Пока звучит музыка.

Он не чувствовал боли. Уже как давно. Грудная клетка вздымалась рывками, как крылья сломанной птицы. Мир растворялся, как туман на рассвете, и в этом тумане он увидел силуэт. Фортепиано. Его застывшая фигура за инструментом, пальцы касаются клавиш с той легкостью, с какой дыхание покидает тело. — Дазай…-сан? — хрипло. Музыка звучала тихо, мягко, не вяжущаяся с привычной тенью, что всегда висела над этим человеком. Простая мелодия, как будто детская, почти наивная. В ней не было язвительности, только воспоминания. — Дазай-сан...эта музыка..Она прекрасна. Дазай не ответил сразу. Он продолжал играть, снова и снова, будто боялся, что тишина станет последним, что услышит Акутагава. Наконец он остановился. Поднял взгляд. — Ты вырос, — тихо сказал Осаму, посмотрев прямо в глаза Акутагаве. Акутагава моргнул. Это было не то, что он ожидал. Ни насмешки, ни укора. Только взгляд. Тёплый. Настоящий. — Ты всегда был сильным, Рюноске. Я… Я знал это. — Он замолчал на миг, а потом добавил: — Но теперь я признаю это. Сердце Акутагавы сжалось. Столько лет он искал этих слов. Сквозь боль, кровь, голод, ярость. Сквозь страх перед одиночеством и незначительностью. Он боролся, чтобы доказать ему, только ему...что достоин. И вот он услышал их. Когда уже не может встать. Когда смерть стоит рядом. — Поздно, — выдохнул он. — Я знаю, — тихо ответил Дазай, не переставая наигрывать тихую мелодию, — Прости. Тепло. Странно — он не помнил, чтобы Дазай когда-либо извинялся перед ним, просил прощения.. — Если бы… если бы ты сказал это раньше… — Я не умел, — Дазай отвёл взгляд. — Но это не значит, что ты был плох. Я просто... слишком поздно научился видеть в тебе человека. Слёзы не текли. Акутагава не умел плакать. Он только закрыл глаза. И в тишине, что накрыла сцену, мелодия за фортепиано начала стихать. — Дазай-сан… — прошептал он. — Я... рад. Спасибо вам. И тьма, наконец, сомкнулась. Музыка оборвалась.