Sticky and Reckless

***

Сквозь прорезь белых жалюзи в офис потягиваются закатные, местами рваные розоватые полоски, оглаживающие кожу, трогающие волосы и слепящие глаза уже достаточно подуставших за день сотрудников Бюро. Свет омывает лакированную поверхность стола и скользит по гладкому полу. Подсвечивает каждую точечную пылинку. Сам кабинет молчит: иногда лишь впитывает бумажное дыхание трущихся друг о друга документов. Размазывать мозги демонам по стенам — и то почетнее, чем тонуть в этой бумажной трясине, предательски подсунутой прямо под нос матерым охотникам. Химено — чтобы хотя бы создать имитацию работы — уже трижды обводит ручкой одни и те же слова на бумаге, усиливая нажим так, что под синевой чернил невооруженным глазом (у Химено он всегда один и вооружен) виден разрыв тонких волокон. Аки, в противовес своей коллеге, словно ювелир, рассматривает текст под лупой, оценивая огранку каждого знака, каждый изгиб запятой. Все-таки, мисс Макима поручила эту работу, а значит подводить ее в такой просьбе — последнее, что сделал бы Хаякава, как преданный, выдрессированный песик. Песик, который боится издать лишнее неуместное гав, лишившись лакомства. Химено это ужасно злит — злит до чертиков. Но она лишь послушно ссутуливается над офисным столом, отколупывает затертый лак с черными островками на ноготках и вздыхает так, что ноздри обволакивает терпко-горькое амбре напарника. С еще невыветренной кровью демонюг. И все равно приятно. Химено посматривает на Аки из-под козырька ресниц: весь такой выглаженный, аккуратный и прилизанный. Сияющий этой идеальностью с отутюженного кончика хвоста до пят. Хороший мальчик, которому не достает ремешка у горла и дурацкой клички. Грязные фантазии Химено. Стол безмолвно притягивает девушку к себе — каркас ее позвоночника прогибается, позволяя ткнуться лбом в изгиб локтя. Кости натужно скрипят и воют. Рядом покоится все еще свежая, неразобранная порция документов, а аппетит на нее у Химено, к сожалению, еще не разыгрался. Блюдо кажется совершенно несъедобным, безвкусным и переваривать его сейчас ей совсем не хочется. Издевательство, а не работа. Жаль, Аки другого мнения. — Кури-и-ть хочу-у, — завывающее нытье доносится чуть приглушенно, сотрясает ткань пиджака, в которую уткнулась Химено. Рукава пахнут куревом. Аки тоже им пахнет — искушение помноженное на два становится практически непреодолимым в этой тесной, душной коморке. До безобразия хочется скурить Хаякаву. До кончика хвоста. До тлеющего пепла. Вся эта документация, разобранная у Аки уже на две гордо сияющих горы, кажется, притягивает все его внимание: глаза его ковыряются в буквах и символах, не удостаивая Химено даже взглядом. — Курила же. Десять минут назад. — Целых десять, — легкое подрагивание ее бровей выдает усталость, переплетенную с растущим раздражением. — Пиздец какой-то. Ну не могу я так работать. Да и тебе бы стоило передохнуть. Аки, будешь? Тонкими пальчиками в верхнем кармане пиджака Химено нащупывает вздутый квадратный силуэт, обшитый по краям нитками. У самого сердца. Аки тоже находится у самого сердца Химено, только не вшит в подкладку пиджака. А как было бы удобно. Во внутренностях помятой пачки одно разочарование. Три последние сигареты — словно сморщенные, выпотрошенные органы с кровоточащим табаком. Одну она выуживает и помещает в тиски передних зубов, обволакивая фильтр слюной. Следом подлетает огниво, закованное в металл — пальцы натыкаются на холодный жар ее старенькой зажигалки. Зажигалки, которая, даже кажется, пережила всех ее бывших напарников. — Воздержусь. Зрачок Аки начинает трепетать в бледной глазнице, напоминая водную рябь. Его глаза точно такого же кристально-прозрачного, почти неуловимого, цвета водоема: они вызывают в Химено импульсивное желание окунуться в них, пренебрегая здравым смыслом и неумением плавать. Тонуть и тонуть. Пока не осядешь на дно. — И не кури в кабинете мисс Макимы, — отрывисто добавляет он, не сводя глаз с бегущих по строкам букв документации. Химено уже тысячу раз представляла, как заполнит каждый дюйм кабинета Макимы табачным дымом. Назло. Выражая тем самым свою непокорность и накопившуюся злость. Чтобы приходя в ее кабинет, Аки чувствовал только остаточную горечь Химено на языке, запах сигарет в носу, а в голове — прокуренные лишь напарницей мысли. Никакой Макимы. Вытравить начальницу из его мыслей хотелось любой ценой. — Да если бы не эта сучка, сигареты мне и не потребовались бы, — она нарочито долго затягивается табаком до жжения в легких, до расплывчатого сознания в черепной коробке. — Нашла идиотов. Мы-то ей на кой хрен? Сидим, как последние дураки, горбимся над бумажками. А могли демонюг рубить во всю… Ску-ко-та. Кресло неожиданно свистит от резко откинувшейся на всю массу черной кожи спины. Закинув ногу на ногу, Химено текуче расслабляется: все тело постепенно превращается в однородное желе, прилипающее к обивке. Ее щеки расходятся толстыми складками у руки, служащей подпоркой. От фильтра тонкой вязкой леской тянется слюна. В противовес Аки вытянут по струнке — каждый нерв отточен на команды начальницы. Закален. — Быстрее сделаем, быстрее закончим, — стремительным движением Аки подцепляет краешек бумаги, отзывающийся шуршащим, перехлестывающимся звуком. Химено морщится. Вздыхает. Курит в кабинете она, но горелым отдает от слов напарника — и припекает не в горле, а на сердце. Комната подвергается пристальному наблюдению Химено: она вылизывает глазом потолок, нежно касается столов взглядом, высверливает ящики внимательным зрачком. Замечает приоткрытый рот лакированного шкафа — и тут же всю лень и апатию словно сдувают сквозняком, потянувшим из створки с чем-то запретным. Здравые мысли тоже обветриваются — на их месте непреодолимое желание отомстить Макиме. Из глубины шкафа, соблазнительно сверкая глянцем и маня мелкими буквами этикетки, подмигивает коробка с запечатанным алкоголем. Ведет красной, перемотанной по всей площади прямоугольника ленточкой, словно языком. И Химено тоже ведется. Затягивается посильнее сигаретным жаром и утыкает остатки в пепельницу с шипящим, неприятным звуком. — Оп-а-а, — колесики сначала прокручиваются вокруг своей оси, а потом стремительно царапают половицы, финишируя у дверей шкафа. — А вот это уже интереснее. Да и дело быстрее пойдет. Че скажешь, Аки? Химено подсаживается на корточки так, что офисные брюки с характерной бритвенно-острой линией посередине мгновенно прошивает треском на бедрах и ляжках — они у нее размер в размер. Химено скалится во все тридцать два. Заранее, еще до первого надреза, ее отточенное до ювелирной точности дыхание, втягивает из-под упаковки густой, терпкий запах алкоголя. Воздух, еще даже не пропитан сладким брожением, отчего-то окисляет разум Химено. Уже заставляет ее глупо хихикать. Даже от предвкушения. Истинный сомелье. Или просто отъявленная пьяница. Химено ощупывает неровные бугристые края, поддевает раскаленный до алого шелк ленты и тянет на себя. — Ну не смотри так на меня. Охотникам тоже нужно иногда отдыхать, а? В конце концов, кто знает, может это наша последняя бутылка. Мысли Аки словно буксуют. Лишь сейчас он с рывком, похожим на поднятие ручника, запрокидывает голову, пытаясь вникнуть в ситуацию. Разлепить слипшиеся усталостью веки. Химено только и успевает заметить легкое подергивание его кадыка. Даже услышать звук струящейся по его горлу слюни, увидеть этот вязкий комок, проходящий по путям гортани. Химено слишком много может подмечать в Аки своим единственным нескрытым глазом — и это пугает. Он встает с воющего всеми шарнирами кресла и направляется к ней: по дороге поправляет свой безупречный вороний хвостик, подвязывает шелкового черного удава на шее и присаживается рядом. Слишком холодно забирает бутылку, обжигая этой мерзлотой пальцы Химено. Она промерзает изнутри от такого безразличия, но нервы, предательски дергаясь, каждый раз натягивают на лицо дежурную улыбку. Скрывают истинную эмоцию обиды. Улыбка — последняя линия обороны Химено. Ее глупая улыбка. — Да расслабься ты, зануда. Я пошутила, — руки подлетают по обе стороны в защитном жесте. Автоматически. — Давай. Брови Химено, словно намагниченные, тянутся друг к другу и сводятся в центре. Сейчас сеть морщин на ее лице и то гуще, чем складки на почти всегда помятом пиджаке. Парадокс. Химено ничего не понимает. — Что? — Выпьем, — Аки медленно вытягивается, встает из-за стола под скрипучий кожаный аккомпанемент стула. Он возвышается над Химено, поглощая собой последние лучи заходящего солнца. Его силуэт — темное пятно на фоне окутывающей комнату золотисто-алой дымки, подсвечивающей лишь края его фигуры нежным дрожащим румянцем. Химено и не нужен свет, если в жизни есть Аки. Ее личное солнце. Солнце, которое не греет. — Бутылку Макимы? — Да. Разве не этого ты хотела? Сознание теряет слова и буквы. Все в голове расплескивается в сплошную грязную мешанину, лужу из самых отвратительных, дурацких мыслей. Аки выглядит уставшим: под глазами пролегают свинцовые полумесяцы, взгляд обволочен туманом, иссохшие губы расходятся по швам. Прекрасно уставший. И не воспользоваться этим сейчас было бы просто безобразием. Химено только и успевает рассеянно кивнуть. Аки перехватывает предмет: всего на секунду их пальцы, согнутые под форму коробки, спотыкаются друг о друга. Аки быстро разделывается с коробкой — под его натиском она превращается в картонное, выпотрошенное месиво с отвалившимися буквами и растекшейся по полу кровавой лентой. Пробка мигом расстреливает воздух. Настоящее место преступления. Выглаженный пиджак Аки притирается спиной к шкафу. Химено тут же заваливается к нему под твердый бок, нагло вырывая бутылку за стеклянное горлышко и фирменно глупо улыбаясь. Едва коснувшись губами узкого жерла, она ощущает огненное, жгучее дыхание алкоголя, опаляющего ее изнутри. Заменяющее ей кислород. Химено запрокидывает голову, впуская раскаленный поток по разным точкам организма: он ударяет в голову, бьет ключом по венам, разжигает извилистый пищевод. Пожар в десять баллов. Отрывается от бутылки она с едва уловимым смешком. Ногтями поддевает залезшую на глаза колючую проволоку непослушных прядей и отклоняет их в одну сторону. — Умеешь удивлять, Аки, — протягивает она с ухмылкой, наблюдая, как бутылка мгновенно исчезает в загребущих руках Хаякавы.— Честно, думала, ты сейчас опять начнешь ворчать про наш рабочий долг и прочую ерунду. Ты же у нас прямо ангел во плоти. Такой правильный, аж тошно. Куда подевался наш блюститель нравственности, интересно? Впервые за весь этот долгий вечер линия его рта слегка деформируется у углов. А потом эти самые уголки припадают к уже смазанному слюнями Химено горлышку — им не привыкать к бесконтактным поцелуям. Химено то и курит больше оттого, что предвкушает это — идею поцелуя, никогда не ставшую бы чем-то реальным. Кадык Аки — идеально выточенный, прямо-таки до абсурда — отмеряет количество выпитого в этих жадных, торопливых глотках. Часть уходит мимо. Химено почти всхлипывает. А потом замечает, как это пиздецки красиво смотрится. Острой, разрезающей вены на шее линией беспорядочно струится алая жидкость и расходится дорожками под самый ворот. Белая рубашка тут же проглатывает все, что утекло за пределы. Аки утоляет жажду, а Химено — зрительный голод. — День тяжелый. Химено недовольно фыркает. Виновница очевидна — Макима. Любая неудача в делах с ней вытягивает из Аки последние жизненные силы, отражаясь мертвенной бледностью на его лице. Раздражает. Алкоголь постепенно заливает весь здравый рассудок, затапливает все то разумное, что еще пытается всплыть. Химено неуклюже подваливается на его болезненно-твердое, прошитое подкладкой пиджака плечо. Веки трепещут и мажут по шершавой ткани. — Хочешь, помогу расслабиться? Говорит она едва ли серьезно, ожидая уже сто раз пройденный, болезненно-отрезвляющий отказ, лезвием гильотины вылетающий из перепачканных вином губ Аки. — Хочу, — едва слышимый шепот распыляется в ее волосах, вибрирует у самых корней и передается импульсом к мозгу. Дыхание оступается и проваливается. Бутылка, переляпанная мазками отпечатков, снова переходит в руки Химено, которая нуждается в хмельном допинге перед тем, как выдать хоть что-то похожее на производительность. Она заливает горючее. Заправляется гремучей смесью, превращаясь в ходячий снаряд, готовый к непредсказуемым действиям. Помещение мажет. Она пытается выпрямиться, но ее тут же тянет вниз. Единственное, за что можно ухватится — привалившийся к шкафу пьяный напарник. И она хватается. Ладонью подстраивается под высеченную форму его лица, пальцами забирается под тугой, шелковый шнур волос, стянутый в узел, который она тут же силится развязать. Напряжение в его теле становится почти осязаемым, стоит ей перебросить через него одну ногу и усесться сверху, сузив дистанцию до минимума. Наблюдать за ним с высоты своего положения — это не просто удовольствие, это опьяняющая власть. В прямом смысле. Под ней — тепло его тела, тепло Аки. В первые за долгое время такой теплый. Былая невинность испаряется без следа. Вместо привычной прохладной глубины в его глазах сейчас плескается нечто обжигающее. Интенсивное. Химено ощущает резкую пульсацию на щеках, наверняка перемазанных алым. Под тканью собственного костюма, под таким взглядом, становится невыносимо тесно, жарко и душно. Молниеносным движением она срывает черный хлыст с рубахи, выворачивается из таких же черных синтетических рукавов и вся эта куча, напоминая мазут, расплывается складками на полу. Аки, тяжело и учащенно дыша, вцепляется ногтями в талию Химено, придерживает ее покачивающийся из стороны в сторону силуэт. Приоткрытый рот выдыхает разогретые, отравленные алкоголем пары воздуха. Она — эта красивая, алая прорезь его рта — вот-вот отсохнет, если так и оставить ее в таком положении проветриваться без должной гидрадации. К счастью, рядом всегда есть бдительная напарница, готовая взять на себя ответственность за его увлажнение. Химено наваливается ладонью на его грудь, ее пальцы безжалостно вторгаются в тканевую структуру, разрушая целостность рубашки. Они проникают в маленькие зияющие шрамы, вымощенные специально под пуговицы. С ними она разбирается без особых проблем — теперь вместо белизны рубахи матовая поверхность решетчатого торса Аки. Химено ради интереса вырисовывает ноготком каждую рельефную кладку мышц, каждую граненную плитку пресса. — И ты скрывал под костюмом такое, — актерская обида выползает на лице Химено так же резко, как и уходит, не сумев продержать любую другую эмоцию, кроме глупого веселья. Молчание Аки — знак безоговорочного согласия. Он лишь перехватывает руки Химено, послушно тянет ее на себя, перемазано накладывает свои губы поверх ее, глупо растянутых от края до края. Внизу живота разрастается клубок из кишок и нервов, словно злокачественная опухоль, лишая органы способности дышать и жить. Думать о чем-либо, кроме Аки. Химено не теряется: впечатывается в его губы, отрывисто обкусывая обветрившуюся, потресканную бледно-розовую кожу. Она принимает рецепторами этот вяжущий алкогольный яд, перемешавшийся со слюной, обдающий кипятком язык и выжигающий небо. Аки мог отравить ее, и она бы упивалась этой пыткой. Смертельный приговор, произнесенный голосом Аки, звучал бы как самая прекрасная серенада, сладкая до головокружения. Химено больна. Давно отравлена этой разъедающей внутренности одержимостью. Аки — ее личный демон. Химено оттягивает его нижнюю губу, прихватывает за собой вырвавшийся хриплый стон. Пальцы цепляются за выбравшиеся из плена резинки волосы, раздвигают пряди и пытаются залезть дальше — в самый центр его мозга. Может, хоть так удастся узнать, чем еще опьянено его сознание, кроме алкоголя. Бедра Химено шуршаще елозят на Аки сверху, ритмично подстраиваются под интенсивность поцелуя. Брюки постепенно подпекают в области паха — и не у одной Химено. Жарко. Невыносимо. Аки предпринимает попытку помочь напарнице скинуть все лишнее: мигом срывает рубашку, избавляя Химено от излишней необходимости ее гладить. Треск ткани стоит в ушах. — Бля, а мне она нравилась… — С зарплаты новую куплю, — он прилипает к шее Химено, утыкается в распустившиеся под кожей переплетения вен. Щекотно. Сейчас слово «зарплата» отчего-то кажется Химено особенно смешным, что она моментально вспрыскивает. Но не спорит. Аки, как верный пес, получает свой корм только из рук Макимы. А учитывая, что сейчас в ее кабинете проходят «неформальные переговоры», рассчитывать на премию в этом месяце не приходится. Зато можно рассчитывать на утреннюю головную боль. И порванную рубашку. Пошатываясь и цепляясь за все подряд, Аки с трудом отдирает прилипшие к полу лакированные ботинки. Обхватив Химено за бедра, он медленно, сбивчиво, словно на автопилоте, проделывает путь до заваленного бумагами стола. Осторожно опускает ее туда, стараясь не задеть ни одной папки. Тщетно, конечно. Пару бумажек нелепо заваливаются на пол под легкое хихиканье Химено. Ее брюки разъезжаются в молнии со свистом, туго скатываются на ляжках и застревают в складках плотной, липкой кожи так, что Аки приходится ей помочь — он выворачивает их наизнанку и плюхает вниз. Накрывает пледом упавшие ранее документы. Какой заботливый. Химено до одури хочется этой нежности. Пока не затошнит. В колене что-то неприятно щелкает. Химено едва ли обращает на это внимание. Аки распахивает бедра, как одну из своих матовых папок, обнажая плоть под тонким глянцем черных трусиков. С ними он тоже разбирается довольно быстро — сдирает вниз одним движением. Жалко. Эти кружева — вся эта неопрятная, потертая вязка заслуживают большего. Хотя бы того времени, что он тратил на вдумчивое перелистывание протоколов, пальцем скользя по полям, ощущая шершавость каждой страницы и шелковистость печати на титульном листе. Обида быстро утихает, залегает на алкогольном дне, растворяясь под толщей разъедающего спиртного. Все чувства притупляются. Кроме похоти. Особенно когда Аки, покачиваясь из стороны в сторону, присаживается прямо перед пиздой Химено. Движение неуклюжее, опасно-разболтанное. Он чуть не падает вперед, хватаясь рукой за край стола — пальцы соскальзывают по ламинированной поверхности, оставляя влажные полосы. Она шумно фильтрует ноздрями кислород, постепенно теряя точку опоры. Спиной откидывается по горизонтали стола, царапая ногтями лакировку и свозя завернутую в пластмассовую сетчатую стойку канцелярию. Все в этой комнате становится оглушающе шумным. Даже сердцебиение. Аки ближе придвигает Химено к краю стола за разведенные бедра, вминается ногтями в припухлость до красноты и отпечатков. Таз съезжает по липкой поверхности с резким звуком отрывающейся липучки. Она вскрикивает. Не столько от боли, сколько от неожиданности. Боль Химено чувствует скорее приглушенно — анестезия подействовала еще полчаса назад и сейчас тихо булькает на самом дне желудка. — Тише, — Аки шикает, кивая головой в сторону двери. Химено хитро прищуривается. Ловит нижнюю губу между зубами. — А-а-а. Боишься, Макима застукает? Бедняжка-а. Куда вся смелость вдруг подевалась, м? Ей всего-навсего стоило слегка всковырнуть старую болячку, как из нее, из этого гнойного нарыва, тут же хлынула кровь. Она бурлит по его венам, отдает набатом в виски, заливает алым белки глаз — по ним в одно мгновение расползается сеть лопнувших капилляров. Сдержанность Аки рвется по швам. Он припадает ртом к Химено с влажным звуком неловкого усердия. Хлюп. Неумело, пьяно, зато с каким запалом — будто пытается высосать из нее доказательство своей правоты. Его дыхание — густое облако дорогого алкоголя и обеденного перегара — накрывает ее лобок, щекочет роскошью. Касание его языка — чертов диссонанс. Сухое, шершавое, как наждачная бумага низкой зернистости, проведенная по нежнейшей слизистой. Запрокидывая голову назад, так, что на шее натягиваются тонкие нити вен. Химено издает стон — низкий и гортанный. Выдавленный из последних сил. Он рождается не столько от прикосновения языка, сколько от понимания: сработало. Хаякава проглотил крючок ее провокации целиком, с поводком и грузилом. Его захлестнули гнев и это инфантильное, наивное желание ткнуть ей носом. Что-то доказать. Глупый мальчишка. Глупый. И до безумия милый. Его пальцы снова впиваются в мякоть ее бедер, ногти оставляют кривые полумесяцы — сначала мертвенно-белые, потом мгновенно багровеющие. От солоноватой влаги руки соскальзывают ниже — Аки цепляется за коленные чашечки. Кожа под пальцами — затертая, как бумага в местах частого листания. Химено зажмуривается: представляет, как завтра эти синяки будут цвести фиолетовыми тюльпанами под тканью невзрачного костюма Бюро. Он стонет в ответ. Глухо. Вибрация проходит сквозь нее, сотрясая кости. Стол тоже дрожит, опрокидывает стаканчик со скрепками, рассыпая по полу серебряных паучков. Звук громкий, но Аки не отрывается. Похожий стиль Химено наблюдает и в его работе — если берется за что-то, обязательно доводит дело до конца. — Медленнее, — шепчет она, глядя на потолок с трещиной, похожей на карту Токио. — Не торопись. Ее вкрадчивый шепот становится топливом для Аки — он делает все с точностью наоборот. Уже достаточно приловчившись, полирует мокрым языком вдоль и поперек. Проходится по каждой складке и, словно старый механизм, зацикливается на ее клиторе. И смотрит так. По-щенячьи пьяно. Ища одобрения. Он действительно не опытен: язык скользит неуверенно, где-то слишком высоко, почти мимо цели, оставляя ощущение неловкого пьяного исследования. Химено сжимается: ее захлестывает отнюдь не разочарование, а неукротимый, въедавшийся под кожу азарт. Тот чистый, за секунды опьяняющий азарт охотницы, нашедшей демона с перебитыми конечностями — когда остается только добить. Химено обволакивает пальцы в его волосах, сжимает каждый локон, притягивая ближе. Коррекция траектории. Аки и правда слушается. Слушается ее резкого шепота, ее команд, сквозь алкогольный туман. Кончик его языка описывает слишком широкие, неточные круги вокруг клитора, лишь изредка задевая самую чувствительную точку. Каждое такое случайное попадание — крошечный, острый укол чистого ощущения. Ее бедро дергается почти непроизвольно, сухожилие натягивается, как мясной канат. Плевать, что он так не опытен. От одного осознания, что Аки между ее ног, она готова была кончить на месте. Залить стол Макимы их общими усилиями, превратить все запахи в этом кабинете в въедливый, грязный аромат их близости. Его настойчивость трогательна в своей нелепости. Язык скользит, давя, лижучи, исследуя складки ниже с клиническим, но пьяным любопытством. Предел Химено вот-вот будет достигнут. Ее потряхивает, как перед взлетом — язык Аки филигранно разгоняется по взлетной полосе ее пизды, вызывая во всем теле неистовую турбулентность. Химено кончает с надрывом, будто ее выворачивает на изнанку собственного тела, вцепляясь в его волосы до побелевших костяшек — эти темные спасательные канаты, что одним концом уходят в кожу его головы, а другим в ее последние усилия не разлететься на куски от непрекращающего торкать оргазма. Сознание уплывает куда-то в район пяток. Оставляет после себя лишь дрожащее удовлетворение. Аки выныривает с гордо поднятой головой, которая то и дело слегка покачивается на плохо-прикрученных мышечных шарнирах. В глазах пьяно мерцает немой вопрос, на губах мерцает прозрачная нить слюны. Химено лениво растекается в улыбке, уже раскручивая цепочку ядовитых мыслей: сколько раз за эту ночь ей придется выскребать запах Макимы — этот приторно-сладкий, как разлагающаяся плоть, шлейф — из пор стерильного офиса, из щелей между идеально уложенными панелями. Вымывать его, пока в воздухе не останется ничего, кроме запаха их с Аки пьяной, липкой близости.