Уплетая коробочки с грехами

Грёбаные бессердечные твари эти ваши ангелы. Они окончательно задолбали всех своими нескончаемыми списками, которые не дают приличному демону как следует повеселиться среди людей — поискушать, поразвлекаться, направить кого-нибудь на путь неистинный. Ангелы в небольшом количестве ошиваются на Земле. Они ведут себя точь-в-точь как солдаты в размякшем от долгого мира гарнизоне: сытые, уверенные в своей правоте и абсолютно бездушные. Получая приказы свыше, они выполняют свои методичные зачистки, двигаясь по спискам имен с хладнокровной точностью бухгалтера, сводящего дебет с кредитом. Тех, кто мешают — демонов, а порой и особо отличившихся людей — они устраняют без тени сомнения на их бесстрастных, идеально вылепленных лицах. Разговоров с демонической братией они не ведут. Они их либо полностью игнорируют, когда они проходят мимо, словно не замечая вовсе, слоняясь по людским улицам и разглядывая всех со стороны, будто рыб в океанариуме, либо мгновенно переходят без предупреждения к уничтожению. Эта эффективность раздражает Минхо даже больше, чем их великое святейшество. В ней не было азарта, не было игры, лишь тупая работа. И он, Ли Минхо, попадал в эти проклятые списки с завидной регулярностью. А всё потому, что он искренне обожал веселье — шумное, яркое, с настоящим размахом, оставляющее после себя выжженное поле обыденности. Сотни искушённых за раз, десятки поклонников, стайки влюблённых глаз — его это раззадоривало, как вино, от которого не пьянеешь, но только жаждешь ещё. Он с наслаждением наблюдал, как люди, эти сложные и в то же время до смешного простые существа, сами несли ему свои сердца на блюдечке с голубой каёмочкой. Он не отнимал их силой. Он лишь играл ими, перебирал, как россыпью самоцветов, наслаждаясь их блеском и хрупкостью, не испытывая ни капли вины или сожаления, когда очередной камень трескался или тускнел. Для Минхо это была не более чем забавная, увлекательная игра, единственно достойная его бесконечного существования. Он не считал нужным заботиться о чьих-то чувствах и не строил привязанностей. Кто-то звал это порочностью, он же предпочитал слово «жизнь» — жизнь в её чистом виде, без приправы из сантиментов и обязательств. Он принимал всё, что ему с таким восторгом и благоговением предлагали. Его красота, харизма и обаяние, вкупе действовавшие сильнее любого древнего зелья, были его главным оружием и главным же удовольствием. Он мог очаровать, опутать паутиной обещаний и намёков нескольких человек за вечер и наскучить ими уже к рассвету, когда первые лучи солнца казались ему похожими на ангельские клинки. Минхо не был жесток. Но и тени нежности, о которой слагали глупые человеческие песни, в нём не водилось и в помине. Ему не были нужны партнёры, спутники, «вторые половинки». Это были категории из другого, скучного мира. Яркие, взрывные эмоции, пьянящий восторг покорения и безграничное вожделение — вот что питало его истинную сущность, было его хлебом и вином. Для Ли Минхо люди были всего лишь игрушками, приятным, иногда даже гениально сделанными, восхищёнными и глупыми существами, чья привязанность не стоила ровным счётом ничего. Он пользовался ими, как пользуются дорогой, но сменяемой вещью: взял, получил удовольствие, ощутил её текстуру, оценил блеск и отложил в сторону, зная, что на полке есть ещё много других. Он не испытывал к ним сочувствия, лишь любопытство, как к хрупким, причудливо устроенным механизмам, которые к тому же очень красиво, с треском и выбросом последней искры, ломаются, когда их заводишь слишком сильно. Но за свою любовь к веселью и пиршествам приходилось расплачиваться. Слишком уж заметным, слишком ярким факелом он становился в серой толчее человеческого муравейника. Его костры притягивали не только мотыльков, но и тех, чья работа заключалась в тушении любого пламени. И каждый раз, едва лишь затихали последние отголоски его праздников, ангельские клинки начинали тянуться к его горлу, нарушая его недолгий, но такой сладкий покой. Минхо умел сражаться. Это умение было отточено тысячелетиями, проведёнными в тени человеческих страстей, которые так часто приходилось обрывать не по своей воле. Он не раз крушил крылатых вояк, которые осмеливались прерывать его «прекрасное времяпровождение» на Земле. Они не вызывали у него страха, ибо это чувство было стёрто из его эмоциональной палитры ещё при рождении, лишь раздражающую скуку, словно от комаров над болотом: вонючие, назойливые, вечно жужжащие о своих правилах, праведности и прочей ерунде, смысла которой он никогда не понимал и понимать не желал. С дюжиной таких «комаров» он справлялся играючи, почти не вспотев, превращая схватку в своеобразный танец, где каждое его движение было насмешкой над их дисциплиной. Но в этот раз он позволил себе расслабиться. Возможно, виной тому была притупившая бдительность череда лёгких побед. Возможно, остаточная сладость от недавнего «пиршества», всё ещё кружившая голову. Он недооценил их настойчивость и идиотское упорство. Он победил. Ангелы снова были повержены, и их сияющая пыль медленно оседала на грязный асфальт переулка. Но слишком дорогой ценой. На сей раз он потратил сил больше, чем рассчитывал, выложившись почти до дна, и вернуться в родной мир, в объятия уютного, питающего мрака, так же легко, как обычно, уже не получалось. Так он и остался на Земле, в этом вонючем переулке наедине с жуткой, выворачивающей наизнанку усталостью, какой он не испытывал, кажется, чуть больше целой вечности. По виску медленно стекала струйка крови, а сердце колотилось где-то в горле, выбивая неровный ритм агонии. Он тяжело осел на асфальт, привалившись спиной к шершавой кирпичной кладке, и впервые за долгое время почувствовал холод изнутри. Ему нужно было просто отдышаться, переждать и отдохнуть хотя бы пару часов — это всё, чего он хотел в этот момент. Но, видимо, этому не суждено было сбыться. Краем заплывшего от крови и усталости глаза он заметил, как в переход кто-то резко вошёл. Минхо мгновенно напрягся, каждым нервным окончанием ощутив ауру ангела, что только что развеял по ветру. Он уже приготовился к бою, сжав кулаки и собрав остатки энергии в комок чёрной ярости на ладони, готовый выплеснуть её в лицо новому врагу. Однако не последовало ни нападения, ни ослепительной вспышки клинка. Вместо этого тишину нарушал звук торопливых шагов. Вместо обещанного небесного гнева перед ним возникло лицо паренька, совсем юного, с большими, тревожно округлившимися глазами цвета горького шоколада, в которых читалась не ярость, а какая-то паника. Тот подбежал, присел на корточки, и прежде чем Минхо успел что-либо предпринять, его лицо оказалось в мягких, нежных ладонях. Ангел что-то тихо, сбивчиво проговорил, слова сливались в непонятный шёпот, а затем принялся вытирать кровь с его виска рукавом своей серой толстовки, торчавшей из-под немного потëртой куртки. В то же время ангел стал вливать в него тонкую, но на удивление мощную струйку своей светлой, обжигающе-чистой энергии. Минхо ошалел. Его разум отказывался верить в происходящее. Это был худший кошмар любого ангела — прикоснуться к скверне в лице демона. Но этот исцелял. Минхо смотрел на ангела, будто на самую причудливую галлюцинацию, рождённую потерей крови и чрезмерной усталостью. Он настолько оторопел, что даже не сразу понял, как эта тёплая, мягкая тушка внезапно обмякла и рухнула на него без дыхания и сознания, исчерпав себя до капли. Он моргнул пару раз, заставив зрение проясниться, и медленно осмотрел себя. Ни капли крови, ни малейшей ранки, ни намёка на ту боль и усталость, что терзали его минуту назад. Он пребывал в полном здравии, его тело пело от прилива сил, будто он только что проснулся после долгого, сладкого сна, а не бился насмерть с отрядом небесных карателей пять минут назад. — Ты что, ангел, совсем с катушек слетел? — прохрипел он, всё ещё пребывая в шоке. Он похлопал того по спине, ощущая под пальцами костлявые лопатки. — Эй, ты живой там? В ответ — тишина и безвольная тяжесть тела на его коленях. И тут Минхо, к собственному крайнему удивлению, поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот странный крылатый юнец остался здесь, в грязном переулке, на холодном мокром асфальте, беззащитный перед любым прохожим или, что хуже, перед своими же сородичами. Почему — он и сам не знал. Внутри всё кричало, что нужно бежать, оставив этого глупца валяться там, где он и оказался по своей же воле. Но руки не слушались. Он решил списать всё на праздное любопытство: в конце концов, не каждый же день тебе в ноги падают ангелы, одержимые идеей твоего исцеления. Такой экземпляр стоило изучить поближе. Минхо с лёгкостью, которой он не чувствовал ещё несколько минут назад, поднялся на ноги, и по его телу пробежала приятная дрожь, что была отзвуком чужой, но такой живительной энергии, которая ещё пульсировала в его кончиках пальцев, смешиваясь с его собственной, тёмной силой. Он аккуратно подхватил ангела на руки, отметив про себя, насколько тот лёгкий и хрупкий, совсем не похожий на грозных воинов, и прижал к груди. Затем взмахнул тёмно-красными, отливающими бархатом крыльями с чёрными прожилками, похожими на застывшие молнии, и исчез из этого мира, унося с собой свою, наверное, самую необычную добычу. Воздух в его личных покоях сгустился с появлением нового гостя. Минхо переместился прямиком в самое сердце своей власти, и в тот же миг на широкой постели, застеленной чёрным шёлком, проявились белоснежные крылья ангела, будто два нежных призрака, вторгшихся в его святилище. Демон, действуя с неожиданной даже для себя осторожностью, бережно уложил бесчувственное тело на мягкую перину, поправляя сложенные крылья так, чтобы они не помялись. Ангел лежал на кровати, и это зрелище было настолько же противоестественным, насколько и завораживающим. Его белые, пушистые, сияющие даже в полумраке крылья резко контрастировали с мраком комнаты, где царили чёрный, бордовый и серебро — цвета власти, греха и вечной ночи. Минхо стоял над ним, не сводя взгляда, чувствуя, как в нём борются десятки противоречивых эмоций. Он никогда не видел ангела с такого расстояния. Нет, формально видел, но только в той ситуации, когда его пытались прикончить, и времени на рассмотрение не было от слова совсем, лишь мелькание клинков, ослепительные вспышки и животная ярость выживания. Теперь же он мог разглядывать его вдоволь. Губы юнца были полные, сочные, на вид невероятно мягкие, будто лепестки пиона. Медовая кожа, гладкая и безупречная, отливала тёплой бронзой в тусклом, приглушëнном свете единственной лампы, что создавала островок света в этом море тьмы. Волосы чёрные, как воронье крыло, рассыпались по тёмной наволочке шëлковистыми прядями. Длинные, пушистые ресницы, такие густые, что казались нарисованными, отбрасывали лёгкую тень на немного пухлые, как будто детские, щёчки. Он был чертовски мил и прекрасен, но не той холодной, отстранëнной красотой небесных изваяний, а какой-то тёплой и даже человеческой, что делало его присутствие здесь ещё более нелепым и тревожным. Лицо ангела, такое беззащитное во сне, так и подталкивало демона на грех — прикоснуться. И кто такой Минхо, чтобы устоять перед этим? Медленно, почти не дыша, он протянул руку, и кончики его пальцев, обычно несущие лишь боль или разврат, едва коснулись кожи ангела. Щека оказалась невероятно бархатной, тёплой, живой. И тут же Минхо будто удар током прошибло до самой макушки. Он поспешно отдёрнул ладонь, сжав онемевшие пальцы в кулак. Оглянув свою «добычу» с новым интересом, демон решил дать ему время, оставить полежать и восстановиться. Он отошёл и погрузился в высокое кресло у стены, затянутое тёмной кожей, скрывшись в глубокой тени. Отсюда, из мрака, он наблюдал за спящей фигурой, за тем, как слабый свет играет на кончиках белых перьев. Он просидел так несколько часов, выжидая, но ангел не подавал признаков жизни. Возможно, тому было тяжело восстанавливаться в этом мире, который окутывала, питала и выдыхала только тёмная, чуждая ему энергия. Мысль о том, что он может угаснуть здесь, как свеча на сквозняке, вызвала в Минхо неожиданную вспышку чего-то, отдалённо напоминающего беспокойство. Но вот тело на кровати едва заметно шевельнулось, и Минхо даже невольно затаил дыхание, ощущая, как в нём напрягся каждый нерв. Парень на кровати нахмурился, его брови сдвинулись, словно от неприятного сна, а потом он медленно, с трудом распахнул глаза. Они были того же тёплого шоколадного оттенка, что и в переулке, но сейчас в них плавала лишь растерянность. Он огляделся, пытаясь понять, где он, и его взгляд, скользнув через плечо, наткнулся на белоснежные крылья. И тогда началась настоящая, неподдельная паника. Зрачки расширились, глаза забегали по мрачному помещению, рот приоткрылся, хватая воздух короткими, прерывистыми глотками. Минхо смотрел, не отрываясь, заворожëнный. Такую живую, непосредственную мимику он у ангелов видел впервые. Обычно те были безликими масками, выражающими лишь гнев Небес. Этот же был словно человек — испуганный и растерянный. За несколько секунд на его лице сменилось столько эмоций, которые были чужды и даже греховны для высших святых существ. Когда его бегающий взгляд наконец встретился с тёмными алыми глазами демона, пристально наблюдающего из тени, Минхо тихо хмыкнул, встал и медленно подошёл ближе, давая тому время осознать его присутствие. — Вижу, спящая красавица очнулась, — усмехнулся он, присаживаясь на край кровати с небрежной грацией. Неимоверно хотелось снова его потрогать, погладить эти мягкие волосы, почувствовать под пальцами мягкость его кожи, сделать что-нибудь, чтобы установить хоть какой-нибудь физический контакт и снова испытать тот странный электрический шок. Но, наверное, ещё было рано. Ангел смотрел на него огромными круглыми глазами и несколько раз моргнул, будто пытаясь стереть наваждение. — Где я? — тихо, почти шепотом спросил он, сжимая руки в кулачки на шёлковом покрывале. Минхо едва сдержал усмешку. Он такой смешной. Он очевидно понимал, где находится, ведь крылья сами раскрываются лишь в родной стихии — в Преисподней или на Небесах, но всё равно решил спросить, цепляясь за призрачную надежду. — А ты как думаешь? — с широкой, игривой улыбкой сказал Минхо, наслаждаясь его замешательством. — В аду, ангел. — Чего?! — взвизгнул тот и резко, как пружина, сел на кровати, но тут же схватился за голову, закружившуюся от резкого движения. — Расслабься, — усмехнулся Минхо, наблюдая за его суетой. — Ты перенапрягся, вливая в меня слишком много сил. Героизм — это мило, но неразумно. Он встал, с театральной неспешностью подошёл к тумбочке, налил воды из хрустального графина, который всегда на всякий случай там стоял, и вернулся к кровати. — Пей, — коротко приказал он, протягивая стакан. Ангел уставился на воду с явным подозрением. — Что это? — Обычная вода. Не бойся, я бы уже давно тебя убил, если бы захотел, — хмыкнул Минхо и снова уселся рядом, чувствуя, как кровать мягко прогнулась под его весом. Ангел продолжал с недоверием смотреть на демона, но, видимо, жажда взяла верх. Он с осторожностью принял стакан и сделал несколько маленьких глотков. — Спасибо... — пробормотал он, опуская глаза, словно извиняясь за свою благодарность врагу. — Ну вот и отлично, — отозвался Минхо с лёгкой, снисходительной усмешкой. — Расслабься, ангел, я тебя не трону. «Пока что», — мысленно добавил он, чувствуя, как фигуральное обещание обжигает ему губы сладостью предвкушения. — К слову, ангел, а как тебя зовут? — начал задавать наводящие вопросы Минхо. Ангел уже было открыл рот, чтобы произнести своё имя, но невидимые века дрессуры сработали быстрее. Он сжал губы, и в его глазах мелькнула тень осознания. — Не скажу, — тут же ответил он и посмотрел на демона, насупившись, пытаясь придать своему милому лицу суровое выражение. Минхо лишь хмыкнул, ведь именно этого он и ожидал. Вопрос он задал скорее из интереса, из желания прощупать почву, не особенно надеясь получить ответ. Для демонов, в отличие от ангелов, имена — это сила, валюта, кровь: чем больше существ знают твоё имя, тем выше твоё влияние. А вот ангелы свои имена прячут, как самый страшный секрет, потому что они могут быть использованы против них же, чтобы призвать, подчинить, сломить. — Весьма мудрое решение, — мягко проговорил демон, перекинув ногу на ногу и чуть наклоняясь вперёд, сокращая дистанцию. — Тогда как мне к тебе обращаться? Надо же как-то звать тебя. Не могу же я вечно называть тебя «ангелом». Глаза ангела снова забегали по комнате, избегая его пронзительного взгляда. Он долго сидел насупившись, пыхтел и бормотал себе под нос что-то нечленораздельное, явно ведя внутренний спор. Минхо терпеливо ждал, наслаждаясь этой немой борьбой. — Ханни. Это моё земное имя, — наконец выдал ангел, сдавшись под грузом неловкости молчания. — Ханни, значит?.. — медленно, смакуя каждый звук, повторил демон, расплываясь в улыбке, будто только что откусил маленький, но невероятно сладкий кусочек от пудинга, обещавшего ему немыслимое наслаждение, если вкусить больше. — Как мило. — Знаю, — буркнул в ответ ангел, покраснев от досады. — Конечно, милое. Это прозвище мне придумала девочка, когда я только-только свалился на Землю. — Какая прелесть, — не удержался Минхо, и его улыбка стала ещё шире. Один простой вопрос, а уже столько драгоценной информации. Поразительно разговорчивый и наивный ангел, настоящая диковинка в отличие от своих молчаливых сородичей, что предпочитали лязг клинков любым словам. Эта находка обещала стать куда интереснее, чем он мог предположить. Тишину в покоях нарушил тихий звон хрусталя, когда Ханни поставил пустой стакан на прикроватную тумбочку. Следом он начал, пыхтя от усилия и неуклюже перебирая ногами, соскальзывать с широкой кровати, которая, казалось, намеренно утопала в чёрных шёлковых простынях, пытаясь удержать его в своих мягких объятиях. — Спасибо, что приютил и не бросил в подворотне, — пробормотал он, избегая прямого взгляда. — Но теперь мне пора обратно домой. «Какое домой? Хорошо ж сидим.» — Подожди, — сказал Минхо максимально мягко, насколько мог в текущей ситуации. Он тут же спохватился и перехватил ангела за запястье. Наконец-то «легальное» прикосновение к тëплой и удивительно гладкой коже. Ханни опустил взгляд на его руку, сжатую вокруг своего запястья, а потом снова поднял глаза на демона, будто пытаясь прочитать в его алом взоре какую-то сложную, зашифрованную истину. В его широких, открытых глазах читалось явное недоумение. — Ты куда-то торопишься, Ханни? — проговорил Минхо, наклоняя голову и одаривая его самой мягкой улыбкой, которую только мог изобразить. Он старался задержать его, растянуть эти секунды, почувствовать под пальцами пульс, который отзывался частым, тревожным ритмом. — Домой, — Ханни моргнул несколько раз, сбитый с толку этим простым вопросом. — А что? Минхо с нескрываемым удовольствием наблюдал за эмоциями на лице ангела, которые сменяли друг друга, как тени от бегущих облаков. Демон улыбнулся, как довольный кот, уткнувшийся мордой в миску со сливками: эта наивность была до невозможного очаровательна. — Ты правда думаешь, что я просто отпущу тебя, после того, как ты меня исцелил? — спросил он, и в его голосе зазвучали сладкие, обманчивые нотки. — Ну... можешь сказать «спасибо», — пожал плечами Ханни. — «Спасибо»? — Минхо приблизился ещё немного, сокращая дистанцию до опасной. Он всё ещё удерживал его за запястье, и его большой палец сам начал поглаживать по нежной коже. — Нет, Ханни. Вряд ли ты теперь сможешь просто так уйти от меня. — Почему? — ангел нервно хихикнул, и пёрышки на его крыльях за спиной мелко дрогнули, выдав его внутреннюю панику. — Ты помог мне, — демон склонил голову набок, изображая подобие благодарности, но в его глазах плясали чëртики. — Практически спас мне жизнь. Теперь тебе нужно отдохнуть, остаться здесь. Хотя бы на некоторое время. Я просто обязан проявить ответную заботу. Он искал любое, даже самое бредовое оправдание, лишь бы не отпустить ангела ещё на хотя бы... ну, на вечность. Сейчас у него в руках, в буквальном смысле, была такая поразительно редкая возможность — изучить существо, которое по всем канонам должно было его убить, но даже не пытается. Мало того, оно ещё и выражает живые, настоящие эмоции, что-то бухтит, лепечет, смотрит так мило и растерянно, моргает этими длинными пушистыми ресницами. — Я уже восстановился и могу вернуться, — ангел сделал робкую попытку высвободить руку, но Минхо лишь крепче сжал её, не давая и шанса на побег. Демон не хотел причинять ему вред — по крайней мере, пока не хотел, — но и отпускать не собирался категорически. Это живое, трепетное, белокрылое создание было слишком интересным и необычным. Упустить шанс изучить его поближе и поподробнее было бы верхом идиотизма. Он пристально следил за Ханни, который дёргался всё менее уверенно. Вскоре на его лице появилось робкое выражение мольбы: брови сдвинулись жалобным домиком, а нижняя губа немного выпятилась. — Отпусти меня, пожалуйста, — тихо попросил он, изобразив на редкость трогательную мордашку. Минхо не ожидал такого. Не будь он прожжёным демоном, чьё сердце давно превратилось в комок застывшего пепла, он, возможно, даже умилился бы, как умиляются люди, глядя на кота в сапогах из «Шрека», когда тот опускает шляпу и строит бездонные, невинные глазки. Но он лишь молчал, наслаждаясь зрелищем и втайне раздумывая, что ещё можно придумать, чтобы не позволить этой диковинной птице улететь. — Нет, Ханни, — наконец произнёс он, решив быть прямолинейным. — Я всё ещё не готов тебя отпускать. — Но почему? — голос ангела стал, похожим на каприз ребёнка, выпрашивающего сладкое у кассы супермаркета. — Я ещё не закончил с тобой, — отрезал Минхо, чувствуя, как по его жилам разливается сладкий яд власти. — Зачем я тебе? — продолжал канючить Ханни. «Потому что ты моя добыча, и хрен я теперь тебя отпущу.» — Во-первых, мне смертельно любопытно, на что ещё способен ангел, помимо исцеления и уничтожения, — начал он. — А во-вторых, как думаешь, часто ли мне выпадает шанс вот так просто держать ангела за руку? Ханни вновь дёрнул рукой, но теперь его движение было слабым и безнадёжным: — Пожалуйста. Ну, хотя бы руку отпусти. Ты делаешь мне больно. — Правда? — Минхо усмехнулся, чувствуя, как его это забавляет. — Тебе больно от того, что я держу слишком крепко, или от самого факта, что я, демон, держу тебя? Ангел медленно, преодолевая внутренний барьер, поднял на него глаза. На его лице вновь сменялась целая палитра эмоций — от полной растерянности до напускной обиды. Он был как открытая книга, написанная на непонятном, но интуитивно читаемом языке. — И то, и другое, — буркнул Ханни, отводя взгляд. — Но если я не хочу тебя отпускать? — настаивал Минхо, будто играя с ним. — Уйду, — вдруг решительно сказал ангел, и в его глазах блеснул огонёк упрямства. — Тут ведь есть выход? — И он вновь принялся оглядываться по сторонам, будто где-то в стенах должна была появиться кроличья нора, в которой можно было бы ускользнуть. Выход, конечно же, был. Выход есть всегда. Вот только сейчас у ангела была возможность выйти прямиком в сердце Преисподней, а не на спасительную Землю. Чтобы самостоятельно вернуться туда, Ханни вновь пришлось бы вычерпать себя до дна, истощить те крохи сил, что успели накопиться, ибо он определённо ещё не восстановился. Чтобы уйти отсюда и не отключиться снова в каком-нибудь ещё более жутком месте, ему пришлось бы заручиться помощью самого демона. А Минхо вряд ли станет ему в этом помогать. Потому что он ещё не наигрался. И даже не собирался. Тот миг, когда внимание Минхо на долю секунды отвлекли доносящиеся из коридора голоса, оказался роковым. Его хватка инстинктивно ослабла, и этого хватило, чтобы ангел выдернул свою руку, и его запястье выскользнуло из пальцев демона. Он тут же дёрнулся к двери, и прежде чем Минхо успел среагировать, юркое тело уже выскользнуло из комнаты, оставив демона в состоянии секундной растерянности. В воздухе осталось лишь лёгкое дуновение от взмаха белых крыльев. Однако этой секунды хватило для полного провала, потому что почти сразу же за дверью послышался нарастающий шум от топота, испуганного визга ангела и громких возгласов, смеха и возмущений других демонов, чьё внимание мгновенно привлекла эта невиданная диковинка. — Да твою ж мать, — на выдохе, с неподдельным раздражением произнёс Минхо, закатывая глаза к потолку, словно взывая к тёмным силам, которые явно сейчас над ним издевались. Затем он тоже ринулся из комнаты, следуя за звуками хаоса, который сеял его белокрылый «гость» в ещё недавно спокойных коридорах его поместья. Ханни беспорядочно метался из стороны в сторону, в панике влетая в одни помещения и вылетая из других. Он перепрыгивал через резные перила лестниц, уклонялся от протянутых рук демонюг и демониц, для которых появление ангела, который не пытался их пырнуть святым клинком, а бежал от них, как ошпаренный, в самом сердце Преисподней было сродни чуду. Он бился в бесполезных, отчаянных попытках найти выход, в то время как другие обитатели поместья веселились от души, ловя его, как редкую, невероятно красивую бабочку, случайно залетевшую в дом. Демонам определённо было весело — хоть какое-то новое и весьма необычное развлечение в этом вечном мраке. Их смех, улюлюканье и шутки эхом разносились под сводами. А вот Минхо было не до смеха. Внутри него клокотала ярость. И вообще, это он нашёл ангела, это его добыча, а не всеобщее достояние для забав этой бестолковой толпы! — Не трогайте его, дебилы! — рявкнул он, а сам тоже бросился в погоню, носясь за ангелом в тщетной попытке наконец отловить его и вернуть в безопасные стены своих покоев, где он мог бы изучать его спокойно и без лишних глаз. И в один момент, уже, наверное, совсем отчаявшись и не придумав ничего более гениального, Ханни сиганул на огромную, многоярусную хрустальную люстру, висевшую в центре самой большой залы. Он вцепился в её центральный стержень, будто та была его последним причалом, обещавшим защиту от всех обитателей этого адского места. — Не лезьте ко мне! — верещал он, пока массивная люстра под его весом опасно закачалась, рассыпая по залу тревожные блики. Ангел прижимал к себе дрожащие белоснежные крылья, стараясь казаться меньше, в то время как внизу демоны, окружив его хороводом, улюлюкали, свистели и подзывали, кыс-кая, как котёнка. Надо было отдать им должное, пока что никто не решался тронуть ангела напрямую, развлекаясь его положением лишь издалека. Минхо подбежал к эпицентру безумия, распихав нескольких особенно разошедшихся демонов. Он посмотрел вверх на это дрожащее, перепуганное существо, сидящее на хрустальном островке среди моря тьмы. — Ханни, — произнёс он, стараясь говорить спокойно. — Не подходи! — в панике заорал ангел, ещё сильнее вжимаясь в люстру. — Если ты свалишься вместе с этой штуковиной, то разрушишь половину зала, и мне придётся чинить это дерьмо как минимум неделю, — пытался он вразумить беглеца, и как бы иронично это ни звучало. — Слезай оттуда. — Нет! Ты запер меня здесь! — Ханни дёрнулся в порыве обиды, и люстра угрожающе скрипнула. — Никто тебя не запирал! — возмутился Минхо, хотя внутренне понимал всю лицемерность этой фразы. — Разве? — за спиной Минхо послышался ехидный голос одного из демонов, подхваченный несдержанными смешками других. — Заткнитесь, все! — цыкнул на них Минхо, бросая вокруг убийственный взгляд. Но было уже поздно. Послышался странный, протяжный скрежет металла сверху, под самым потолком. Дёрнулись все, потому что стало ясно: люстра, не выдержав нагрузки, грозила вот-вот рухнуть. Кто-то из присутствующих, побоявшись за свою шкуру, решил ретироваться подальше. А вот Минхо лишь сделал небольшой шаг назад, расставил ноги для устойчивости и раскрыл руки, приготовившись поймать свою сорвавшуюся «птичку». И всё-таки хрустальный монстр не выдержал. С оглушительным грохотом люстра сорвалась с креплений и понеслась вниз. Ханни успел оттолкнуться от неё в последний момент, но падение было неминуемо. Минхо, сработав на рефлексах, перехватил падающее тело, заключил его в свои объятия, и под тяжестью они оба с грохотом свалились на пол. Пыль хрусталя осела вокруг них. Ханни оказался сверху, вцепившись в одежду демона мёртвой хваткой, а тот лежал на спине, чувствуя, как по всему телу разливается боль от удара. Придя в себя, Минхо сел, по-прежнему держа ангела на своих коленях, пока их со всех сторон окружало множество алых, горящих от любопытства глаз. — Набегался? — удивительно спокойно произнёс Минхо, отряхивая с плеча осколок хрусталя. Ханни, всё ещё трясясь от пережитого ужаса, лишь коротко кивнул, не в силах вымолвить и слова. Минхо шумно, с облегчением вздохнул и зачем-то погладил Ханни по спине, по взъерошенным перьям крыльев, будто пытаясь успокоить не только его, но и самого себя, сбивая накатившую от адреналина дрожь. — Ты дурак, — выдохнул он, а затем встретился взглядом с ангелом. В тех тёплых карих глазах читалась неподдельная паника. Минхо решил для себя, что сидеть на полу с ангелом на руках, окружённый толпой жаждущих зрелищ демонов — не лучшая идея. Стоит им только отойти от шока, и они налетят, как стервятники, желая урвать кусок от этого чуда. Молча притянув к себе перепуганного Ханни, он подхватил его на руки и понёс прочь, обратно в свои личные покои, где никто не смел сувать свой нос, глаз, руку, ногу, крыло... вообще ничего лишнего. Дверь в его покои захлопнулась с тихим, но весомым щелчком, отсекая внешний мир со всей его суетой. В наступившей тишине Минхо внёс Ханни в комнату с неожиданной осторожностью, почти как принцессу из тех человеческих сказок, что он когда-то читал из праздного любопытства. Он поставил его на ноги, но не отпустил сразу, позволив себе на мгновение ощутить лёгкий вес ангела. — Не смей никуда уходить, — произнёс Минхо и пригрозил пальцем. Ангел, всё ещё потрясённый недавним хаосом, лишь коротко кивнул. Убедившись, что беглец хоть на время обездвижен шоком, демон отошёл к массивному дубовому шкафу, инкрустированному серебром. Он распахнул его створки, и взору открылись ряды безупречно развешанных одеяний — от лаконичных чёрных костюмов до роскошных шелковых халатов, расшитых узорами, навевающими мысли о ночных бабочках и распустившихся тёмных розах. Минхо принялся оглядывать содержимое. Его пальцы скользили по тканям, в поисках чего-то подходящего для ангела. Это была иррациональная мысль — чтобы тот хотя бы на каплю выглядел гармоничнее в этом мире мрака. Сама эта идея была до абсурда смешной: «ангел» и «гармонично» в рамках Преисподней звучало абсолютно несовместимо. Но, по крайней мере, Минхо смутно желал вписать его в свою картину мира, сделать хоть чуточку своим. Зачем — он пока не думал. В конце концов его взгляд упал на простую рубашку из мягкого тёмно-серого кашемира, нейтральную, что могла бы смягчить резкий контраст между ним и окружающей тьмой. С чувством странного удовлетворения он извлёк её и развернулся, чтобы продемонстрировать свою находку. Но комната была пуста. Минхо застыл на месте. Он был в ступоре ровно пару мгновений. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Но потом осознание ударило его с такой силой, будто обухом по голове. По его лицу пробежала гримаса, и он поморщился, будто от физической боли собственной глупой доверчивости и от жгучего разочарования. — Ну, не дурак ли я? — прошипел он чисто в никуда. С раздражением он небрежно откинул рубашку в сторону, и та почти бесшумно упала на тёмный ковёр. Первым порывом было лететь на Землю, чтобы прочесать её вдоль и поперёк, начиная с того грязного переулка, и вытрясти из этого мира его ангела, если понадобится. Но его взгляд упал на пол, на парочку белоснежных перьев, выпавших из крыльев Ханни и лежавших на полу, как два крошечных призрака. Они сияли в полумраке неестественным, чистым светом. Мысль осенила его внезапно. Он не стал спешить. Он медленно наклонился и подобрал перья. Они были невесомыми и тёплыми на ощупь. Он прижал их к лицу, провёл по мягкой поверхности носом, вдыхая щекочущий нервы запах Ханни. Он зажмурился, жадно вдыхая его и представляя ангела перед собой во всех деталях: испуганные глаза, мягкие губы, бархатистую кожу. Его собственная демоническая энергия, чуткая и послушная, ласково обняла его, поглотила полностью и, ведомая этим ароматом-путеводной нитью, понесла сквозь слои реальности туда, куда он желал. Квартира, в которую он попал, была небольшой, до смешного маленькой по его меркам, состоящей из совмещённых кухни и комнаты. Наверное, по общей площади она была чуть меньше, чем его собственные покои. Но в ней чувствовалось нечто, совершенно отсутствующее в Преисподней, — тепло и уют, пахнущий чаем, старой бумагой и жизнью. Он не стал заострять внимание на скромном интерьере, ибо его взгляд почти сразу выхватил из полумрака слабую тушку ангела на небольшой, узкой кровати. Ханни лежал на боку, завернувшись в одеяло, словно в защитный кокон. Когда Минхо бесшумно подошёл ближе, то заметил, что его губы были слегка приоткрыты, дыхание было едва слышно и поверхностным, а щёки — неестественно бледные, даже для ангела, что по самой природе мироздания должен быть идеален и безупречен абсолютно во всём. Один чёрный локон выбился из беспорядочной массы волос и упал ему на влажный от пота лоб. Минхо, не сдержавшись, протянул руку и с непривычной нежностью провёл пальцами по его виску, чтобы заправить непослушную прядь за ухо. — Ты и правда это сделал, — прошептал он со слабой, безрадостной улыбкой, в которой читалось и восхищение отчаянной храбростью, и досада. — Сжёг себя, чтобы сбежать от меня. Неужели оно того стоило? Неужели я настолько ужасен? Но в ответ он не получил ничего, кроме тихого, прерывистого дыхания. Ни вздоха, ни стона — даже на это у ангела не осталось сил. И тогда демон, повинуясь внезапному порыву, аккуратно присел на край кровати, чтобы просто наблюдать за ним, будто охраняя его от внешнего мира и его собственного безрассудства, в тишине этой уютной, чужой комнаты. Время в маленькой квартирке текло ленивым ручейком. Минхо пробыл в ней несколько часов, пока Ханни медленно, по капле, набирался сил и приходил в себя. Его собственное бессмертное тело не знало усталости, но эта вынужденная неподвижность была ему в новинку. Зато она подарила ему редкую возможность понаблюдать. Пока ангел лежал на кровати, укрывшись до подбородка одеялом и тихо посапывая, Минхо решил изучить его убежище. Он бесшумно скользил по комнате, и его силуэт казался чужеродным пятном в этом уютном хаосе. Он услужливо налил в стакан воды и поставил его на тумбочку рядом с кроватью — пусть попьëт, когда очнëтся. Но главным его занятием стало изучение преобладающего «творческого» беспорядка. Повсюду лежали стопки бумаг, испещрëнных набросками грифельным карандашом — то летящие птицы, то уличные сценки, то просто узоры на полях. Рядом ютились немытые кружки с остатками заваренного чая, а на столешнице выстроились в ряд пустые небольшие пластиковые контейнеры из-под еды с этикетками местных магазинчиков. Минхо не чурался копаться во всём этом. С интересом археолога он брал в руки листы, рассматривая наброски человеческой жизни, явно сделанные рукой ангела. Он слонялся по крошечной квартире, как её полноправный хозяин, впитывая каждую деталь этого странного гибрида небесного существа и земного быта, пока Ханни на кровати лишь изредка вздрагивал и тихо сопел. — Зачем ты пошёл за мной? — тихий и всё ещё слабый голос Ханни внезапно прервал его изучение. Минхо медленно оторвался от рассматривания очередного чёрно-белого рисунка — на этот раз это был задумчивый кот на подоконнике — и посмотрел на ангела из-за плеча. На его губах тут же появилась знакомая, хитрая ухмылка. Он отложил лист и неспешно подошёл к кровати, снова усаживаясь на её край. — А ты против? — ответил он встречным вопросом. Ангел не сразу ответил. Он немного посопел, глядя на демона исподлобья, словно пытаясь прочитать его истинные намерения, а потом недовольно буркнул под нос: — Ты странный. — Вовсе нет, — парировал Минхо, покачивая ногой. — Просто мне очень интересно, почему ты не такой ангельский ангел, как остальные. Ты человечный, что ли. В тебе есть изъян. Или дар. Смотря с какой стороны посмотреть. Ханни шумно вздохнул, словно подросток, которого заставили признаться в чём-то постыдном, и отвёл взгляд в сторону, в окно, где уже успело стемнеть. Было видно, что он думает, стоит ли посвящать древнего демона в свою историю жизни. Но, видимо, усталость и остаточная слабость сделали его удивительно разговорчивым. — Я жил среди людей больше двухсот лет, — начал он. — Сначала я, как и все остальные, просто наблюдал за людьми со стороны, тупо выполнял миссии. А потом я как-то подумал, что они ведь были придуманы не просто так. Начал изучать их, жить среди них, пытаться понимать, как они живут, с чем сталкиваются и для чего. Мне показалось это интересным, и потихоньку я тоже стал жить в их ритме. Постепенно мне понравилось слушать их музыку в наушниках, даже если я не мог полностью понять, что именно в ней так цепляет, смотреть, как кто-то на закате убирает в маленьком магазинчике, слушать, как дети бесятся на площадках. — Он хмыкнул, и в его голосе прозвучала тёплая нота. — Они забавные. Так интересно пробовать примерять их заботы на себя. Платить за квартиру, выбирать, какой чай купить, торопиться на автобус. — И что? Никто из вышестоящих так и не заметил, что ты теперь отличаешься? — Минхо склонил голову, его алые глаза сузились от интереса. — Для вас, ангелов, ведь все эти эмоции и чувства — грех. — Я научился притворяться, — Ханни пожал плечами. — Быть таким, каким должен быть в их глазах. Холодным, правильным, безэмоциональным. Всё-таки иногда ложь во благо не является грехом. По крайней мере, я так для себя решил. Минхо усмехнулся с нескрываемом удовольствием. Ангел, оправдывающий ложь — один из семи смертных грехов, — поистине уникальный и интересный экземпляр. Эта находка становилась всё ценнее. Вдруг Ханни нахмурил брови, и его лицо, только что расслабленное воспоминаниями, снова стало озабоченным. Он стал беспокойно смотреть по сторонам, словно что-то вспоминая. — А сколько времени, кстати? — спросил он, и в его голосе зазвенела тревога. — Девять с небольшим, — отозвался Минхо, обратив свой взгляд на небольшой пластмассовый кружок с зеленоватыми цифрами, висевший на стене в кухонной части квартиры. — Сколько?! — Ханни тут же подскочил на кровати с такой энергией, как будто только что не лежал амëбой, а проспал двенадцать часов кряду, и его глаза расширились от паники. — Там же сейчас скидка началась в круглосуточном! Он тут же, не раздумывая, сбросил с себя одеяло и буквально сиганул с кровати к двери на выход. Напоследок он обернулся и посмотрел на Минхо через плечо. — Ты идёшь? Минхо пару раз растерянно моргнул. Его разум отказывался обрабатывать настолько резкую смену обстановки — от философских размышлений о природе человечности к скидкам в круглосуточном магазине. Да и что ему делать в захудалой круглосутке среди акционных полок, когда он в любой момент может отужинать в шикарном ресторане, где ему чуть ли не в ногах будут валяться просто за честь его присутствия? — Ты сейчас это серьёзно? — выдавил он, всё ещё не веря своим ушам. — Конечно! — Ханни уже стоял в открытом дверном проёме. — Они выставляют горячие контейнеры с едой по полцены! И если прийти позже — всё раскупят студенты и ночные работники. А я не намерен питаться небом, когда есть лапша с грибами за сто рублей! Минхо лишь молча уставился на него. Птицам, даже небесным, деньги не нужны, чтобы покупать себе еду, да и сама еда для поддержания жизни, в принципе, тоже. Но этот ангел был другим. Он врос в этот мир корнями, и эти корни питались дешёвой лапшой и вечерними скидками. — Ты идёшь или как? — Ханни снова окинул его, когда уже одной ногой был в человеческом мире. И Минхо, к собственному удивлению, почувствовал, как его ноги сами по себе несут его вперёд. Любопытство — древний и могущественный двигатель. — Да иду я, — бросил он с напускным раздражением и тут же подхватился, выходя за ним, чтобы продолжить своё уникальное наблюдение за самым невероятным и интересным существом за всю свою довольно продолжительную жизнь. Ангел, подхваченный вихрем собственного энтузиазма, бежал по вечерним улицам не как существо, стремящееся за продуктами с истекающим сроком годности, а как первооткрыватель, несущийся навстречу рассвету новой вселенной, который ни в коем случае нельзя было пропустить. Его силуэт с развевающимися полами куртки выхватывали из темноты уличные фонари, и он казался героем, спешащим на собственное, важное предназначение. Минхо следовал за ним в том же темпе. Его ноги легко покрывали расстояние, хоть он и пытался всем своим видом с чуть приподнятым подбородком и руками в карманах изображать абсолютное и даже скучающее спокойствие. И где-то в глубине своего сознания он мысленно отметил про себя странную деталь: этому ангелу, оказывается, вовсе не нужны были крылья, чтобы быть по-настоящему окрылённым. Его окрыляла эта суетливая, пахнущая асфальтом и надеждой человеческая жизнь. Небольшой магазинчик за углом, что ярко светил люминесцентными лампами, словно одинокий, но гордый маяк в ночном море городской суеты, встретил их с шипением автоматических дверей, что гостеприимно распахнулись, выпуская наружу запах фреона и моющих средств. Ханни влетел в него первым, и над дверью прозвучал электронный бип колокольчика. В тот же миг кассир, молодой парень с усталыми глазами и пятном от кофе на светоотражающем жилете, расплылся в искренней, широкой улыбке и махнул рукой, будто встречал старого приятеля. — О, здорово, Ханни! Ты успел! — Конечно успел, — ответил ангел с такой лёгкостью и теплотой, будто они были заговорщиками, много лет хранящими какую-то забавную тайну. — Ты же оставил мне контейнер с рисом? — У заднего холодильника, как просил! Прямо за соком! Минхо вошёл следом, инстинктивно вжимая плечи, как будто это скромное, заставленное стеллажами пространство было недостаточно широким и высоким для его статуса и той ауры власти, что он нёс в себе. Он на автомате кивнул кассиру, с маской вежливости, которую он надевал по необходимости. И тот, к глубочайшему удивлению Минхо, кивнул в ответ с той же непринуждённой лёгкостью, с какой кивают соседу, забегающему каждый вторник за молоком и пачкой сигарет. Ангел тем временем уже ураганом носился по узким рядам. Он скользил между полками, ловко уворачиваясь от немногочисленных покупателей. Его пальцы быстро и уверенно хватали с полок то, что на взгляд Минхо представляло собой самый настоящий хаос, запакованный в яркие обёртки: разноцветные коробочки, пластиковые контейнеры, свёртки с лапшой быстрого приготовления, странные баночки с наклейками, где улыбались мультяшные осьминоги и красовались весёлые названия на хангыле. Его глаза, тёплые, как горячий шоколад, горели азартом и искренней радостью, а сам он выглядел так, будто ему лет пять, и его впервые пустили в магазин игрушек, напоследок вручив чёрную карту. — Возьми и себе что-нибудь! — вдруг ангел кинул через плечо, на ходу вытягивая из холодильника ещё один сет с острым кимчи. Минхо замер, ошарашенный до самой глубины. Он, древний демон, повелитель искушений, только что в прямом смысле пересёк границу миров, чтобы присмотреть за ангелом, едва не сгоревшим дотла и сейчас находившимся в крайне уязвимом положении, а теперь стоял посреди магазина перед унизительным выбором — брать ли ему суши с лососем за 199 рублей или попробовать курицу терияки, запаянную в пластиковый гроб с этикеткой, обещавшей «незабываемый вкус Востока». Какой же бред! Какая насмешка над самой его сущностью! И он взял терияки. У кассы Ханни болтал без умолку, раскладывая свои сокровища на ленте. Он спрашивал у кассира, как у того смены, не задерживают ли с выплатами, сетовал, что свет в парадной снова моргает, будто и вправду не мог исправить это одним лишь щелчком пальцев. А паренёк в ответ закатывал глаза и, понизив голос, советовал не покупать местное молоко («вчерашняя партия, скиснет за ночь, не рискуй»). Ангел шутил, смеялся, и в эти мгновения он был не небесным существом и носителем божественной воли, а самым что ни на есть обычным смертным — будто бы студентом, наскребающим мелочь на ужин после долгих пар, молодым человеком, для которого мир сосредоточился в этом тёплом, ярко освещённом пузыре. Минхо стоял рядом, ощущая холодок контейнера в руке, и наблюдал. И внутри него, в глубине, где обычно клокотали лишь тёмные страсти и скука, тихо булькала и переливалась странная, новая смесь из любопытства и удивления. Как можно быть настолько открытым и беззащитно живым? Как можно быть настолько небрежно настоящим, чтобы вот так, запросто, болтать с ночным продавцом круглосуточного магазина, будто весь этот огромный, сложный, грешный мир — это просто маленький, тёплый и безопасный пузырь, в котором нет ни вечного осуждения, ни ада, ни страшных, необратимых последствий? Почему все остальные ангелы, которых он встречал, оставались такими бесчувственными, высеченными из льда статуями, а этот — был живой, трепещущей, яркой звёздочкой, которая светила и чувствовала каждую песчинку, каждую улыбку, каждый вкус этой странной, прекрасной и такой хрупкой человеческой жизни? Двери круглосуточного магазина с тихо закрылись за ними. Они вышли в уже полностью опустившуюся ночь, которая встретила их иной, шумной жизнью. На улицу выплыл офисный планктон, налакавшийся соджу и теперь громко, с надрывом и откровенностью, распевавший местный фольклор. Смех и песни эхом разносились между спящими фасадами домов, создавая живой контраст с тишиной переулка. А высоко в небе, в просветах между крышами, зажигались маленькие, одинокие звёздочки, провожавшие своим далёким сиянием. Ханни шагал впереди, неся в обеих руках толстые, набитые до отказа пакеты, которые наверняка были очень увесистыми для его хрупкой, на вид, фигуры. Но он нёс их с такой лёгкостью, словно они были набиты пухом, а не контейнерами с едой. На его лице играла счастливая, беззаботная улыбка, освещавшая всё вокруг мягким светом. Казалось, он только что вернулся не из захудалого магазинчика, а из парка развлечений. Минхо, идущий следом, вновь, уже в который раз, принялся изучать его профиль, подсвеченный тусклым светом фонаря. Мягкие, чуть округлые щёчки, слегка растрёпанные чёрные волосы, в которых запутались отсветы ночного города, аккуратный, с горбинкой носик, и эти тёплые глаза, которые сейчас, в приливе эмоций, были по-детски большими. Всё в нём выглядело до невозможности милым и невинным. Возникало почти физическое желание завернуть это существо в самый мягкий плед, усадить в кресло-качалку и сказать ласковым голосом: «Сиди тут, не двигайся. Я всё сделаю за тебя.» Осознание абсурдности этой мысли, учитывая, кем они были друг для друга, заставило его внутренне усмехнуться. — Такой обманчиво милый, — тихо пробормотал он себе под нос. — Проклятые небеса знали, что делают, создавая идеальное оружие. Ангел, будто уловив шёпот, обернулся, и его брови вопросительно поползли вверх: — Ты что-то сказал? — Нет, — отозвался Минхо, мгновенно надевая маску безразличия и расправляя плечи. — Просто вспоминал, как ты висел на моей хрустальной люстре, словно экзотическая летучая мышь. Ностальгия, понимаешь ли. — Очень смешно, — фыркнул Ханни, но в его тоне не было ни капли злобы или обиды. Вскоре они дошли до дома. Старый фонд, обычный, видавший виды многоквартирник, чьи стены покрывала облупившаяся краска и целые слои истории в виде «художественных» росписей местной молодёжи. Дом стоял без лифта, а у самого входа гостей встречала раздражающе мигающая лампочка, которая своим нервным подрагиванием, казалось, отмеряла последние секунды чьего-то терпения. Минхо, не выдержав, бегло взглянул на неё, и та послушно загорелась ровным, уверенным светом. И в его голове зазвучал навязчивый вопрос: зачем ангел жил здесь — в этом убогом муравейнике? Он ведь вполне мог выбрать место куда уютнее и просторнее. Однако тут же в сознании всплыла язвительная поправка: демон, в свою очередь, мог не идти за ним в эту трущобу. Мог развернуться и уйти, оставив ангела с его пакетами и детским восторгом. Но ведь зачем-то шёл, повинуясь своему любопытству, что так удобно расположилось у него внутри. Они вернулись в маленькую квартирку, которую Минхо начал разглядывать теперь под новым углом, впитывая присущую ей бытность, что была прямым продолжением и сутью всего этого старого дома. Окна, затянутые паутиной трещин на откосах, стены, покрытые слоями прожитых лет, кривые крючки на кухне, с которых свисали подгоревшие прихватки, торшер с кривым, когда-то алым, а теперь выцветшим абажуром и вытертый до дыр коврик в прихожей с надписью «Welcome». Всё это казалось ему бессмысленным, убогим хламом, когда он впервые сюда вошёл. Но теперь, пока Ханни снимал куртку и разувался, каждый предмет начал приобретать чёткие и даже одушевлённые очертания. Они будто заново вырастали на его глазах, наполняясь смыслом, и всё потому, что внутри этого тесного пространства ангел двигался, дышал, жил. Он привносил сюда ту самую жизнь, которая по всем законам мироздания и должна была произрастать, как чудесный сад, с появлением божественного существа. Вот только сад этот имел запах дешёвого кимчи и пыли. На кухонной половине, которая плавно перетекала в комнату, ангел с нескрываемым предвкушением принялся разбирать пакеты. Он вытаскивал разноцветные контейнеры с таким азартом, будто доставал не остатки курицы гриль, а долгожданный джек-пот из игрового автомата. Их было много. Безумно, неприлично, до абсурда много. Столько еды не съедает за раз ни один смертный, даже если он очнулся после голодовки на распродаже. Хотя, стоит оговориться, в этом помещении людей-то и не было. Контейнеры шуршали, укладываясь на потëртый линолеум, заполняя собой свободное пространство, как разноцветные, глянцевые коробочки с грехами чревоугодия. Минхо, прислонившись к стене, лишь усмехнулся, покачав головой. С такими стратегическими запасами можно было бы в одиночку пережить небольшой апокалипсис или, на худой конец, осаду демонических легионов. — Вот, это твоё, — сказал Ханни, прерывая его размышления. Он протянул демону пластиковый набор с курицей терияки, и сделал это с такой торжественностью, будто вручал не контейнер с едой, а почётный орден или ключ от города. — Сам же выбрал. Не обессудь. Минхо молча взял предложенное и отступил в тень, устроившись на краю единственного стула у стены и продолжил наблюдать дальше. Ангел между тем включил старенький электрический чайник, но не стал дожидаться, пока тот соизволит закипеть. Вместо этого он просто опустился прямо на пол, подогнув под себя ноги, как большой, но беззаботный ребёнок, что расположился на импровизированном пикнике. Он взял первые попавшиеся деревянные палочки из кучи наборов, разломил их и, даже не протерев салфеткой, начал есть. Он ел с таким видом, будто перед ним была амврозия с пиршеств богов Олимпа, а не промасленные, слегка остывшие остатки с прилавка круглосуточного магазина. Его щёки забавно раздувались, как у бурундука от орехов, губы сжимались, чтобы удержать внутри весь этот взрыв вкусов, а глаза периодически закрывались от чистого удовольствия. Вся его поза и мимика кричали без слов: «Счастье есть. Оно не может не есть». Минхо смотрел, заворожённый, как ангел жмурится, как он набивает рот острым рисом, и в его сознании, привыкшем к сложным многоходовым схемам, рождалась простая мысль. Это существо, которое по всем небесным канонам и писаниям было обязано либо полностью игнорировать его существование, либо убить без задней мысли, если бы имя демона оказалось в списке, сейчас сидело на полу и уплетало лапшу, выглядя при этом как упитанный, довольный хомяк, которому по нелепой случайности можно было бы доверить не только свою тайну, но и собственное, веками охраняемое сердце. Это зрелище было до абсурда восхитительно. Почти не осознавая своих действий, Минхо открыл и свой контейнер. Он взял палочки и попробовал «еду». Она оказалась... съедобной. Более того, она была солёной, ощутимо жирной и отдавала приторной сладостью соуса, но при этом почему-то невыразимо вкуснее всего, что он ел за последние столетия в самых пафосных и шикарных заведениях, где пищу подают на раскалённом чёрном камне и запивают ликёром из человеческих снов и воспоминаний. Возможно, секрет был не в еде. Возможно, вся её прелесть заключалась в том, что происходило это здесь и сейчас, на скрипучем полу в крошечной квартирке, в обществе ангела, который чавкал напротив и выглядел абсолютно счастливым. Минхо сидел в полумраке и наблюдал за тем, как Ханни с невозмутимым видом истинного гурмана доедал уже вторую коробочку с чем-то, что демон в уме окрестил «соевым адом». Воздух в комнате был густым и тягучим, пропитанным ароматами десятка блюд, создавая домашнюю ауру. И именно в этот момент уютного, мирного поглощения пищи среди разбросанных контейнеров, разломанных палочек и шуршащих упаковок от салфеток внезапно появился свиток. Он материализовался на маленьком круглом столике у кровати, на котором лежали карандаши и разноцветные закладки. Он возник не с яркой вспышкой ослепляющего света, не в сопровождении небесного звона или торжественных фанфар, как это иногда живописно воображал себе Минхо. Он просто тихо появился, будто всегда там и лежал, лишь слегка подсвечиваясь изнутри сиянием, похожим на лунный свет на снегу. Минхо тут же замер, и всё его тело напряглось, как у хищника, учуявшего знакомый, опасный запах. Он знал этот тип бумаги — её не спутаешь ни с чем другим в мироздании. Изумительно тонкая и невесомая, как лепесток или рисовая бумага, но при этом прочная, как лист закалённой стали. И этот ослепляюще белый цвет, не имеющий ни малейшего оттенка, — цвет абсолютной, бездушной чистоты, несущей в себе приказ. Ханни заметил свиток с той же лёгкостью и безразличием, с какой заметил бы крошку на своём одеяле. Он посмотрел на него мрачно, с лёгкой гримасой досады, как смотрят на надоедливое, несвоевременное сообщение от начальства в нерабочее время, а потом, не проронив ни слова, не выразив ни малейшего почтения, вернулся к своему контейнеру с жареным тофу и с тем же спокойствием продолжил есть, словно на столике лежала не воля Небес, а рекламная брошюрка от пиццерии в соседнем доме. — Это что? — Минхо наконец нарушил тишину. — Новая миссия, — Ханни кивнул, даже не глядя на свиток, ибо его внимание было всецело направлено на кусочек тофу, удерживаемый палочками. — И?.. — демон протянул, ожидая продолжения. Он предполагал всё что угодно — мгновенное преображение, вспышку покорности, может, даже извинение за прерванную трапезу. Но ангел всего лишь облизал губы, заляпанные соусом, с наслаждением доел последний кусочек и отставил пустую коробку в сторону. — Не хочу сейчас на неё идти, — заявил он с невозмутимой простотой. — Мне лень. Минхо не сразу нашёл, что ответить, зависая в полной прострации. Он смотрел на Ханни, как на живую загадку, которая постоянно меняла свою форму, как только он начинал разгадывать её. И с каждым новым проявлением он становился всё более нелогичным, непредсказуемым, нарушающим все каноны, но от того не менее привлекательным. Теперь Минхо знал, как ангелы на самом деле получают свои приказы. Никаких голосов с неба, никаких мистических видений. Так буднично, так скучно. Просто бумага, тихо ложащаяся на стол. Но эту скуку с лихвой компенсировало другое, куда более ценное знание. Он стал свидетелем ещё одного греха, в котором погряз этот ангел — прекрасная, чисто человеческая лень! Та, что останавливает мир, заставляет отложить важное на «потом», лечь в постель в уличной одежде, игнорировать звонки и не вставать по будильнику. Ханни кинул на свиток такой же взгляд, полный отстранённой досады и полного отсутствия энтузиазма, с каким обычный офисный работник смотрит на кипу неподписанных документов в понедельник утром. Минхо снова взглянул на него, и на его губах медленно расплылась понимающая улыбка. — Какой же ты всё-таки человечный, Ханни, — произнёс он, и в его голосе звучало почти что восхищение. — И ты действительно думал, что я, видя всё это, мог бы так просто от тебя отстать? Ангел лишь пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся, и потянулся за салфеткой, чтобы обтереть свои губы от липкого соуса. — Не думал я ни о чём, — честно ответил он. — Я просто хочу спокойно покушать. — Так всё и начинается, — тихо усмехнулся Минхо, снова беря в руки палочки и кладя в рот новый кусочек курицы. Именно с таких простых, земных желаний — поесть, поспать, полениться — и начинается самое интересное падение. И он с огромным удовольствием собирался наблюдать за ним со стороны, как можно ближе. Погружение в эту странную, бытовую атмосферу оказалось на удивление лёгким. Они, словно два приятеля, наворачивали ещё парочку контейнеров с их сомнительным содержанием, которое с огромной натяжкой можно было назвать пищей, но которое почему-то лишь сильнее разжигало аппетит, заставляя тянуться за следующей порцией. Этот странный пир, лишённый всякого пафоса, в конечном итоге переместился на единственную в квартире кровать. Она была тесной для двоих, особенно таких необычных, но при этом совершенно не стесняющей в своей близости. Под мерное, убаюкивающее шуршание бумажных салфеток, тихий скрежет пластиковых крышек и негромкие, ленивые разговоры о наблюдениях за людьми с их кардинально разных точек зрения, между ними ощущалось тепло чрезмерного комфорта. И в какой-то момент, в промежутке между рассказом Ханни о старушке, подкармливающей бездомных котов, и его собственным саркастическим замечанием о тщетности человеческих амбиций, Минхо взял и... уснул. Это было до смешного нелепо и абсурдно. Ни демонам, ни ангелам сон, в принципе, не нужен. Они высшие, самодостаточные существа, чья энергия черпается из иных, более мощных источников. Их умы должны вечно бодрствовать, а их сознание всегда быть настороже. Но он заснул в этой маленькой, душноватой, человечной квартирке, на узкой кровати ангела, в окружении пустых или лишь приоткрытых контейнеров, испускающих остаточные ароматы дешёвой еды, и с устойчивым послевкусием слишком сладкого соевого соуса на языке. Это была не усталость тела, а иное, глубинное расслабление, против которого не сработали многовековые защитные механизмы. А человечность заразна? Она проникла, как вирус, через простые вещи: через совместную трапезу, тёплый свет торшера и тихий смех в полумраке. Когда сознание Минхо вернулось к нему, оно было кристально ясным и мгновенно настороженным. Он приподнял голову с подушки, на которой остался лёгкий, едва уловимый запах Ханни, и оглядел комнату. Не было ни единого шороха в пределах этих жалких квадратных метров, который мог бы свидетельствовать о присутствии ангела: ни скрипа половицы, ни плеска воды, ни привычного уже шуршания пакетов. Демон даже поднялся с кровати и прошёлся по всем уголкам этого скромного жилища на всякий случай, откидывая занавески и заглядывая за дверь. Ханни нигде не было. На Минхо накатила волна настоящей растерянности, смешанной с досадой: неужели он настолько расслабился, опустил все щиты, что все его от природы обострённые, веками шлифовавшиеся инстинкты самосохранения и контроля уснули вместе с ним, позволив «птичке» упорхнуть? Снова, между прочим! Но потом его цепкий, привыкший выискивать детали взгляд краем глаза зацепился за куцую, небрежно оторванную бумажку, придавленную пустой кружкой к стойке, что имитировала кухонный стол. Он медленно подошёл и взял её. На обычной бумаге каллиграфическим почерком грифельным карандашом было выведено всего несколько слов: «Ушёл на миссию. Не скучай». Минхо не собирался скучать. Но и выпускать из виду это непредсказуемое творение Божье он тоже был не намерен. Да как этот ангел вообще посмел улизнуть на свою дурацкую миссию без него? А если там, в этом задании, его поджидает такой же придурок, как он — Минхо? Или, что хуже, если он снова переоценит свои силы и свалится бездыханным в какой-нибудь очередной грязной подворотне? Он раздражëнно цыкнул, смял несчастную бумажку в своём кулаке и отбросил её в угол, к груде пустых контейнеров. Затем он вытащил из внутреннего кармана своей куртки белоснежные перья ангела. Не давая себе времени на сомнения, он расправил за спиной крылья, закрыл глаза и сосредоточился на образе Ханни. И тогда пространство содрогнулось, поглощая его. Он исчез из опустевшей квартирки, оставив после себя лишь невидимый смертным след из тёмной, тревожной энергии, устремлённый в погоню. Воздух сгустился и выплюнул его в самом сердце запустения. Минхо появился на территории старой заброшки — недостроенного дома, чьи серые, облупленные стены уходили в низкое, затянутое тучами небо. Когда-то стройка замерла, предположительно, из-за банкротства компании, оставив после себя лишь скелет из бетона и арматуры, ржавеющий под дождями. О возможных, давно минувших признаках жизни здесь свидетельствовала настенная живопись, иллюстрирующая дегенеративные картинки и высказывания не самых острых умов. Потрёпанные матрасы, обожжённые бочки и рваные мешки, разбросанные по углам, намекали на недавнее пристанище бомжей. Но сейчас царила мёртвая, гнетущая тишина. Не было слышно даже вездесущих тараканов, будто и те сбежали от чего-то, что отравило саму атмосферу этого места. Непрошенно возник вопрос: где этот ангел, на которого его внутренний компас ранее вывел так запросто, будто они были связаны невидимой нитью? Ответ пришёл в следующее мгновение — резкий, знакомый лязг священного клинка, который он никогда и ни с чем не спутает, хлопки мощных крыльев, рассекающих воздух, и чавкающий звук, от которого похолодела кровь. Его тело, повинуясь древним инстинктам, рвануло в сторону этих звуков без малейшей команды из сознания, не тратя и миллисекунды на анализ или сомнения. Пробравшись сквозь завалы строительного и человеческого бытового мусора, он вышел на открытую площадку, которая, по замыслу архитекторов, наверное, должна была послужить для детских забав, оглашаясь радостными визгами и возмущёнными окриками родителей. Но сейчас это был пустырь, усеянный развороченными обломками арматуры и бетонных блоков, похожий на поле после бомбёжки. И в центре этого хаоса стоял Ханни. Его белоснежные крылья были расправлены во всю свою невероятную ширь, и каждый кончик пера, заострённый как бритва, обещал смерть. В его, на вид, мягкой руке сейчас лежал изящный святой меч — как те, что не раз мелькали перед носом Минхо. Но сейчас его лезвие было испачкано багровой, почти чёрной в тусклом свете кровью. У его ног, в неестественной, вывернутой позе, лежал демон. Его собственные, кожистые крылья были буквально вырваны с мясом, а грудная клетка рассечена так глубоко, что рёбра зияли нараспашку, обнажая пустоту внутри. Но не вид поверженного названного собрата заставил Минхо замереть, выронив из лёгких даже намёк на дыхание. Его поразил Ханни. Он стоял невозмутимо спокойно, без тени единой эмоции на обычно столь выразительном лице. Его взгляд был стеклянным, пустым, обращённым на развороченное тело, но совершенно не видящим его. Его глаза, что до этого были цвета тёмного шоколада и излучали мягкий свет, теперь горели холодным золотым сиянием — бездушным светом Небес, несущим лишь смерть и уничтожение всему отродью Преисподней. Минхо, сам не осознавая того, сделал небольшой, осторожный шаг в его сторону. Щебень под его ногой громко хрустнул, и звук этот прокатился эхом по мёртвой площадке. Он привлёк внимание ангела, и тот медленно поднял голову и повернул её в сторону демона. По спине Минхо пробежала неприятная дрожь, когда тот неморгающий, пронизывающий насквозь золотой взгляд упал на него. Ему это не нравилось, это било по его сути, отрицая всё, что он знал об этом ангеле. Он знал, что ангелы никогда не нападают просто так, им всегда нужен приказ, причина, явленная в свитке. Но, будучи введёнными в это состояние боевого транса, они могли убить любого, кто попадётся под горячую руку. Они будут биться до последнего вздоха, пока их цель не будет стёрта с лица земли, или пока они сами не падут. И в этот миг, как бы парадоксально это не звучало, Минхо переживал не за себя. Его собственная безопасность была вопросом решённым — у него за плечами был слишком длинный послужной список и богатый опыт в уничтожении пернатых карателей. Он переживал за Ханни. Если эти двое сойдутся сейчас в схватке и его собственные тёмные инстинкты вступят в бой с этой бездушной небесной машиной, Ханни просто не выживет. По-хорошему сейчас стоило бы немедленно развернуться и уйти, переждать это состояние где-нибудь в тени, пока небесная машина смерти не успокоится. Но что-то цепкое и упрямое, коренящееся глубоко в демонической сути, не позволяло ему сдвинуться с места. И потому он решил рискнуть, положившись на ту призрачную искру, что он надеялся разглядеть в глубине этих золотых очей. — Ханни, — произнёс Минхо как можно мягче, словно пытаясь убаюкать дикого зверя и не спровоцировать внезапный взрыв. В ответ ангел с такой силой стиснул рукоять меча, что его пальцы побелели, обнажив костяшки. Лезвие, всё ещё испачканное в крови, угрожающе дрогнуло в воздухе, обещая в любую секунду распороть грудину демона. Но Минхо даже не дрогнул, продолжая смотреть прямо в невидящие золотые глаза. Он вглядывался в их бездну, отчаянно пытаясь найти там хоть каплю жизни, что ещё несколько часов назад так ярко и тепло искрилась в них, когда он с таким наслаждением уплетал дешёвую лапшу на полу своей квартиры. Они простояли так, замершие в немом противостоянии, ещё несколько бесконечных минут, пока наконец золотое, бездушное сияние в глазах Ханни не стало потихоньку меркнуть и отступать, словно туман на рассвете. Оно уступало место тёплому, живому, приятному шоколадному оттенку, который Минхо уже успел запомнить. — Минхо? — тихим, охрипшим голосом проговорил ангел, будто не разговаривал целую вечность. Демон шумно, с глубоким облегчением выдохнул. Он даже не осознавал, что всё это время задерживал дыхание. Не говоря ни слова, он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними. Тем временем Ханни опустил взгляд на раскуроченное тело повергнутого демона, и его клинок, будто утративший свою цель, начал медленно исчезать, растворяясь в золотистом свечении. — Опять, — на выдохе произнёс Ханни, и он будто был в чём-то ужасно разочарован. — Что «опять»? — мягко уточнил Минхо. Ангел поднял на него взгляд, и демон, не удержавшись, протянул руку. Он провёл рукавом своей куртки по щеке Ханни, стирая с его щеки дорожку чужой, тёмной крови. — Я всегда откладываю выполнение миссий, — начал ангел ещё слабым голосом, — потому что каждый раз, когда моя настоящая, данная свыше сущность находит цель, моё сознание напросто отключается, и я совершенно не контролирую, что делаю в эти моменты, становясь просто орудием. И когда я прихожу в себя, то всё уже кончено, а сам я ничего не чувствую. — Он вновь опустил взгляд на мёртвое тело. — Я не знаю, какая моя миссия будет последней. Минхо тоже посмотрел на останки демона, которые начинали медленно разлагаться прямо на глазах, превращаясь в прах и тлен. Не самая лицеприятная картина, конечно. — Зачем ты сюда пришёл? — спросил Ханни, всё ещё не глядя на него. — Искал тебя, — без раздумий ответил Минхо. — Ты очень рисковал, — сказал Ханни после небольшой, тяжёлой паузы, будто каждая мысль давалась ему с невероятным трудом, пробиваясь через толщу апатии. — Знаю, — ответил Минхо. — Но ты ведь написал, чтобы я не скучал. И, как видишь, я следую твоему указанию. Стараюсь изо всех сил. Он рассчитывал, что эта шутливая реплика вызовет у Ханни хоть какую-то реакцию — усмешку, фырканье, взгляд исподлобья. Но ни один мускул на его лице не дрогнул. Пустота всё ещё цепко держала его в своих объятиях. — Ты как? — спросил Минхо с тревожной заботой за притихшего ангела. — Хочу пройтись, — шёпотом ответил тот. — Мне надо перезагрузиться. Очистить голову. — И он, не глядя на Минхо, сделал первый неуверенный шаг в сторону, прочь от этого места смерти. Минхо молча кивнул, погрузил руки в карманы своих брюк и, не задавая лишних вопросов, последовал за ним, готовый стать безмолвной тенью, охраняющей его покой. Их путь был лишён цели, как ручей, бегущий по воле рельефа. Они просто шли, оставляя за спиной пейзажи, меланхолично сменявшие друг друга. Малонаселённые, почти глухие деревни с покосившимися заборами уступали место бескрайним полям, где ветер шептался с пожухлой травой. Затем на смену приходили перелески, где стволы деревьев стояли частоколом, храня вековую тишину. Они миновали ржавые железнодорожные стрелки, ведущие в никуда, и мосты через пересохшие реки. На своём пути они встречали редких путников — усталого рыбака с удочкой, старушку, нëсшую вязанку хвороста, детей, гонявших по проселочной дороге мяч. Встречали и бездомных собак с печальными глазами, кошек, греющихся на последних лучах солнца на крышах сараев, а однажды лису, мелькнувшую рыжим призраком в кустах. И что поразительно, никто не обращал на них особого внимания. Взгляды людей скользили мимо, будто они были не из плоти и крови, а эфемерными существами, духами, бредущими сквозь мир, не оставляя и следа. Они были призраками на этой земле, двумя полюсами одной аномалии, невидимыми для обыденности. Они шли так ещё несколько часов, не сбавляя шага, подчиняясь лишь внутреннему ритму, который задавал Ханни. Демон шёл следом, наблюдая, как сумерки медленно, но верно начинают подкрашивать небо в сиреневые и лиловые тона. И только тогда, когда первые звёзды робко проступили на востоке, Ханни вдруг резко остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Он наконец поднял голову, которую до этого держал опущенной, и огляделся с непонимающим взглядом. — А мы где? — произнёс он с неподдельной растерянностью ребёнка, который забрёл слишком далеко от дома и только сейчас осознал, что потерялся в незнакомом лесу. Хотя в действительности они стояли посреди пустынного шоссе, уходящего в темнеющий горизонт, и за последний час по нему не проехало ни единой машины. — Блин! — выругался ангел, стукнув себя ладонью по лбу, и это настолько просторечное, человеческое ругательство заставило брови Минхо вскинуться в удивлении. — Где мы вообще? Вечно эти дурацкие свитки меня выкидывают куда попало, а я потом, как дурак, бреду и не понимаю, где я в итоге застрял и как отсюда выбираться! Минхо не сразу нашёлся, что ответить. Это зрелище было одновременно и абсурдным, и трогательным. Крутящийся в панике, совершенно потерянный ангел, который сейчас, кажется, ругал саму небесную систему, что создала его. Но самое ироничное заключалось в том, что ангел, обладающий силой пересекать миры, искренне думал, что застрял в какой-то глухомани, из которой будет невероятно трудно выбраться. Кажется, кто-то настолько вжился в роль человека, что начал мыслить его категориями, забыв о собственной природе. — Ханни, — произнёс Минхо спокойным, ровным тоном. — У нас обоих есть крылья. Мы — высшие существа. Мы можем переместиться куда угодно и когда угодно. В этом нет никакой проблемы. Ангел застыл на месте, будто его окатили ведром ледяной воды. Его паника сменилась мгновенным оцепенением, а затем он медленно повернул голову и уставился на демона широко раскрытыми глазами, в которых читалось внезапное прозрение. — А... — он смущённо потупил взгляд, и по его щекам разлился лёгкий румянец, а затем он нервно усмехнулся. — Ой, точно. Будь на его месте кто угодно другой — подчинённый, другой демон, даже случайный прохожий, — Минхо бы раздражённо закатил глаза, цыкнул, сказал бы что-нибудь язвительное, сочащееся ядом и презрением к такой глупости. Но перед ним был Ханни. И его наивная растерянность и мгновенное смущение вызывали в демоне только одно желание — расплыться в мягкой, снисходительной улыбке, подойти и аккуратно заправить за ухо его непослушные, растрёпанные ветром чёрные волосы. — У тебя чертовски хорошо выходит быть человеком, Ханни, — сказал он ласковым голосом, а после расправил за спиной свои тёмно-багровые крылья с прожилками чёрного, которые в сумерках казались ещё более массивными. — Настолько хорошо, что ты даже забываешь, кто ты есть на самом деле. Ханни, всё ещё слегка розовый от смущения, посмотрел на его крылья. Словно вспомнив давно забытый навык, он расправил свои — белоснежные, пушистые, сияющие в наступающих сумерках мягким светом. Он наивно хлопнул ресницами, глядя на Минхо, и в его тёплых карих глазах снова зажглась знакомая демону жизнь. Пространство сжалось и выплюнуло их в знакомой тесноте. Они прибыли в квартирку Ханни в два счёта, без лишнего шума и вспышек, будто переступая порог из одной комнаты в другую. Воздух, всё ещё пропитанный сладковатым ароматом соевого соуса и пыли, встретил их как старых знакомых. По прибытии ангел сразу же направился к груде ещё не открытых контейнеров с едой, вылавливая один из них, чтобы разогреть его в микроволновке. А Минхо, движимый каким-то непонятным внутренним импульсом, начал собирать пустые контейнеры, что устилали пол причудливым, разноцветным пластиковым хаосом, напоминающим последствия весёлого, но беспорядочного праздника. — Так тщательно убираешься, будто это и твоя квартира тоже, — с тёплой улыбкой произнёс Ханни, наблюдая за демоном. Он опёрся поясницей о столешницу, на которой гудела и вибрировала микроволновка, наполняя комнату ровным жужжанием. — Не моя, — коротко хмыкнул демон, выпрямляясь уже с охапкой пустых коробочек в руках, и подошёл к ангелу. — Но ты ведь не против, чтобы я побыл твоим гостем на неопределённый срок? Ханни качнул головой, и его улыбка стала ещё лучезарнее, растопив остатки напряжения в его глазах. — Совсем нет, — ответил он просто, но Минхо почувствовал странное тепло где-то в области своего сердца. — Рад это слышать, — сказал демон, и его собственная улыбка, обычно такая хитрая или язвительная, сейчас была по-настоящему мягкой и нежной. В этот момент микроволновка огласила помещение пиликаньем, оповещая о готовности еды. Ханни обернулся, чтобы извлечь оттуда горячий, запотевший контейнер, от которого тут же потянулся соблазнительный пар. — Будешь смотреть со мной дораму про любовный треугольник? — небрежно бросил ангел, уже направляясь в сторону кровати, возле которой на полу, лежал его небольшой поддержанный ноутбук. Какую ещё дораму? Ему, Минхо, чья естественная среда обитания — это клубы, кишащие всеми видами греха, искушения и порока, сейчас бы не здесь сидеть, поедая лапшу быстрого приготовления и наблюдая за неловкими любовными перипетиями, разворачивающимися на экране. Ему бы быть там, где грохочут басы, где в бокалах искрится дорогой, обжигающий душу нектар, где он может громко смеяться над нелепостью человеческой жизни, наблюдая за ней свысока, а не погружаясь в её будничную рутину. Это было как-то неправильно, неестественно, против его сути и... — Да, конечно, — прозвучал его собственный голос, прежде чем разум успел вынести вердикт. Он уже нашаривал себе очередной контейнер и протягивал руку к электрическому чайнику, чтобы включить его. Мысленный диалог оборвался, уступив место тихому, но настойчивому вопросу, который внезапно поднялся из самых потаённых глубин его сознания: а зачем ему вообще этот ангел? В нём ведь нет ничего необычного. Ну, кроме этих невероятно выразительных глаз, в которых плещется целый океан живых, настоящих эмоций. Кроме этой способности чувствовать так ярко и открыто, заражая всех вокруг. Кроме этой терпимости к твари из самой гущи Преисподней. Да, ничего необычного. Кажется, Минхо впервые за всю свою бесконечно долгую жизнь к кому-то так сильно привязался, что не может не следовать за ним повсюду хвостиком. И когда же это началось? Может, в тот миг, когда он вытирал рукавом чужую кровь с его щеки на заброшке? Или, может, раньше — когда заснул под тихий шёпот их вечерних разговоров в этой бетонной коробке? Или в его поместье, когда ловил эту «птичку», падающую вместе с хрустальной люстрой? А, может, самый первый корень этой привязанности пустился ещё тогда, когда он впервые, затаив дыхание, прикоснулся к божественной красоте, пока ангел лежал без сознания с распахнутыми крыльями на его тёмных простынях? Или же всё оказалось гораздо проще и сложнее одновременно? Он действительно стал надёжно связан с этим ангелом с той самой секунды, когда тот, движимый непонятным порывом, влил в его израненное тело непомерно огромный поток светлой и чистой энергии. Они оба оказались слишком неправильными в своём изначальном предназначении ровно с того самого момента — человечный ангел, страдающий от своей небесной сути, и демон, переживающий за него. Это было странно и необъяснимо. Но, пожалуй, Минхо подумает об этом позже, отложив этот сложный вопрос в долгий ящик, как откладывают прочтение старого, пыльного тома, требующего полной концентрации. А пока у него в руках стынет контейнер с рисом, а на экране ноутбука грузится дорама, обещающая поток соплей, недоразумений и потрёпанные нервы. И это кажется ему куда важнее любой метафизики.