громче тысячи кошек

      Колонка в лобби дорогого отеля мурлычет негромкую мелодию, словно большая кошка, решившая для разнообразия вздремнуть под потолком. На диванах цвета свежих сливок здесь и там сидят гости: их немного, ведь в это время большинство туристов прихорашивается в своих номерах, то и дело поглядывая на часы, чтобы не пропустить завтрак. Юнхо выдыхает, все еще чувствуя пузырьки апельсинового сока на языке, и зарывается носом в полосатый серый шарф. Длинные ноги проносят его сквозь любопытствующие взгляды с изяществом танцующего журавля, пальцы мягко толкают дверь из стекла, похожего на плитку шоколада, и на Юнхо обрушивается золотой свет последнего утра зимы.       Он замирает на краю мостовой, закрыв глаза и улыбаясь - так широко и пьяно, как будто ярко-желтое солнце вливает шампанское ему прямо в кровь, отчего Юнхо хочется смеяться, раскинув руки, кружиться, танцевать, дурачиться - близкая весна прорастает в нем, и Юнхо этому соседству только рад.       - Смотрю, настроение у тебя сегодня что надо, - звучит из-за спины хрипло-сонный голос, и Юнхо вздрагивает всем телом, оборачиваясь чуть быстрее, чем следовало бы. Уен смотрит на него с улыбкой, прячет руки в карманы, переминается с ноги на ногу, отчего тяжелая фотокамера, висящая на его груди, раскачивается влево-вправо, словно пытаясь загипнотизировать Юнхо, а тот и рад бы поддаться чарам и списать на них закипающий в венах коктейль из смеха и отчаянной решимости. Но он слишком верен правде: либо с ней, либо никак. И потому Юнхо позволяет себе лишь снова зажмуриться и постоять так еще немного, поворачиваясь вслед за солнечными лучами, будто двухметровый подсолнушек.       - Ты прав, так и есть, - наконец отзывается он. И снова открывает глаза, теперь уже преисполненный решимости держать их открытыми как можно дольше, чтобы не упустить даже самое маленькое чудо, прячущееся на перекрестках города, куда занесла их с Уеном судьба и Вселенная.       Уен с любопытством всматривается в конец улицы, где из прошитого рассветным золотом, точно нитками, тумана выглядывает край ажурного моста. Уен смотрит на мост, а Юнхо - на Уена. Представляет с наслаждением и страхом, как будет ощущаться эта карамельная кожа подушечками пальцев. Какой мягкой окажется глубокая ямочка на щеке, какими плотными и горячими - искусанные розоватые губы. Юнхо наслаждается тем, что Уен сейчас похож на охотящегося лиса. Обманчиво-ленивого, только лишь присматривающегося к добыче прежде, чем в пару ловких движений получить желаемое. Настоящий лис ищет крови и тепла пойманной добычи, Уену же достаточно кадров, что сохранятся в поистине безграничной памяти его фотоаппарата.       Уен вдруг резко поворачивается к Юнхо и вскидывает камеру. Юнхо ошалело моргает и растерянно тянет шарф за длинные кисточки. Улыбка Уена видна даже за широким объективом, потому что когда Уен улыбается, он весь целиком превращается в эту самую улыбку.       - Отличный кадр получился. Хочешь посмотреть? А хотя я тебе и так все скину, когда вернемся в отель. Выберешь сам, что запостить. Согласен?       - Ты хоть предупреждай в следующий раз…       - Ну нет, - Уен решительно мотает головой и повторяет, - Нет. Если ты будешь знать, что я снимаю, сразу станешь весь такой собранный и в образе. Не хочу. Хочу живого и настоящего Юнхо. Таким ты нравишься мне больше всего.       «Ты мне тоже нравишься, Чон Уен».       Юнхо так хочется сказать вслух эти слова. И он говорит, Уен довольно смеется, машет рукой в направлении моста, зовет. Юнхо сует руки в карманы и следует за ним - маленьким и едва видимым в складках огромной черной куртки. Отвечает что-то невпопад, тоже смеется.       И точно знает, что Уен услышал совсем не то, что он сказал на самом деле.       Ботинки бьются о неровную кладку мостовой, хрустят серым льдом в стыках брусчатки, цокают каблуками, вписывают новый след в тысячи тех, что уже живут на розовом туфе. Пальто расстегнуто, и полы его при каждом шаге обвиваются вокруг бедер, тихонько хлопая, будто птица, что пробует крылья прежде, чем взлететь. Полосатый шарф свернулся на плечах сонным котом. Озябшие пальцы греет стаканчик с кофе: ярко-бирюзовый фургончик выкатился из густого утреннего тумана, будто на ходу соткавшись из его призрачной материи, аккурат в тот момент, когда Уен загрустил вслух, что не успел позавтракать. Миловидная продавщица с двумя клубнично-зефирными косичками, одетая в свитер такого же цвета, как ее лавочка на колесах, быстро собрала Юнхо и Уену их заказ и щедрой рукой добавила к нему пакетик шоколадного печенья - подарок первым покупателям. От печенья, к слову, давно остались только крошки на одежде.       Юнхо подносит кофе к губам и слизывает густую шапку взбитых сливок. Конечно, пачкается, лезет в карман за платком, понимает, что забыл его в номере, и беспомощно окликает Уена. Тот оборачивается и начинает неудержимо хихикать, закрывая рот широко растопыренными пальцами. Пытается поднять камеру, но одной рукой несподручно, а во второй курится горьковатым паром горячий американо. И в конце концов Уен сдается, подходит к Юнхо, тянется к нему с салфеткой и аккуратно стирает молочные усы, продолжая посмеиваться.       А Юнхо стоит столбом, растерянно улыбаясь и даже не пытаясь оправдаться или уговорить Уена сделать вид, будто тот ничего не видел. На его лице горят такие желанные прикосновения, что кажется - тронь хоть один незримый след, и палец защиплет, станет ему горячо, словно печки коснулся. Предательский жар ползет по щекам, плещется краской, которую ни оттереть, ни спрятать, и надо бы что-то придумать такое, что объяснило бы Уену, почему Юнхо краснеет от его касаний, да только слова рассыпаются, как порванные бусы из стеклянных шариков, и все шарики катятся в разные стороны - ни один не догнать, не схватить, не спутать заново ниткой молчания.       Замшелый, укутанный в позеленевшую древность мост услужливо подставляет спину под их шаги. Юнхо и Уен поднимаются на его горб и останавливаются: Юнхо неспешно потягивает свой кофе, где от взбитых сливок осталась только пара облачных перышек, а в другой руке держит стаканчик Уена, пока тот едва не переваливается через ажурные перила, выискивая лучший ракурс. Уен все время что-то болтает, о фотографиях, концерте, новой куртке, старых знакомых, и каждое его слово пропитано кофейным запахом и теплом. Юнхо тянется к этому теплу, ловит его губами, выпивает незаметно, покатав на языке перед глотком, и никак не может насытиться. Солнце поднялось уже высоко, но вокруг них двоих по-прежнему туман с примесью говора речной воды, от домов по обеим сторонам моста остались только карандашные эскизы с акварельной заливкой рассвета, и Юнхо вдруг начинает казаться, что и они с Уеном - лишь персонажи, придуманные кем-то, отчаянно скучающим по живому теплу. Они движутся по чужому сценарию, в котором Уен сейчас заберет стакан, опустошит его в один глоток и снова будет идти на два шага впереди, уткнувшись в телефон и сверяя безликую электронную тропу с объемной и многомерной жизнью вокруг, пока не остановится для нового кадра. А Юнхо всегда будет опаздывать, всего лишь на пару шагов, но преодолеть их не сможет, потому что такой сценарий для него не прописан, и ни рассвет, ни прогулка, ни его желания не изменят ничего…       Уен забирает свой американо. Юнхо снова прячет руку в карман, нащупывает там маленькую белую коробочку - она полна лунного сияния, которое так идет Уену, будто он сам создан из сумерек и звезд, - царапает волнистую поверхность ногтем, подхватывает и тянет к свету.       - Зачем ты таскаешь с собой хайлайтер? - Уен щурится из-под козырька кепки, смотрит темно, пристально, хотя в голосе только безобидный интерес и легкий флер удивления. Юнхо крутит коробочку в пальцах, тасует вместе с ней свои шансы: успех - неудача, победа - провал, счастье - позор, и усмехается в конце концов:       - Потому что он у всех теперь ассоциируется с тобой.       - И зачем тебе в кармане вещь, напоминающая обо мне? Белый квадрат встает на ребро. Юнхо смотрит на него - а потом безмятежно улыбается Уену, и с его губ сыплются слова, сталкиваясь, как стеклянные бусины, хрустя, как последний лед этой зимы, мерцая, как сиреневая дымка на гладких скулах.       - Потому что тебя самого мне никогда не заполучить. Ты всегда чей-то, всегда рядом, но никогда - мой. Никогда - только для меня. Дразнишься, протягиваешь руку и отдергиваешь ее в тот момент, когда я делаю шаг в пропасть. И не удержаться, не вернуться на исходную. Только падать, все ниже и ниже, пока хребет не будет сломан о камни.       Юнхо прижимается спиной к ограде моста, сминая дорогое пальто и пачкаясь о пыльные валуны. Медленно-медленно ставит стаканчик на один из низеньких столбиков и смотрит, как по темной воде неспешно плывут ноздреватые недовольно скрипящие льдины. Думает, что зря они зашли в этот туман - все было хорошо, пока им улыбалось солнце. Когда чувствует на щеках горячие ладони, не поворачивает голову. Зажмуривается и ломает лицо в фальшивой улыбке, пытаясь удержать соль и горечь, нетерпеливо бьющиеся в глазах. И не может сдержать изумленного то ли вздоха, то ли стона, когда чужие - родные - знакомые - невозможные губы вдруг прижимаются к глазам, сцеловывая прорвавшиеся слезы.       - Кажется, первое, чему нам придется учиться заново - разговаривать, - Уен прижимается щекой к щеке Юнхо - он холодный и пахнет туманом. Лучи солнца наконец-то прорезают холодную кисею, не желающую расставаться с облюбованным мостом, и словно золотым пером обводят силуэт тех, кто разделил одно дыхание на двоих.       И сердце Юнхо начинает мурлыкать громче тысячи кошек.