На два метра

Когда погибает Юля, Паша ждет. Ждет, когда придет чувство безысходности, пустота и отсутствие желания жить, осознание бессмысленности его существования в этом мире. Паша знает это все, узнал после смерти Фомы и теперь ждет этого снова в стократном размере. Не то чтобы он был к этому готов, но он ждет. А пустота не приходит. Есть злость, есть горечь, есть грусть. А осознания бесцельности существования нет. И Паша даже чувствует себя обманутым и немного виноватым перед самим собой. Неужели он недостаточно любил Юлю? Неужели настолько зачерствел на своей работе, что даже смерть родственной души его не задевает? Он впервые задумывается о том, что ему надо сходить к психологу и убедиться, что он все еще не опасен для обычных людей, не связанных с криминалом. Мысль мелькает и забывается, сметенная потоком дел на работе, но странности продолжаются, и когда даже Паша не может игнорировать свое почти нормальное состояние, он приходит на обследование и задает главный вопрос, ответ на который он сам уже осознал, но все равно не хотел (или давно хотел?) услышать. — Юлия не была вашей родственной душой. — Подождите, но когда… — Семенов обрывает себя на полуслове, понимая, что он, возможно, самый тупой оперативник в мире. «…когда умер Фома, я чувствовал себя намного хуже». Когда до него доходит, кусочки начинают складываться в единое целое с такой скоростью, что он едва успевает осознавать собственные хаотичные мысли. Фома умер — и ему хотелось лечь на два метра вглубь с ним вместе. Фома умер не по-настоящему, и это дало ему шанс не влезть в петлю и перетерпеть. Фома ожил — и все стало нормально. Не хорошо, не идеально, но нормально. Прочно. Стабильно. Так, что даже смерть жены не выбивает из колеи. Паша думает, заглядывая в себя, назад, на недели и годы, переосмысляя каждое слово, каждый жест, и осознавая такую очевидную теперь истину — Фомин знал. Знал давно и совершенно точно. И молчал. Просто молчал, помогая, оберегая, всегда находясь рядом и никогда не говоря ни одного гребанного слова! Осознав, что эти мысли уже стоит высказать вслух и точно не психологу, Паша скомканно поблагодарил и попрощался, вылетая за дверь кабинета под летящие вслед вопросы. *** Охрана особняка Пашу не останавливает. Точнее, пытается, но он идет напролом, а после первых двух выбитых охранников, подоспевает Ежов и просто сопровождает его на некотором расстоянии, разгоняя остальных сотрудников, чтобы никто не пострадал. — Паша, если ты подождешь в… — Я не буду ждать, дождался уже, спасибо! — Семёнов огрызается, методично проскакивая кабинет за кабинетом в поисках друга. Почему-то увидеть сейчас Фому кажется самым важным делом в мире, и Паша не готов ждать ни одной лишней секунды. Фома находится не в кабинете, а в одной из спален — дверь в которую рывком распахивает Семёнов, и они оба застывают, глядя друг на друга. За спиной молча сопит Толя. Паша бы ему предъявил за такую подставу, но понимает, что сам виноват: не хотел ждать и слушать. Фома стоит посреди комнаты босиком, в не застёгнутых брюках и распахнутой рубашке. Паша профессиональным — ревнивым — взглядом выхватывает детали: румянец на щеках, влажные волосы в беспорядке, кровать убрана, посторонних нет — вышел из ванной. Хотя очень легко представить, что именно такой Лёша поднимается из чьей-то постели утром. Они, кажется, смотрят друг на друга маленькую вечность, но ту секунду, что они сканируют друг друга, Фома разрывает первым. — Привет, Паш. Что случилось? Вот так вот, не «что-то случилось?», а «что?». В этом весь Фома — знает, чувствует, никогда не упрекает за вторжение и всегда готов помочь. Паше хочется выть от собственной глупости. Этот человек был с ним рядом всю его жизнь, а он, крутой опер с крутой раскрываемостью, даже не догадывался. Не зря все говорили, что в его ментовской чуйке слепое пятно размером с Фому. Впрочем, он тоже не помогал. Новый виток обиды разрушает магию момента, но злиться почему-то толком не получается и Паша выдает то единственное, что крутилось у него в голове всю дорогу до загородного дома: — Какого хрена, Фома? Очень информативно, но на большее Семёнов пока не способен, а Фома будто понимает сразу, о чем речь и напрягается, застывая всем телом. А в глазах настороженность пополам с ожиданием и надеждой. — Давай ты дашь мне одеться, а потом мы спокойно поговорим, и я с радостью поясню тебе за все предъявы. План звучит хорошо, как и всегда у Фомы. Хренов криминальный дипломат. Паша бы его ударил, но одна мысль о том, как вот такой вот раздетый разгоряченный Фома будет выглядеть на полу с разбитой губой, заставляет вспыхнуть что-то в животе, и Пашу это пугает. Поэтому он молча отступает в коридор, ненавязчиво направляемый все тем же Ежовым. В конце концов, он ждал почти тридцать лет с самого детства, почему бы не подождать еще несколько минут? Фома появляется в холле одновременно с двумя чашками кофе, принесенными домработницей. Идеально причесанный в жилете и при галстуке. И Паша ловит себя на мысли, что взъерошенный, босой, в расстегнутой рубашке, он выглядел даже лучше. Мысль внезапная и Паша агрессивно ее душит. Осознание родственной души сразу включает оценку сексуальности? Он не будет спать с лучшим другом, большое спасибо! — Так о чем ты хотел поговорить? — спокойно уточняет Фомин, делая глоток из своей чашки. И Пашу этот привычный спокойный голос одновременно успокаивает и злит. Снова. Родственные души априори всегда считали сексуальными партнерами, но Паша не знал никого, у кого родственная душа была бы мужиком. Да оно и понятно — хрен бы кто в таком признался. Не то чтобы уверенность Паши пошатнулась — он привык на своей работе доверять фактам, но решимость дрогнула. — Ты знал, что мы родственные души? Фома, очевидно, удивился, но как будто расслабился. Словно тема не была тем, что его волновало, и ответ у него был подготовлен заранее. — Да, — отставленная чашка с кофе глухо звякнула о блюдце. — Как давно? — Со школы, — признался Фома. — В старших классах понял. — Но почему?.. — почему ничего не сделал, почему ничего не сказал? Паша даже не знает, что спросить, потому что не хочет слышать очевидный ответ, который обязательно последует. Но Фома не просто так его лучший друг — родственная душа — ему хватает двух слов, чтобы понять и ответить на все незаданные вопросы. — Ты тогда уже дружил с Юлей и был уверен, что вы связаны. Повисшую тишину можно было резать ножом. Леша очевидно ждал, а Паша заново переосмысливал свою жизнь. Что его родственная душа — его лучший друг, который молчал об этом пятнадцать лет, оставаясь самым близким человеком и в то же время вне досягаемости. Пока Паша переживает свой личный кризис, Фома, как всегда, решает его проблемы до того, как он попросит. — Не знаю, как ты понял, — Пашина гордость вспыхнула. Фома очевидно не ожидал, что он когда-нибудь поймет, — но это не должно что-то менять. Мы же с тобой друзья много лет, ближе тебя у меня никого нет, и я доверю тебе свою жизнь. То, что мы родственные души этого не изменит. — А Юля? — глухо уточняет Паша. — Что это все было? Фома морщится, на лбу залегает складка. — Я узнал только недавно, это какой-то побочный эффект родственной связи. Насколько Фома знал Пашу, как облупленного, так же и Паша точно знал, когда Фома пытается избежать разговора. — Фома. Что ты знаешь? У нас тут день откровений оказывается, так что, будь добр, скажи мне всю правду, а не как обычно! Фома поморщился, будто ему отвесили пощечину: не больно, но обидно. Хотя, с Пашей он всегда просто подставлял вторую щеку. — Все, что важно для родственной души — важно для обоих. Ты хотел удержать Юлю рядом, наша связь требовала от меня сделать то, чего хочешь ты, хотеть того же. Я удержал Юлю рядом с тобой, насколько мог. К тому же наша связь не закреплена с обеих сторон, и это тоже симптом. Паша слушает, осознает и понимает, что не злится. Он никогда не мог всерьез и долго злиться на Фому. И этот факт теперь предстает в новом виде. У Семёнова вообще ощущение, что мир сдвинулся с привычной орбиты и на каждом шагу теперь открытия. Все, вроде, как и раньше, но немного не так, и это сбивает с толку. Фома делает очередной глоток из чашки и, возможно, ждет его ответа. Но Паша не готов к обсуждению. Он вообще не готов к тому, с чем столкнулся, и в этот раз даже вызов СОБРа не оказал бы ему необходимую поддержку. Когда он молча буквально сбегает с поля боя, его никто не задерживает.