Из лоскутов и шестеренок

Пахло гарью и цветами. Неправильный, ядовитый аромат, в котором смешались свежее дерево погребального алтаря и уголь с поля боя. Тентен стояла рядом с мемориальной плитой, не касаясь ее, будто камень мог обжечь. Люди подходили, склоняли головы, говорили слова, не глядя в глаза. «Он погиб героем», «он защитил друзей», «он сделал выбор». Они ничего не понимали. Выбор. Такой себе выбор без выбора. Между «плохо» и «плохо, но по-другому». Они не знали, что Неджи не хотел умирать. Что он мечтал. Что он, черт возьми, собирался жить. А теперь его имя стало лозунгом на устах тех, кто не поднял кунаи, когда было по-настоящему страшно. Тентен чувствовала, как внутри все горит. Не от боли – от ярости. От фальшивой тишины, от того, как быстро все стерлось. Как Наруто произнес речь – про честь, про союз, про мир – и никто не задал вопроса: «А почему именно он умер?» Ей казалось, что у нее пытаются отнять ее право на гнев. Она не могла смотреть на Хинату. На ее опущенные глаза, на руки, сложенные как у вдовы. «Ты получила его смерть как доказательство любви. А я получила пустоту», – подумала Тентен. Наруто подошел. После церемонии. С глазами, в которых – вина, и, что хуже всего, надежда. Он начал говорить, как всегда – слова, слова, слова. «Я понимаю, как тебе тяжело…» Тентен смотрела. Молча. Пока внутри не вскрикнуло что-то живое и яростное: Ты ничего не понимаешь. Ты говоришь, а я – не могу дышать. Она развернулась и ушла. Не обернувшись. Через неделю она узнала, что беременна. Она не закричала. Не заплакала. Она села на пол, спиной к стене, и просто смотрела в потолок. Мысли шли медленно. «Он мертв. А я жива. А теперь – еще кто-то будет. И это необратимо». Ужас был тихим, липким. Руки дрожали. Она хотела позвать кого-то – но некого. Ни одного человека, с кем могла бы говорить об этом, не крича. Наруто – лицемер. Хината – символ. Хиаши – стена. Какаши – вдовец от системы. Ли… Ли скорбел по-своему. Его не было на похоронах Гая. Он стоял у подножия горы, бил в скалу голыми кулаками, пока не начал терять сознание. Он не говорил. Он сжигал себя изнутри. Когда она рассказала ему – он просто сел рядом. Молча. Смотрел на ее живот, как будто видел насквозь. Он не спросил, что делать. Он только сказал: – Я буду рядом. Неважно как. Неважно кем. Тентен не просила Ли жениться на ней – она знала, что они не любят друг друга. И ей не хотелось отбирать хотя бы у Ли возможность найти свою любовь, впрочем, после войны это все казалось почти нереальным. Беременность давалась тяжело. Первые месяцы – постоянная тошнота, слабость, головокружения. Ночами – бессонница, днем – холодный страх, который не отпускал. Иногда ей казалось, что тело просто сдастся. Ей так хотелось сохранить этого ребенка, сохранить хоть что-то от Неджи. Их чувства… они были такими простыми и понятными. Они не были наполнены ужасающими осознаниями и метаниями в противоречиях, там не было рвавших крышу страстей, но были ясность и надежность. Надежности более не было, но надежда осталась. Ли не спрашивал – он просто был. Готовил, убирал, держал за руку, когда она не могла встать. А потом – начал брать миссии. Опасные. Дальние. Дорогие. Он возвращался избитый, порой с трудом стоял на ногах, но всегда молчал. Он слабо улыбался Тентен и всегда старался держаться бодрым рядом с ней, но девушку было не обмануть. Тентен догадывалась: он гасит боль. Превращает в дело. В кровь. Он хочет сгореть, лишь бы не чувствовать. Иногда Тентен просыпалась среди ночи, не от кошмаров, а от воспоминаний, слишком ярких, чтобы быть сном. Смех Неджи в утреннем свете. Их ругань из-за того, кто из них лучше метает сюрикены. Обещание: если выживем – сразу после войны. Свадьба. Бой. Дело. Рядом. Вместе. Они сидели в чайной, на старой крыше, глядя, как Коноха замирает в сумерках. Неджи держал ее за запястье, легко, как будто просто проверяя, что она рядом. Она дразнила его: «А если Хиаши будет против?» Он усмехался: «Скорее, он будет против, если я не предложу тебе брак». И оба смеялись. Без страха. Без срока. Теперь вместо смеха – пульсация под ребрами. Тяжесть. Тошнота. Каждый шаг давался с усилием. Отекшее тело, не слушающееся и медлительное. А ночи… ночи были длинные и пустые. Без него – даже звезды казались чужими. Слова застревали в горле. Она чувствовала взгляды на себе. Люди смотрели. Слишком долго. Слишком внимательно. Правду знал только Ли. И этого хватало. Роды начались раньше срока. Боль – резкая, рвущая. Она не закричала. Но поняла – одна не справится. Она долго сдерживалась, слишком гордая, чтобы просить. Но когда все стало совершенно невыносимым, она порезала ладонь и призвала зверька. Мангуст с готовностью смотрел на нее. – Зови Цунаде. Пожалуйста. Через полчаса женщина, чьим именем когда-то пугали врагов, вошла в ее дом без звука. За ней – Шизуне, с полотенцами и медицинским набором. – Я никого не пущу, – сказала Тентен. – И не надо, – ответила Цунаде. – Только дыши. И держись. Она кричала один раз. Потом – только тишина и боль, и руки, крепкие, уверенные. Потом – голос, где-то далеко: – Он дышит. Он дышал. Цунаде держала его первой. Но отдала Тентен почти сразу. Шизуне вытерла слезы, которых вроде не было. После Цунаде и Шизуне забрали ее в больницу, Тентен пролежала в клинике три дня. По ее просьбе к ней никого не пускали. Даже Ли. Даже Какаши. Даже Хиаши, который все понял без слов. Только Тентен и ее сын. Их сын. На четвертый день она записала имя: Кайто. Море. Простор. Жизнь. Не память. Не боль. Жизнь. Приглашения пришли на следующий день после того, как Ли забрал ее из больницы. Официальные. Теплые. Цветные. Свадьба Наруто и Хинаты. Тентен не плакала. Она просто молча смотрела на конверт. Потом поднялась, взяла спички и огромную кастрюлю. Ли стоял рядом. Свое приглашение он не открывал. Он просто бросил его в пламя первым. – Мы никому ничего не должны, – сказал он. Они сидели рядом, пока огонь догорал. Ребенок спал. Через неделю после родов, едва окрепнув, она уже открыла старые схемы. Ее трясло, но руки не дрожали, когда она занималась чертежом. Через две недели девушка осознала: она не может разорваться между материнством и работой. Тентен достала старый свиток и призвала мангуста. Он появился с глухим щелчком, вытянув длинную шею и уставившись на нее. – Ты просила защиты? – прошипел он. – Я прошу следить за моим сыном, – сказала она. – Пока я работаю. Четверо его детенышей – юркие, блестящие – забегали по комнате. Один уже устроился рядом с Кайто. Мальчик смотрел, не мигая. – Ни один шиноби не приблизится к нему безнаказанно, – пообещал мангуст. – Даже если это Хьюга. – Не убивай, – добавила она тихо. – Пока не убивай. Когда она думала о Кайто, чувствовала, как в груди что-то дергается. Но плакать не могла. Внутри будто все стеклянное – если двинешься неосторожно, все разлетится. Она знала: идеального оружия не существует. Даже орудия Риккудо Сеннина, что у нее были, были не решением – только напоминанием о чуде, которого больше нет. Котррого и не было – был лишь обман и ничего более. Теперь она хотела создавать свое. Совершенствовать, выходить за пределы допустимого. Шаг за шагом, ожидая рождения сына, она изучала труды по инженерии, штудировала записи ученых из различных деревень – все, что удавалось найти. В мастерской пахло металлом, углем и замыслом. Она подписала бумаги еще когда была беременна, приобрела небольшое здание на окраине Конохи. Простенькое, полуразрушенное – но недорогое, владелец сделал небольшую скидку, ей хватило накопленных денег, Ли добавил еще немного, а Какаши помог с оформлением участка. Ну хоть какая польза от невольно навешенного ярлыка несостоявшейся жены и ранней вдовы. Шаг за шагом, понемногу, она училась тому, чему следовало научиться еще в академии. Не использовать чужое, а создавать свое. Она обжигалась, она переводила материалы – но училась. Она не гений, она просто обычная куноичи – которая и на миссии толком ходить не может. Она просто работала, просто трудилась. Гай-сенсей всегда говорил, что труд способен победить талант. Если бы труд мог победить удачу… Но размышлять об этом бесполезно. «Я создам то, что защитит моего сына лучше любого клана», – подумала она. И ушла в скрежет тисков, в рев печи, в шепот чертежей. Их с Тентен не было на свадьбе Наруто. И в этом, впервые за много месяцев, было что-то похожее на покой. Похожее, лишь потому что это было… да, симулякром. Копией без оригинала. Он много читал, вопреки досужим вымыслам. Конечно, посыпались вопросы – от товарищей, от Какаши, даже от владельца Ичираку. Но Ли только качал головой. Пир во время чумы. Он не мог веселиться, не имел права, не давал себе права – да как они вообще смели жить дальше, когда Гая и Неджи больше нет? Когда Кайто растет без отца, когда Тентен, вместо того, чтобы радоваться материнству и иногда выбираться на миссии, погрузилась в изучение разных чертежей? Конечно, эти внутренние истерики даже самому Ли казались абсурдными. Конечно, жизнь продолжалась. Люди жили. Люди рождались, страдали, умирали. Конечно. Он не знал, почему согласился пойти на празднование помолвки Шикамару и Темари. Тентен лишь сказала, что не против. Не «иди» – просто не против. Она осталась в кузнице, с Кайто, окруженная схемами, свитками и оружейной пылью. И мангустами. А он – надел лучшее из того, что не походило на траурное одеяние, и пошел. Праздник был странным. Коноха улыбалась, будто не помнила. Зелень, музыка, бумажные фонари. Смешки, вино, нарядные шиноби, дети в нелепых костюмах. Мир, которым гордились. Мир, который Ли был противен. Мир, который Ли поклялся защищать – нет, был вынужден защищать. Ради былых идеалов, от которых после смерти Гая и Неджи остались только крохи. Ради Тентен и ее с Неджи ребенка. Коноха не стоила того, чтобы умереть за нее, чтобы жить ради нее. Но он жил. Он был обязан жить и двигаться дальше – хотя мир, раньше казавшийся ему столь светлым, столь наполненным массой массой возможностей, превратился в пустое место. Превратился в пепелище. И в этом мире стоял он. Казекаге. Гость. Младший брат невесты. Вежливый. Ровный. Тихий. Волосы алые, одежда сдержанных тонов. В его взгляде – спокойствие. Как он был прекрасен… Прекрасен настолько, насколько может быть прекрасным каменный идол в честь недосягаемого бога. Ли чувствовал, как искрит воздух. Тонко. Под кожей. Как будто все – дернуто током, и только он это замечает. Гаара встретился с ним взглядом. Почти кивнул. Почти улыбнулся. Но глаза… В них Ли видел не друга. Не союзника. Он видел песок. Он видел жажду крови, исходившую от Шукаку. Рок Ли не обольщался – то, что он прошел во второй тур экзамена, не значило ничего. Конечно, победа над Шикамару ему по-своему льстила (это не Неджи, играючи одолевший Хинату и не Наруто, использовавший нюх Кибы против него самого). Однако же противник ему достался серьезный – Ли помнил отголоски животного страха, когда он наблюдал, как парень с горшком за спиной буквально кидал девчонку из Звука по всей арене – ее тогда на носилки едва ли не по частям укладывали. Наруто относился к предстоящему бою с Темари беззаботно – хотя Ли был уверен, что его сдует в первые секунды. Саске же глубоко анализировал стиль боя Неджи, тайком следя за их тренировками – поединок определенно будет интересный. Гений клана Хьюга и последний из клана Учиха. А Ли… готовился. Методично. С фанатизмом. С верой. Он подготовил свитки с водой – чтобы замедлить движение песка. Обратился к архивам Конохи, изучая повадки животных, и выбрал зверя, способного рыть и перемещаться под землей. Он не надеялся на чудо. Он надеялся на тактику. Ночами он спал в зале тренировок. Днем – тренировался в гравитационных браслетах. Он тренировался даже во сне. Он слышал, как Гай говорил, что гордится им. И верил. А потом… Когда бой начался, все шло по плану. Ли не спешил. Двигался по дуге, выжидая, заставляя Гаару защищаться. Песок шипел, поднимался волнами. Но Ли был слишком быстр. Он дразнил, петлял, а затем – метнул свиток, из которого вырвался водяной поток. Песок зашипел, намок, стал тяжелее. Гаара нахмурился. Следом – второй свиток. Глухой удар из-под земли: барсук ринулся вперед, цепляясь за ногу Гаары когтями. Тот впервые оступился. Толпа взревела. И Ли пошел в атаку. Он бил – быстро, резко. Комбинации, которые шлифовал месяцами. Подпрыгнул, раскрутился, вмазал по песчаной броне. Кричали его имя. Даже те, кто утром не вспомнил бы, как он выглядит. Он верил – в себя, в бой, в шанс. Он активировал Первые Врата. Вторые. Песок все еще не успевал. Гаара выглядел... растерянным. Он не ожидал сопротивления. – ЛИ! ЛИ! ЛИ! – скандировали зрители. Он чувствовал себя живым. Настоящим. Видимым. Бил, потому что мог. Бил, потому что знал: он воин. Он – Рок Ли. Но все изменилось слишком быстро. Барсук исчез. Песок подсох под палящим солнцем того дня. Гаара активировал нечто иное – Шукаку встрепенулся внутри. Песок не просто остановил его. Он сломал. Медленно. Методично. Рука – хруст. Нога – хруст. Спина – боль. Он не кричал. Даже тогда. Он падал, и все, что слышал – пульс крови в ушах и крики Гая, летящего к нему с трибуны. Бой прервали Какаши и Гай. Какаши – взрывом. Гай – телом. Он не знал, как долго был в отключке. Но помнил – тишину. И лицо Гаары, равнодушное. Не удовлетворенное. Просто… пустое. Он вспомнил, как лежал на носилках. Как учился снова стоять. Как боль пульсировала в пояснице при каждом вдохе. Как кричал в подушку, чтобы не разбудить Гая. Как однажды разбил зеркало от собственного отражения. Он вспомнил, как толпа кричала его имя. А теперь – толпа хлопала, смеялась, звала Казекаге поднять тост. Гаара говорил тихо. О сестре. О мире. О будущем. А у Ли внутри все рвалось. Он отошел в сторону. К столу. Посмотрел на саке. Он знал – стоит глотнуть, стиль пьяного кулака вырвется. Все полетит. И он не будет собой. А может, это и был бы он? Ли поставил чашу обратно. – Ваша реабилитация оплачена, беспокоиться не о чем. Ему было, о чем беспокоиться. Ему не говорили, но он узнал – с трудом, но узнал. О том, что один из феодалов, вдохновившийся его боем, пожертвовал крупную сумму, о том, что Неджи буквально в ногах у Хиаши валялся, умоляя дать хоть какие деньги, о том, что Гай отдал буквально все, что у него было. А еще Ли знал об анонимном источнике – он догадывался, откуда могли прийти деньги. Феодалам не было смысла шифроваться – а связей с богатыми преступниками у Ли не было. Шифроваться, чтобы оплатить услуги лучших хирургов и физиотерапевтов со всех концов планеты. Шифруется тот, кто трусит. Тот, кто испытывает стыд. Тот, у кого нет смелости извиниться – впрочем, Ли не был уверен, что готов прощать. Это было тяжело. Это было мучительно. Тело было мокрым от пота, дыхание сбивалось, мышцы стонали. Но он не останавливался. Он бил по деревянному столбу – снова и снова, пока костяшки не окрасились красным. Менял стойки. Прыгал. Приземлялся. Скручивался. Удары ногами – по воздуху, по земле, по пустоте, которая не отпускала. Он тренировался на старом полигоне, который редко кто посещал. Здесь его никто не тронет. Здесь он мог быть собой – тем, кем стал после войны. Каждое движение отзывалось в памяти – не телом, а духом. Он чувствовал, как ломались кости. Как песок сжимал его руку, как позвоночник поддался под весом чужой ярости. Боль, которую не воспроизвести словами. Только мышцами. Только потом. Он делал кувырок, и плечо взвизгивало, словно напоминая: ты был сломан. Он не считал повторения. Он не искал одобрения. Он сражался с собой – тем, который смотрел на Гаару и не знал, кого видит. Ненависть жгла. К Гааре – за то, что его простили. За то, что его приняли. За то, что он мог стоять в этом зале, сдержанный, вежливый, любимый. К Конохе – за их забывчивость. За их «мир». За то, как быстро они покрыли могилы знаменами мира. Но больнее всего было другое. Зависть. Ревность. Тоска по тому, кем он был. По тому, кем мог стать. Он вспоминал, как Гай смотрел на него. Как Тентен хлопала по плечу. Как Неджи, даже с его холодом, однажды сказал, что у Ли есть «сила, которой не хватает многим». Все это – в прошлом. Он был один. В глуши. Среди звезд. С кулаками, полными крови. И все равно продолжал. Потому что другого пути у него не было.