I
29 июня 2025 г., 02:52
Peter Pan: “I think this is the perfect time to restart that relationship."
Холодный ветер Неверленда свистел вокруг, заглушая стоны Принца Дэвида, что карабкался ниже по обрывистому склону, измученный ядом моршиповника. Капитан Крюк, чье сердце сжималось от тревоги за нового товарища и от гнетущей тоски, что навевал этот проклятый остров, отчаянно привязывал толстый корабельный канат к выдающемуся утесу. Каждый узел он затягивал с яростной решимостью, пытаясь запереть внутри себя ворох старых, жгучих воспоминаний, что так настойчиво рвались наружу. Нужно было добраться до воды. Нужно было спасти Дэвида. Нужно было вернуться к Эмме, затем к Генри – к своему новому, хрупкому миру. — Не зови его ещё, — бархатный, до боли знакомый голос, прозвучавший прямо за спиной, заставил Киллиана вздрогнуть. Он узнал его мгновенно, и по телу пробежала дрожь, не от холода. — Я хочу поговорить с тобой наедине. Крюк резко обернулся. Питер Пэн стоял совсем рядом, возникнув из ниоткуда, словно порождение самой горы, ее древний, хищный дух. Его зеленые глаза, озорные и в то же время невероятно древние, медленно скользнули по фигуре Киллиана, оценивая, наслаждаясь моментом. Пират почувствовал, как по спине пробежал холодок – не от ветра, а от осознания. Перед ним было не просто возвращение прошлого, а живое воплощение тех чувств, которые он так тщательно, так болезненно хоронил под толщей бравады, новых идеалов и клятв. Голова Киллиана судорожно искала рациональные доводы: месть, долг перед принцем, клятва Эмме, будущее, которое он так жаждал построить. Но сердце… сердце бешено стучало, отбивая яростный ритм, поднимая из глубин памяти образы и ощущения давно минувших лет. Ночи у костра, где их смех звенел над черной лагуной, смешиваясь с шепотом волн. Перед глазами вставали воспоминания о прикосновениях — легких, случайных, затем более смелых и жадных, от которых кровь закипала в жилах, разнося горячий огонь по всему телу. Запретные игры, что начались как невинная шутка и медленно, почти незаметно, переросли во что-то куда большее, неопределенное, опасно манящее. Это была дикая, первобытная тяга, которую они оба пытались скрыть, но которая всегда прорывалась наружу. Искры. Да, были искры — не просто искры, а целые созвездия, вспыхивающие между ними, обжигающие и невероятно притягательные. И, черт возьми, было притяжение, настолько сильное, почти физическое, что оно до сих пор отзывалось фантомной болью и жгучим желанием, пульсирующим в каждой вене, в каждом нерве, напоминая о том, что когда-то принадлежало только им двоим. — Чего тебе? — голос Крюка прозвучал сухо, нарочито равнодушно, словно он говорил с незнакомцем. Раньше, в те времена, он бы несомненно дрогнул, выдавая всю его слабость перед этим дьявольски привлекательным мальчишкой, который держал его в своей власти. Пэн, как хищный кот, медленно двинулся вперед, грациозно обходя Киллиана. Каждое его движение было продумано, выверено, каждый шаг — вызов, приглашение к танцу, который Киллиан так хорошо знал. Он остановился непозволительно близко, настолько, что Крюк чувствовал его дыхание, легкий, ни с чем не сравнимый запах Неверленда и чего-то приторно сладкого. — Хочу предложить сделку, — промурлыкал Пэн, его взгляд пригвоздил Киллиана, не давая отвести глаз. — Вернись ко мне. Так, как раньше. Слово «раньше» было как прямой удар ниже пояса, пронзающий его новую, с таким трудом построенную реальность. Крюк помнил. Он помнил, как верно он служил Питеру, бился бок о бок в бесчисленных стычках, разделял ночи после сражений, когда утомление ослабляло все границы, и Пэн начинал свои совсем не детские игры. Их беззаботный флирт на грани фола, шторм эмоций, что бушевал между ними, и те моменты, когда он позволял себе забыться, утопая в опасной, но манящей свободе, которую дарил ему только Пэн. — Я не скучаю по старым временам, — ответил Крюк, стараясь придать голосу максимум спокойствия и холодности, хотя внутри все кипело. Он не хотел признавать, что частичка его, та самая темная и дикая часть, все еще отзывалась на этот зов, на это приглашение вернуться к тому, кем он был. Пэн скользнул мимо, его пронзительный, хитрый взгляд был одновременно ледяным и… черт возьми, таким родным. Это было как удар по лицу – видеть в этих глазах отражение собственного прошлого, того, от чего он так отчаянно бежал, но что, казалось, никогда не отпустит. — Что если я предложу тебе путь с острова? — голос Пэна стал вкрадчивым, обезоруживающим, если бы он говорил о самой желанной мечте. — Возможность уйти… и забрать с собой Эмму. Крюку показалось, что имя его новой избранницы слетело с губ Пэна слишком уж пренебрежительно, с нотками какого-то отвращения, почти брезгливости. Ревность? Ха! Не может быть. Но… эта мысль все равно кольнула, вызывая странное, почти болезненное удовлетворение. И все же, имя «Эмма» было ключом ко всем эмоциональным трюмам Киллиана. Он мгновенно увидел её лицо, улыбающееся, рядом с Генри. Их надежда на счастье, на нормальную жизнь, на будущее, которое он так отчаянно пытался построить. И в это мгновение он вздрогнул снова, отгоняя фантомные касания прошлого, что так настойчиво тянули его обратно. — Эмма никогда не бросит сына, — эта истина была для него болезненным якорем, что держал его в новой гавани, к которой он так стремился, но которая казалась такой недостижимой. Он, Киллиан Джонс, Капитан Крюк, готов был рискнуть всем ради Эммы, но её собственная, непоколебимая любовь к сыну была стеной, которую он не мог сломить. И в это мгновение он вздрогнул снова, когда тихий голос мелкого демонёнка разрезал воздух, вырывая его из плена мыслей. — Она однажды это уже сделала, — насмешливо заметил Пэн, его улыбка стала шире, обнажая острые, почти хищные зубы. — Ты будешь рядом, когда она сломается. Мы с тобой давно знакомы, Капитан, я тебя очень хорошо знаю. Ты же не упустишь свой шанс быть ее спасителем? Это идеальный момент начать заново. С того, что мы умеем делать лучше всего. Быть свободными, дикими... Пэн протянул руку, его пальцы едва коснулись груди Крюка, и это легкое касание зажгло искру, пробежавшую по всему телу, подобно электрическому разряду. Киллиан сжал зубы, пытаясь подавить внезапный импульс прижаться ближе, поддаться этому зову, который был так знаком и так опасен. — А если я не заинтересован? — выдохнул Крюк, пытаясь сохранить самообладание, каждое волокно его существа кричало о том, что он должен быть незаинтересован, что он обязан сопротивляться. Пэн отдернул руку, его улыбка стала жестче, обнажая острые уголки губ. — О, Киллиан, ты всегда был таким упрямым. Но ты пришел сюда за водой, не так ли? Вода этого источника, она бесценна. Но ведь мы оба знаем, у нее есть своя цена. — Чего ты хочешь? — выдохнул Киллиан, его голос прозвучал глухо. Он сцепил зубы, пытаясь удержать нарастающий внутри шторм эмоций. Его взгляд, полный настороженности, не отрывался от Пэна. Пират отчаянно пытался прочесть за его насмешливой улыбкой истинные намерения, но в этих бездонных глазах, древних почти как сам Неверленд, было лишь обещание безумия и боль, которую Киллиан так хорошо знал – боль, которую они когда-то причиняли друг другу. Он чувствовал, как невидимые нити его прошлого, тщательно обрубленные им самим, снова начинают стягиваться вокруг, тянущиеся из бездны, где обитал Питер. Пэн приблизился, вновь обходя Киллиана. Его движения были текучими и змеиными, будто бы он был соткан из теней, неуловимый, опасный. Он остановился в дюйме от пирата, его дыхание опалило кожу Крюка, заставляя внутренности сжаться в предвкушении и ужасе. Киллиан чувствовал жар, исходящий от Пэна, этот знакомый, тревожный жар, который когда-то заставлял его сердце биться быстрее, отзываясь на дикий зов Неверленда. — Ты принесешь мне Генри, когда твоя милая команда его отберет у пропащих, — промурлыкал Пэн, и его голос стал чуть ниже, почти ласковым, но в этой ласке таилось не высказанное предупреждение. — Приведешь его сюда, в мое логово. Сам, Киллиан. Своими руками. Он сделал паузу, его зеленые глаза скользнули по лицу Крюка, задерживаясь на губах, вероятно смакуя предстоящие слова. Он поднял руку, и Киллиан замер, ожидая прикосновения, которое всегда выбивало его из колеи, заставляя забыть о мире вокруг. Но Пэн лишь кончиком пальца коснулся края камзола Крюка, едва заметно поглаживая плотную ткань. — И тогда я позволю принцу исцелиться, — закончил Пэн. — А вы… — он выдержал еще одну, мучительную паузу, его взгляд медленно, почти с сожалением, перешел с губ Киллиана на его глаза, — …вы сможете покинуть этот остров. Все. В особенности ты и твоя дорогая Эмма. Имя Эммы вновь прозвучало с весьма уловимым пренебрежением, но теперь в нем действительно чувствовалась тонкая струна ревности, почти нестерпимой. Пэн сделал еще один шаг, сокращая и без того мизерное расстояние между ними. Между их телами не осталось воздуха. Он поднял руку, и на этот раз его пальцы легли на грудь Крюка, прямо над сердцем, нежно, словно в попытке прожечь дыру в его броне. Киллиан почувствовал жар, проникающий сквозь ткань, и ему стоило огромных усилий не вздрогнуть, не отпрянуть, не поддаться на эту дьявольскую близость, которая так манила и так будоражила. — Без мальчика, — прошептал Пэн, его голос снова стал холодным, как горный ветер, но в его глазах вспыхнул такой голод, такое неприкрытое, почти отчаянное желание, что Крюк инстинктивно втянул воздух, пытаясь вдохнуть самого Пэна. — Без лишних привязанностей. Без якорей, которые тянут тебя ко дну. Ты снова будешь свободен, Капитан. Свободен… Его взгляд, наполненный тоской, словно пригвоздил Киллиана к месту. Киллиан видел это желание раньше, в те безумные ночи под звездами Неверленда, когда их тела сплетались, а слова теряли смысл, когда между ними была дикая, опасная страсть, что теперь горела в глазах Пэна так же ярко, как тогда, и обещала вернуться. — Ты лжешь, — выплюнул Крюк, его губы скривились в презрительной усмешке. Внутри же все сжималось от противоречивых эмоций, разрывающих его на части. Он знал, что Пэн – это ловушка, сладкий яд, но часть его, эта проклятая, отчаянная частица, все еще отзывалась на этот зов, на обещание свободы и… чего-то более глубокого, чего-то, что было только между ними, и чего он никогда не испытывал ни с кем другим. Пэн откинул голову назад, и по горе разнесся его тихий смех – чистый, мальчишеский, но в то же время невероятно могущественный и жестокий, эхо всех веков, что он провел на этом острове, в ожидании. — Я не лгу, Крюк, — сказал он, его взгляд пригвоздил пирата, не давая отвести глаз. — Я просто предлагаю тебе выбор. Жизнь твоего нового друга или жизнь мальчика, которого ты притворяешься, что любишь. Которого ты так отчаянно пытаешься зачем-то защитить. Пэн наклонился еще ближе, магия, исходившая от него, обволакивала Киллиана, проникая в каждую клеточку его существа. Глаза Пэна горели с почти болезненной интенсивностью, и в них отразилась тоска, которую Киллиан раньше никогда не видел так открыто, такая всепоглощающая, что она почти пугала, и в то же время манила. — Что важнее для тебя, Капитан? — прошептал Пэн, и каждое слово было как горячий уголек, прижигающий старые, незажившие раны. — Честность или выгода? Долг или страх потерять? Страх потерять ту новую, навязанную тебе жизнь, которую ты так тщетно пытаешься построить, новую любовь, которую ты так отчаянно ищешь. Ты же ищешь ее, не так ли? Чтобы заполнить свою пустоту. Его пальцы снова скользнули по камзолу, и в этот раз задержавшись на груди Крюка, прямо над сердцем, будто пытаясь вырвать его наружу. Киллиан чувствовал проникающий жар, и ему стоило огромных усилий не вздрогнуть, не отпрянуть, не поддаться этому искушению. Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь отвлечься от проникающего тепла прикосновения Пэна, от этого жгучего желания, что поднималось из глубин его души. Он сделал шаг назад, резко обрывая этот невыносимый контакт, но глаза Пэна продолжали преследовать его, не отпуская. — Я не торгую жизнями, Пэн, — сказал он, его голос был полон презрения, но и неясного отчаяния. — И уж тем более не жизнями тех, кого я защищаю. Я не ты. Пэн неторопливо сделал шаг вперед, его фигура казалась тенью, надвигающейся на Крюка, поглощающей его. Глаза Пэна горели, и в них читалось нечто большее, чем просто злорадство — это была глубокая, старая обида, смешанная с ревностью и чистым, неприкрытым собственничеством, что скрывались под маской безразличия. Он протянул руку, и на этот раз его пальцы легли на плечо Крюка, сминая ткань, будто пытаясь удержать его, не дать снова ускользнуть, не дать вновь покинуть его. — Неужели? — Пэн наклонил голову, его голос стал мягким, почти укоризненным, словно он говорил с непослушным ребенком. — А как насчет твоего брата, Лиама? Ты был там, не так ли? Когда он умирал? Ты видел, как его забирает этот остров, как яд медленно убивает его. — Голос Пэна стал тише, почти доверительным, но его слова были остры, как ножи, вонзающиеся в сердце. — И вместо того, чтобы сражаться до последнего вздоха, вместо того, чтобы сломиться от горя, ты выбрал новую свободу. Ты выбрал быть пиратом, Капитан, без якоря, без привязанностей, без... — он замолчал, его взгляд скользнул по губам Крюка, — …без всего. Ты отпустил его, чтобы потом отпустить и меня. Разве это не было бегством? — В его словах прозвучала боль, такая неприкрытая обида, что Крюк едва не вздрогнул, чувствуя, как эта боль проникает и в него. — Ты сбежал от меня, от всего, что мы строили, от того, что было… Он резко отдернул плечо, пытаясь отстраниться от Пэна, от его слов, от его близости, которая душила его, воскрешая в памяти давно похороненные чувства, что жгли его изнутри. Голос Киллиана дрогнул, гнев прорвался наружу, смешанный с болью, которую упоминание Лиама всегда вызывало. — Не смей произносить его имя! — зарычал Крюк, его кулак сжался до побеления костяшек. — Это не твое дело, Пэн! Ничего из этого не твое дело! Ты ничего не понимаешь! — Он чувствовал жгучую несправедливость, ведь он действительно был бессилен тогда, наблюдая, как жизнь покидает его брата. Пэн лишь насмешливо поднял бровь, наслаждаясь реакцией Крюка, его страданием, его агонией. Он отступил на шаг, давая Крюку немного пространства, но его взгляд продолжал сверлить пирата, не отпуская, словно пригвождая его к месту. — Это очень даже мое дело, Капитан, — В его голосе прозвучало стальное утверждение, не терпящее возражений. — Я был там. Я видел, как ты смотрел, как он умирает. И вместо того, чтобы принять это, бороться до конца за его память, ты выбрал путь, где ты никому ничего не должен, где нет обязательств. Ты выбрал жизнь пирата, жизнь, где ты не принадлежишь никому, кроме себя. Ты выбрал бежать. Разве нет? — Последние слова прозвучали почти как стон, наполненные скрытой обидой и глубокой, собственнической печалью, которую Пэн так редко позволял себе показывать. Он скучал. Скучал по Киллиану с той яростной, всепоглощающей тоской, что была ему свойственна, тоской, которая граничила с безумием и отчаянием. Киллиан покачал головой, пытаясь отмахнуться от слов, которые били точно в цель, раздирая старые раны, словно когтями. Он чувствовал себя обнаженным под пронзительным взглядом Пэна, будто его душу выворачивали наизнанку, выставляя напоказ все его слабости. — Ты не знаешь ничего! Ты никогда не знал меня! — Его голос был полон отчаяния и отрицания, но где-то глубоко внутри он понимал, что Пэн знает его лучше, чем кто-либо, знает его самые темные уголки. Пэн лишь ухмыльнулся, его глаза вспыхнули зеленым огнем. Его рука, как тень, скользнула в карман камзола Крюка. Киллиан даже не заметил, когда она там оказалась, настолько быстро и незаметно дьяволенок это провернул, точно фокусник. И вот, Пэн ловко вытащил небольшую, до боли знакомую флягу с ромом. Он поднес ее к его губам, жидкость внутри соблазнительно плескалась, словно смеясь над Крюком, над его жаждой новой жизни и отрицанием прошлого. — Я знаю все о тебе, Киллиан, — Голос Пэна был тихим, но пронзительным, обволакивающим, словно шелковая паутина. — Я знаю твои страхи, твои желания. Ты всегда хотел быть свободным, не так ли? Свободным от правил, от обязательств. От всех, кто тебя держит. От тех, кто пытался приручить тебя, как я когда-то. Ты сбежал, но ты всегда возвращаешься к тому, что по-настоящему любишь. Он поднял флягу, его глаза блестели от сарказма, но в них читалось и нечто другое — приглашение, обещание возвращения к старым, забытым удовольствиям, к их общей, опасной близости, которая всегда была между ними. — На, выпей это, — сказал он яростно, протягивая флягу Крюку, его взгляд скользнул по губам пирата, задерживаясь, словно он уже чувствовал их вкус. — Это ведь прочищает тебе мозги. Возможно, поможет вспомнить, кто ты на самом деле и чего ты действительно хочешь. Кого ты действительно хочешь. В его словах звучал вызов, искушение, и обещание, от которого по телу Киллиана пробежала дрожь. Киллиан лишь брезгливо отвернулся, его челюсть напряглась до боли. Он не желал брать флягу из рук Пэна, не желал поддаваться на эту дьявольскую игру, которая заставляла его сердце бешено стучать, как барабан. Его гордость и новые принципы боролись с темным, древним зовом, что исходил от Питера, с воспоминаниями о том, что было между ними, и что до сих пор не давало ему покоя. — Ты просто пытаешься меня сломить, — Голос Крюка был хриплым, полным презрения, но и усталости, словно он вел бесконечную битву. — Пытаешься вернуть в свое логово. Но у тебя не получится. Я не отдам тебе Генри. Моя верность не продается. Она больше не принадлежит тебе. Пэн лишь пожал плечами, пряча флягу обратно в карман Киллиана, снова незаметно, словно утверждая свое право на его вещи, на его близость, на каждую частицу Киллиана. Он сделал шаг назад, но его взгляд оставался прикованным к Крюку, в нем читалась смесь разочарования, но и странной, непоколебимой уверенности, граничащей с одержимостью. — Мы еще посмотрим, Капитан, — В его голосе прозвучало обещание, которое заставило волосы на затылке Крюка встать дыбом, предвещая неизбежное. — Эта вода может исцелить Дэвида, но она также привяжет его к Неверленду. Он никогда не сможет покинуть этот остров. Вот какова ее цена. А ты думаешь, что сбежишь от меня? От своего прошлого? От нашей общей истории? Ты вечно будешь в моей игре, Крюк. Пока я не получу то, что мне принадлежит. А мне принадлежит все на этом острове. И ты тоже. Всегда. Эти слова, как приговор, прозвучали в холодном лесном воздухе, проникая Киллиану под кожу, замораживая кровь в жилах. В глазах Пэна горело не просто намерение, но нечто куда более глубокое, почти молящее, отчаянное. Это было обещание вечного преследования, вечной игры, в которой Киллиан, сколько бы ни сопротивлялся, всегда будет пешкой, принадлежащей своему прошлому, своей судьбе, и самому Пэну. Пират почувствовал, как сердце сжалось, а по телу разлилось странное оцепенение – смесь гнева, отчаяния и того смутного, запретного притяжения, которое не поддавалось контролю, и которое, казалось, никогда не ослабнет. Пэн сделал еще один шаг, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Он был так близко, что Киллиан мог ощутить тепло его тела, легкий, ни с чем не сравнимый запах Неверленда и самого Пэна – смесь диких трав, влажной земли и чего-то сладкого, обещание вечной молодости и вечной игры, обещание, которое он когда-то принял. Рука Пэна медленно поднялась, его пальцы коснулись щеки Киллиана, и это касание было невесомым, но обожгло, словно пламя, оставляя след на коже. Глаза Пэна, зеленые омуты, в которых отражалась тысяча звезд, теперь были полностью лишены насмешки, в них читалась лишь голодная, неприкрытая тоска, смешанная с болезненной нежностью. — Ты можешь бежать, Киллиан, — прошептал Пэн, его голос стал чуть хриплым, едва различимым на фоне ветра, но каждое слово проникало глубоко в душу. — но ты никогда не сможешь забыть. Никто не знает тебя так, как я. Киллиан не мог дышать. Он хотел отшатнуться, ударить, разорвать эту связь, но его тело замерло, парализованное этим неожиданным проявлением чего-то, что было почти нежностью, чем-то, что он не ожидал увидеть от Пэна. В следующее мгновение Пэн подался вперед, его губы легко, почти невесомо, коснулись губ Киллиана. Это был не поцелуй страсти, а скорее поцелуй-обещание, краткий, обжигающий шрам на душе. В нем была боль, тоска по прошлому, невысказанные слова, и непоколебимая уверенность Пэна в своем праве на Киллиана. Пират почувствовал, как волна воспоминаний накрыла его – ночи в лагуне, беззаботный смех, прикосновения в темноте, их общие тайны. Это было мгновение, длившееся вечность, в котором схлестнулись их прошлое, настоящее и проклятое будущее, тесно переплетаясь. Пэн отстранился так же внезапно, как и прикоснулся, его лицо вновь стало непроницаемым, словно маска. Его глаза задержались на Киллиане еще долю секунды, в них промелькнуло что-то похожее на победный блеск, но затем они вновь стали холодными и далекими, как звезды. — До скорой встречи, Капитан, — прошептал он с легкой, коварной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. И он исчез. Не просто растворился, а словно растаял в воздухе, оставив после себя лишь холодный ветер, что свистел вокруг, и звенящую тишину. Киллиан остался стоять один на склоне горы, его губы горели от прикосновения. Он провел по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть фантомное ощущение, но ничего не помогало. Вкус Неверленда, вкус Пэна, остался на языке, горько-сладкий. Стоны Дэвида, теперь более отчетливые, вернули Крюка в реальность. Пират закрыл глаза, пытаясь заглушить грохот своего сердца и эхо слов Пэна. Он чувствовал тяжесть фляги в кармане и знал, что тот прав в одном: его прошлое на Неверленде, их общая история, всегда будет частью его. И Питер Пэн не отпустит его так просто.
