает с чужих ресниц пару прядей, что заставляют Чонгука щуриться и ведёт подушечками по скуле, а после скользит к подбородку. — Сейчас есть нечто послаще.              И действительно, губы, к которым он приникает с осторожностью — самое вкусное, что он пробовал за всю свою жизнь. Целует неспешно, смакуя каждую секунду, слизывая каждую солёную ноту, что теплится в трещинках, пока сердце за ребрами трепыхается живо и быстро. Тело мгновенно отзывается на влагу чужого рта и податливость — наливается возбуждением, вынуждая лениво ёрзать бедрами на чужих.              Тэхён нашаривает любимые запястья и поднимает над чонгуковой головой, не переставая целовать, только уже более жадно — достаточно голодно, чтобы мужчина под ним глухо застонал, начиная дрожать.              За проведённые два месяца вместе между ними не было близости, пусть оба страстно её желают. Но Чонгук не торопит, давая Тэхёну привыкнуть к себе и к жизни с кем-то, а Тэхён… Он уже свыкся. Принял так быстро, будто Чонгук жил с ним всегда.              И ведь так и было.              Из головы ни дня не выходил, нутра никогда не покидал. Душой являлся каждое мгновение.              И поэтому мужчина медлит с тем, чтобы полностью слиться с Чонгуком — потому что после этого потеряет себя насовсем. Останется в поцелуях, которые бередят его естество каждую ночь, что они нежат друг друга до изнеможения. Сохранится в касаниях, что отдаются током всегда, даже когда это случайно. Умерщвит себя в каждом вздохе, что сорвёт с терпких губ своими словами о любви, которые почти научился произносить вслух.              И сейчас, промокнув до ломоты в теле и укутанные пробирающим ветром, оба осознают — едины и без этого. Но сегодня близость неизбежна.              До сумасшествия необходима, чтобы совсем навсегда.              Тэхён читает это в сияющем до слепоты взгляде, когда отстраняется и облизывает губы.              — Почти стемнело, пойдём домой, — голос нежный, дрожащий.              — Домой, — вторит Чонгук, плавясь от мысли, что тот крошечный дом — их общий.              Мужчина поднимается, давая, наконец, им дышать, и протягивает руку, помогая подняться. Они бредут по иссиня-чёрному песку, периодически чувствуя, как босые ступни ласкает океан, принявший этих двоих в своё святилище без остатка. Держатся за руки, гладя друг друга кончиками пальцев и сводя тем самым с ума, молчат.              Умопомрачительно хорошо — молчать вдвоём. Рядом и без сомнений.              Они постоянно говорят так много, что не могут понять, когда же уже наговорятся и перестанут задавать друг другу кучу вопросов, помогающих узнать друг друга новыми, но не ставшими чужими. Болтают о всякой чепухе, смеются по ночам между поцелуями, но больше всего Чонгуку нравится слушать истории об Исландии, ведь за столько лет у Тэхёна их скопилось достаточно, несмотря на то, что он жил слишком закрыто. Чонгук даже как-то решился спросить, почему в ту ночь Тэхён не дал ему уехать, ведь было чересчур очевидно, что он не желает переплетать их жизни в одну снова. В ответ он получил ту правду, которая и так была на поверхности, просто озвучить её Тэхёну было труднее всего: «Нужен». После добавил, что от мысли, что Чонгук и вправду может снова оставить его, перед глазами всё поплыло, а сердце протяжно завыло. После сокровенных признаний они целовались всю ночь напролёт, больше не говоря о чувствах, а даря их друг другу касаниями и губами.       

Santino Le Saint — Somewhere between heaven & hell

      — Тш! — вдруг шипит Чонгук, замирая и дёргая за руку. — Глянь!              Он кивает головой в сторону леса, что начинается сразу за огромными валунами, и не сразу понимает, на что указывает. Его взгляд замечает какие-то плавные движения, но различить, что это, удаётся не сразу.              — Неужели, — выдыхает Тэхён, не сдерживая улыбки. — Зёрнышко.              — Зёрнышко? — хмурится мужчина рядом, всё ещё стоя неподвижно.              — Тише, не спугни. Он довольно шугливый.              — Он? Кто там?              Но ответа не получает, лишь терпеливо выжидает, когда нечто живое покинет редеющие деревья и выйдет к ним навстречу. Поближе, чтобы можно было разглядеть, но не слишком, чтобы можно было испугать друг друга.              — Да ладно? Олень! — не удерживается Чонгук от восхищённого возгласа.              — Тише, моя нежность. Ты напугаешь.              Тэхён бросает взгляд на мужчину, перехватывает любопытный взгляд и… тянет за собой. Хочет познакомить давнего друга с любовью всей своей жизни, но стоит им сделать пару шагов в сторону животного, как олень пятится назад, едва склонив голову.              — Ну нет, ты его всё-таки спугнул, — с досадой выдыхает Тэхён, останавливаясь. — Не страшно, придёт ещё.              Чонгуку довольно обидно, ведь он никогда прежде в жизни не видел этих животных кроме как на картинках. А тут такое чудо, само вышедшее из лесных глубин. Жаль, что не довелось подобраться ближе и разглядеть.              — Прости, я не хотел, — виновато.              — Все в порядке. Зёрнышко не очень-то ручной.              — Почему Зёрнышко?              — Цвет у него кофейный, — пожимает плечами мужчина, шагая вперёд и не отпуская чонгуковой ладони.              — Туго у тебя с фантазией, — хохочет Чонгук, но тут же прикусывает язык, когда поднимая голову замечает, как из-за деревьев снова показывается олень. — Тэхён, — уже шепчет, боясь быть громким.              Оба смотрят перед собой с минуту, пока из леса на песчаную гладь не ступает ещё одно животное. Поменьше, изящнее, будто бы нежнее…              — Это… олениха.              — Их называют ланками, — мягко отвечает Тэхён, не веря своим глазам.              За всю их дружбу с Зёрнышком он никогда не видел ещё хотя бы одного оленя на этих землях. А сейчас его нелюдимый друг буквально сам являет ему свою пару.              И это трогает сердце.       Тэхён буквально застывает, когда до него доходит осознание — ланка всегда была рядом с Зернышком, только теперь, когда Тэхён больше не один, животное соизволило довериться до конца. Настолько, чтобы вверить знание о своей спутнице.              Мужчина вопросительно глядит на Чонгука, потому как ему ужасно хочется подойти ближе, но уверен, что животное вряд ли пока готово для такого тесного знакомства. И Чонгук всё понимает — отпускает ладонь и кивает, переводя взгляд на оленью пару, что стоит статно, не выдавая ни толики страха.              Тэхён медленно подбирается ближе, но как и всегда замирает на привычной дистанции. Тянет к Зёрнышку ладонь и когда тот позволяет, делая шаг вперёд, дотрагивается.              Осторожно, прозрачно.              Заглядывает в глаза, и видит, что в них так… Человечно. С пониманием. Одобрением. И удовольствием от того, что первый и последний человек в его жизни — счастлив.              Всего минута, но такая долгая, и животное снова пятится назад, уводя за собой ланку и оставляя двух мужчин наедине друг с другом на огромном полотнище чёрного пляжа.              — Это выглядело… невероятно, — почти не дыша произносит Чонгук, оказываясь рядом и снова берясь за руку, ведь уже соскучился.              — И я знаю, почему.              — М?              — Потому что со мной ты, — Тэхён разворачивается к нему всем телом и кладёт ладони на талию, чтобы прижать к себе ближе. — Моя недостающая часть. То, чего мне не хватало, чтобы быть полным. Живым. Таким, что даже зверь доверится.              Чонгук жмурит глаза, поджимая губы — от услышанного его крошит в пыль, и он не может вымолвить ни слова. Лишь наклоняется ближе, соприкасается лбом с тэхёновым, выдыхает в чужие губы всю свою нежность и обвивает шею.              — Я люблю тебя, — признание соскальзывает с губ так легко и мягко, будто Тэхён только и был создан для этого — любить Чонгука. — Люблю.              — А я люблю тебя, — шепчет Чонгук в ответ, оставаясь без голоса и сердца, что на всю оставшуюся жизнь передаёт этому мужчине сейчас и здесь — на землях, принадлежащих Дирхолаэю.              На кусочке исландской земли, где ему всегда и было место, потому что только там где Тэхён — суждено и ему.