Reharmonized

      Вестибюль отеля пах цитрусами и натертым мрамором — прохладный, переработанный воздух гудел, выходя из вентиляционных решеток под потолком. Было чуть за полночь. Девушки из Huntrix двигались по пространству медленно, их тела двигались тяжело от остаточного адреналина после сцены. Сценический макияж скатался у краев глаз, стал наполовину стертым и тускнеющим от усталости. Смех, еще недавно яркий и неистовый, стих до усталого, прерывистого хихиканья.        Теперь всё было тише.       Швейцар кивнул и едва заметным жестом придержал лифт. Каблуки их ботинок цокали по плитке мягким, неровным ритмом, слабо отдаваясь эхом в пустом пространстве.        Руми не поднимала головы.       Она не была усталой — не так, как остальные. Ее тело двигалось по всей пост-концертной рутине на автомате. Бис, объятия за кулисами, последние вспышки камер. Каждая ее улыбка была отработанной. Механической. Она не проронила больше пяти полных фраз с тех пор, как сошла со сцены.        Остальные, казалось, не замечали. Или были слишком добры, чтобы сказать это вслух.       Мира шла впереди группы, одной рукой таща за собой чемодан, другой сжимая край куртки. Зои отстала, обняв обеими руками плечи Миры, все еще не сняв внутриканальные мониторы, будто забыв про них.        — Пахнет дороговизной, — пробормотала Зои, преувеличенно нюхая воздух, когда лифт звонко открылся. — Пахнет средством для мытья полов и лимоном, — тихо ответила Мира.       Руми шагнула внутрь следом. Свет лифта мягко озарил их лица — усталые и прекрасные в этой особой, пост-концертной манере. Она смотрела, как цифры над дверью ползут вверх. Ее отражение смотрело на нее с металлической панели. Пустое. Бледное. Взгляд отсутствующий.        Когда двери открылись, их встретила единственная знакомая константа: Бобби.       Он стоял в коридоре прямо у их номера, прислонившись к стене с усталой улыбкой. Волосы слегка растрепались, галстука не было, рукава закатаны до локтей. В одной руке планшет, в другой — уже тёплый энергетик.        — Вот вы и пришли, — тихо сказал он, голос полный тепла, несмотря на поздний час. — Я уже собирался посылать охрану за вами. Зои зевнула, не прикрывая рта, — Ты так говоришь каждый раз. — И однажды я это сделаю.       Он выпрямился, направляясь к ним, когда они вышли в коридор. Освещение здесь было тусклее, больше золотистым, чем белым, а приглушенный шум ковров заглушал каждый шаг. Бобби быстро оглядел их, взгляд скользнул по лицам, осанке.        — Вы, девчонки, сегодня были молодцы, — сказал он. Просто — ничего лишнего. Но что-то в его тоне заставило их замереть. Зои моргнула. Мира едва кивнула. Рука Руми дрогнула у бедра, сжатая возле телефона.       Руми знала, что Бобби не разбрасывается комплиментами, как конфетти. Когда он говорил, что что-то хорошо, это что-то значило. Дело было не в размере толпы или хештегах. Дело было в том, как они держались друг за друга там, на сцене.        Она ответила ему легкой улыбкой. Единственной за весь вечер, которая ощущалась настоящей. — Спать, — добавил Бобби, уже проходя мимо них к своей комнате. — У вас завтра еще одно выступление. Их номер был в нескольких шагах.       Внутри все еще пахло духами из диффузоров, которые Зои настаивала возить с собой. Мира включила один из тусклых настенных светильников, залив комнату мягким янтарным светом. Кровати были аккуратно заправлены, почти нетронуты. Их сумки ждали у изножья каждой, и кто-то оставил шоколад на подушках. На мгновение все замолчали.       Руми направилась к дальнему окну, её ботинки бесшумно ступали по мягкому ковру. Она отодвинула занавеску на щелочку, достаточно, чтобы увидеть город — яркий, живой, слишком громкий даже с этой высоты. Неоновые вывески пульсировали. Крошечные машины ползли, как светлячки. Мир не останавливался ради них, даже если казалось, что должен. Позади Мира со вздохом скинула туфли и рухнула на кровать. — Напомни, зачем мы выбрали эту жизнь, — пробормотала она. — Потому что капитализм, — ровно ответила Зои, швырнув сумку на пол и упав лицом вниз на вторую кровать. Мира не засмеялась. Руми тоже.       Зои приподнялась с подушки и слегка нахмурилась. Ее взгляд скользнул между двумя девушками, дольше всего задержавшись на спине Руми.        Но она ничего не сказала. Пока что.

***

      Мягкий янтарный свет сглаживал углы комнаты, отбрасывая длинные тени, которые колыхались в такт гудению кондиционера. Легкий аромат духов витал в воздухе, нежный контраст усталости, окутавшей девушек, словно одеяло.              Зои раскинулась на своей кровати, одна рука закинута на глаза, заглушая тихий вздох. Пакетик с мармеладками, которые она бездумно жевала, лежал наполовину пустой на полу рядом.              Мира сидела на краю своей кровати, колени подтянуты, руки безвольно лежали на коленях. Ее взгляд то и дело скользил к окну, за которым скрылась Руми, плечи напряжены под тонкой тканью худи. — Она отстранилась, — тихо проговорила Мира, разрывая тишину. Ее голос был приглушённым, почти неуверенным, будто она прощупывала почву. Зои убрала руку с лица и повернула голову, встретившись с Мирой взглядом, — Да. Я заметила.       Они обе взглянули в сторону балконной двери. Легкий ветерок колыхнул занавеску, но Руми оставалась совершенно неподвижной, словно мир снаружи значил больше, чем комната внутри.        — Она что-то держит в себе, — продолжила Мира, пальцы нервно подрагивали. — Не просто усталость или стресс — что-то еще. Как будто носит слишком тяжелую тайну, чтобы делиться. Зои стиснула зубы, — Думаешь, это из-за Джину? Мира помедлила, прежде чем кивнуть. Должно быть так.       Они снова погрузились в тишину, невысказанное беспокойство висело между ними тяжелым грузом. Зои нарушила ее, голос стал мягче, — Я хочу ей помочь. Но она отгораживается от нас. Глаза Миры смягчились пониманием, — Она боится. — Или, может, не хочет, чтобы мы видели, как она ломается.       В комнате внезапно стало холоднее, несмотря на теплый свет. Зои приподнялась на локтях, подперев подбородок руками.        — Раньше она была самой громкой в группе, — прошептала Зои, почти сама себе. — Теперь она едва ли тут. Мира протянула руку, убирая прядь волос с лица Зои, — Мы вернём ее. Вместе. Зои слабо улыбнулась, благодарная за утешение. — Пообещаешь мне кое-что? — спросила Мира. — Что угодно. — Если она начнет слышать... вещи. Или видеть то, чего нет. Ты скажешь мне. Зои твердо кивнула. — Договорились.       Они сидели тихо, наблюдая за неподвижностью подруги. Снаружи городские огни мигали и пульсировали — не ведая о тихой буре, зревшей вне их досягаемости.       

***

      Ночной воздух на балконе был резким, достаточно холодным, чтобы жечь кожу под тонкой тканью худи, но он почти не ощущался на фоне бури, бушевавшей у нее в груди. Пальцы судорожно сжали перила, ногти впились в холодный металл, пытаясь зацепиться за что-то устойчивое в мире, который, казалось, ускользал сквозь пальцы.              Дыхание срывалось короткими, прерывистыми рывками, слабо затуманивая холодный воздух. Она слышала отдаленный пульс города — приглушенный гул транспорта, слабое сияние неоновых вывесок, рисовавших горизонт вспышками красного и синего. Но внутри нее не было ничего устойчивого. Лишь боль, пустота, вытягивающая кости, беспокойная ноющая тоска, которая росла с тех пор, как исчез Джину.        Если он действительно здесь, — дрогнул в ее голове голос, — то почему он не показывается? Почему не отвечает мне?       Тишина растянулась, гнетущая и густая, окутав ее, как удушающее одеяло. Она давила на уши, громче рёва толпы, тяжелее аплодисментов, когда-то заполнявших арены. Это была тишина между словами, пустое пространство, где должна была жить надежда.              Сердце колотилось в груди, каждый удар — как молот по холодной стали. Разочарование вскипело вулканической силой, и она больше не могла его сдерживать.        С резким вдохом она шлепнула ладонью по балконному стеклу. Внезапный треск рассек ночь, резкий и оглушительный.       Она смотрела в шоке, как зигзагообразная линия поползла по стеклу, мелкие осколки посыпались на пол. Звук эхом отдавался в ушах дольше, чем следовало, руки дрожали.        Мурашки пробежали по спине.       Затем — тихо, так тихо, что она почти подумала, что ей показалось, — слабый голос донесся из темноты, едва ли громче шепота на ветру. “Руми… Я здесь.” Дыхание перехватило. Сердце сжалось, как кулак. Это был голос Джину. Хрупкий. Но настоящий. Колени подкосились, и она опустилась на пол балкона, шершавый бетон холодил кожу. — Джину? — прошептала она, голос срывался.       Шёпот прозвучал снова, слабый, но отчетливей — как воспоминание, коснувшееся души.        “Не бойся… Я наблюдаю.” Слова повисли в воздухе, невозможные и неоспоримые.       Слезы навернулись на глаза, размывая городские огни в цветные кляксы. Она прижала ладони к лицу, тело содрогалось под тяжестью одиночества и надежды, сплетенных воедино.        Послышались шаги внутри — мягкие, осторожные. Раздвижная дверь скрипнула, и тихий голос Миры донесся снаружи. — Руми? Ты в порядке? За ней последовала Зои, с тревогой на лице. Руми поспешно смахнула слезы, стыдясь той слабости, которую не смогла скрыть. — Я в порядке, — выдавила она, но дрожь в голосе выдавала ее. — Не звучишь, как в порядке, — мягко сказала Зои. Мира вышла на балкон, ночной воздух закружился вокруг, когда она протянула руку для помощи. — Тебе не стоит сейчас быть одной.       Мир под ногами Руми казался ненадежным. Пальцы скользнули по осколкам стекла, все еще лежащим рядом, острые края ловили лунный свет, как крошечные звезды.              Внезапная волна вины накрыла ее. Как она дошла до этого? Как она так отвернулась от самой себя?              Зои и Мира обменялись тревожными взглядами, безмолвные слова пронеслись между ними.        — Заходи внутрь, — мягко, но настойчиво попросила Мира. — Тебе нужен отдых. Руми замялась, боль в груди сжалась, но медленно позволила им проводить себя внутрь.       В комнате было слишком светло, слишком пахло духами и лавандой — запахи, которые обычно успокаивали, теперь казались удушающими. Зои протянула ей комплект мягкой пижамы — свободные шорты и простой топ-бра — ткань была прохладной и успокаивающей на горячей коже. Она переоделась быстро, на автомате, движения были механическими и отстраненными.       Оказавшись в постели, она свернулась калачиком, колени подтянуты к груди, руки обхватили тело, как доспехи. Тяжесть ночи давила, но внутри созданного кокона была хрупкая безопасность.        Она прошептала в темноту слова, в которые ей нужно было верить. — Я не сошла с ума. Голос сорвался, хриплый и отчаянный. — Я знаю, что не сошла.       За окном город пульсировал — живой и равнодушный. Внутри Руми закрыла глаза, слабое эхо голоса Джину шептало обещания, за которые она так цеплялась.       

***

Солнце было уже высоко, когда Руми выскользнула из отеля.       Она не сказала другим. Не оставила записки. Просто натянула худи, накрыв ею беспорядок спутанных после сна волос, и сунула ноги в кроссовки, не задумываясь. Конечности были тяжелыми, будто она и не отдыхала вовсе, хотя знала, что тело отключилось где-то после того, как плач прекратился.              Город уже жил своей жизнью — сигналили машины, разгружались фургоны, пронзительный визг курьерских байков рассекал утренний воздух. Руми шла, опустив голову, быстрым шагом, граничащим с бегом. Она не знала точно, куда идет — просто прочь.       По боковой улице. Через узкий проулок за круглосуточным магазином. Солнечный свет здесь был разбитым, просачиваясь сквозь здания и бельевые веревки, словно не мог коснуться ее полностью. Призрачное тепло.        Лишь когда она вышла на главную площадь у парка, кто-то окликнул ее по имени. — Руми? Она замерла.       В нескольких шагах стояли три девушки, руки наполовину подняты в неуверенном восторге. Они не кричали и не толпились — просто смотрели на нее, будто не были уверены, не сон ли это.        — Можно… просто поздороваться? — спросила одна.       Руми ответила легким, вежливым кивком. Она видела телефоны в их руках, записывающие незаметно. Недостаточно, чтобы привлечь внимание, но достаточно, чтобы кожа зачесалась.        —Вы в жизни очень красивая, — сказала самая низкорослая девушка, широко улыбаясь. — Ваши знаки тоже такие красивые. Как искусство. Руми вздрогнула. Едва заметно.       Ее рука инстинктивно потянулась к ключице, где слабая дуга зажившей раны лежала, как нежный полумесяц. Потребовались недели, чтобы она затянулась от ярко-красного до бледно-серебристого, и она больше не наносила на нее грим. Не потому, что нравилось — а потому что притворяться, будто ее нет, было хуже. Она натянуто улыбнулась. — Спасибо… Мне нужно идти. Она быстро развернулась и скрылась, прежде чем они успели спросить что-то еще.       Сердце снова колотилось — не от нервов, а от чего-то глубже. Вины, возможно. Или страха. Или просто этого грызущего чувства, которое она не могла назвать.       Она перешла улицу, не глядя по сторонам, не обращая внимания на гудок машины позади. Через мгновение кроссовки ступили на гравийную дорожку парка.       Здесь было тихо — почти слишком тихо. Несколько бегунов вдалеке. Голубь клевал вчерашние крошки у скамейки. Мальчик на самокате промчался мимо, как призрак.              Она села на пустую скамейку у края тени, пальцы дрожали, когда она сдернула капюшон. Солнце ударило по голове, теплое и внезапное. Она прижала ладони к бедрам, пытаясь унять дрожь.        Затем — тихо, как дыхание за ухом.. “Ты красивая.” Она резко обернулась. Никого. Лишь деревья, неподвижные и равнодушные. Желудок сжался. Дыхание перехватило. Тот же голос. Голос Джину.       Тон был нежным. Знакомым. Опасным. Как будто не принадлежал этому месту, дневному свету. Она вскочила слишком резко, скамейка слегка скрипнула под ней. — Я не могу сейчас, — прошептала она себе, заставляя воздух войти в легкие. Она сунула руку в карман худи и вытащила телефон, открыв контакты, не думая. Пролистала Миру. Зои. Бобби. И остановилась на имени, которое не набирала месяцами: Селин. Большой палец завис над кнопкой вызова.       Она обещала себе не втягивать ее снова — не после всего, — но что-то внутри говорило, что выбора нет. — Мне нужна помощь, — прошептала она. — И думаю, только она мне поверит. Она нажала вызов.

***

      Селин жила в тихом уголке города, затаившись за цветочным магазином, который всегда пах эвкалиптом и различными цветами. Здание было старым, с плющом, карабкавшимся по кирпичу, и потрескавшимися каменными ступенями, ведущими к потертой синей двери. Это было место, которое проходишь мимо, не заметив — слишком тихое, чтобы казаться современным, слишком целое, чтобы казаться заброшенным. И все же оно обладало жизнью.        Руми долго стояла перед дверью, прежде чем постучать. Запах шалфея просочился из-под двери еще до того, как она открылась. Селин не выглядела удивленной, увидев ее. Она никогда не удивлялась.       Ее выражение было мягким — безмятежным, но усталым. Глаза острыми, будто видела больше, чем кому-либо положено. На ней был льняной халат, небрежно завязанный на талии, волосы наполовину влажные, словно Руми застала ее посреди ритуала, посреди утра, посреди чего-то, не принадлежащего миру бодрствующих.        — Я гадала, когда ты придешь, — сказала Селин. Руми сглотнула, в горле пересохло. — Мне больше некуда было идти. Селин шагнула в сторону и впустила ее без слов.       Внутри пахло сандалом и старой бумагой. Свечи мерцали на каждой полке. Повсюду стояли чаши с солью, нитки черных бусин, пучки трав, висящие у окон. Все было так, как помнила Руми, — но все казалось меньше. Или, может, она сама стала больше.        Они сели за круглым столом у дальней стены. Селин налила чаю, хотя Руми не просила. — Я слышала его, — тихо сказала Руми. — Я… я видела его. По телевизору. В огнях. Сегодня в парке. Селин не дрогнула. Ее глаза мягко остановились на лице Руми, будто она изучала ее ауру, а не слова. Пальцы Руми нервно переплелись на коленях. — Я знаю, как это звучит, — прошептала она. — Но я не… — Не сошла с ума? — закончила за нее Селин. — Это правда. Дыхание Руми вырвалось с облегчением и страхом одновременно. — Я думала, он ушел, — сказала она. — Я думала, все кончено. Но он… пытается вернуться. Или, может, никогда не уходил. Селин не ответила сразу. Она отпила чаю, не отрывая глаз от Руми. Наконец, она поставила чашку. Звон фарфора прозвучал, как приговор. — Он привязан к тебе, — сказала Селин. — Это ясно. Твое горе — ваша связь — открыло нечто. Но это не дверь, которую можно захлопнуть только потому, что ты скучаешь. Я не хочу захлопывать, — дрогнул голос Руми. — Я хочу видеть его. Говорить с ним. Вернуть его, если смогу. Взгляд Селин опустился. — Вот этого я и боюсь. Тишина окутала их. Не тяжелая — но честная. Руми наклонилась вперед. — Ты помогала мне раньше. Ты умеешь то, чего не умеет никто. Пожалуйста. Пальцы Селин сжали край чашки. — Если я помогу тебе сейчас, — мягко сказала она, — я могу навредить тебе. В горле Руми появился ком. — Меня это не волнует.       Селин посмотрела на нее тогда — не как на клиентку, не как на девушку, тронутую духами, — а как на сестру. Подругу. Воспоминание, которое не хотела снова видеть на своем пороге. Но должно волновать, — сказала она. — Потому что то, чего ты хочешь — чего хочет он — имеет цену. И я не собираюсь заставлять тебя её платить. Слова жалили, не из-за жестокости, а из-за доброты, которую Руми не знала, как принять. Селин протянула руку через стол, положив свою поверх руки Руми. — Ты не одна в этом. Но тебе придется выбрать, как далеко ты готова зайти. И кем станешь на другой стороне. Руми ничего не сказала. Не смогла. Чай остыл. Комната замерла. Снаружи ветер шевелил плющ, как дыхание.

***

Обратная дорога в отель казалась длиннее, чем была.       Руми шла, опустив голову, капюшон натянут, наушники в ушах, но ничего не играло. Город мелькал мимо, неоновые отражения и движение, но ничто не цепляло. Разум гудел от эха голоса Селин.        Я могу навредить тебе. Но должно волновать.       Она не хотела. Она не хотела ответственности. Она хотела чего-то настоящего. Пути вперед. Знака, что она не теряет себя в горе, призраках или какой-то их смеси.              К тому времени, как она добралась до отеля, горло сжалось, а челюсть болела от слишком долгого напряжения.       Она ни с кем не разговаривала по пути. Просто слабо помахала консьержу, вошла в лифт и позволила ему поднять ее на этаж, где ждала реальность.       Мира и Зои были уже на середине разминки, когда Руми с десятиминутным опозданием вошла в репетиционную студию.       Зеркальные стены отражали ее со всех сторон — измученную недосыпом, слегка растрепанную, с губами сжатыми в линию, говорящую не спрашивай.       Бобби поднял взгляд из угла, планшет в руке, губы поджаты. Он ничего не сказал. Не нужно было. Напряжение в его глазах говорило само за себя.        Зои бросила ей небольшой, облегченный взгляд. Мира не подняла глаз. Музыка началась. И Руми старалась. Она правда старалась.       Но ее конечности не чувствовали синхронна, будто отставали на полтакта. Ритм ускользал от нее, как вода, и каждый поворот, каждый шаг ощущались немного не так. Она постоянно сомневалась. Ее тело было здесь, но разум — Ты красивая. Нога зацепилась за край мата. Она споткнулась. Почти упала. — С начала, — скомандовал Бобби, резко. — С самого. Бит упал снова, громче на этот раз, сотрясая пол.       Руми сжала челюсти, заставляя себя двигаться лучше, пот прилип к спине, дыхание уже сбилось. Шаг. Два. Поворот. Скольжение. Толчок. Не так. Не так. Снова. Бобби громко вздохнул. — Руми. Она остановилась посреди комнаты, грудь быстро вздымалась, кулаки сжаты по бокам. Мира смотрела на нее через зеркало. Зои подошла ближе, голос тихий. — Ты в порядке? — Нет, — резко бросила Руми. Не громко, но достаточно резко, чтобы разрезать воздух. Тишина наступила мгновенно. Все замерли. Даже трек остановился.       Руми моргнула, внезапно осознав, как тихо стало в комнате. Ее отражение смотрело на нее — с безумными глазами, усталое, пылающее чем-то, что она не могла назвать. — Извините, — пробормотала она быстро, отступая, голос дрожал. — Я… я не спала. Мне просто нужна вода. Она не стала ждать разрешения. Просто пошла к выходу, грудь болит, сердце колотится. Позади нее никто не двинулся.

***

Едва Руми вошла в номер отеля, она захлопнула дверь за спиной. Сильно. Щелчок замка прозвучал с такой обречённостью, что у нее скрутило живот.       Свет внутри слабо гудел, заливая все мягким белым светом. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком неподвижно. Ее кроссовки скрипели по натертому полу, когда она пересекла комнату в оцепенении, срывая худи на ходу и швыряя ее куда-то, не глядя.        Воздух казался слишком густым. Кожа — слишком тесной. Началось с рыдания, которое она попыталась сдержать. Затем другое. И потом — Она закричала.       Громко. Надрывно. Звук из места самого нутра. Такой крик, который не предназначался ни для чьих ушей — просто то, что нужно было выплеснуть, пока оно не сожгло ее изнутри заживо.       Она схватила ближайшую подушку и швырнула ее в дверь шкафа. Вторая последовала — ударилась о комод и бессильно отскочила на пол. Рука смахнула все с тумбочки — зарядка, недопитая бутылка воды, оформленная пресс-фотография группы — все с грохотом разлетелось по паркету, как мертвый груз.        — Да что со мной не так?! Слова вырвались из ее горла, громкие и надтреснутые.       Она отшатнулась, дыша, словно только что пробежала сквозь бурю, и пнула одеяло, свисавшее с кровати. Оно запуталось вокруг ног, застав врасплох, и она споткнулась — упав на матрас, прежде чем рухнуть на колени на пол рядом. Ладони ударились о ковер, лоб прижался к краю кровати. Все внутри нее тряслось. — Я не могу так, — прошептала она. Но даже этого не хватало. — Я слышала его. Я знаю, что слышала…       Она подняла голову, глаза опухли, зрение затуманилось от слез. Ее отражение смотрело на нее из длинного зеркала напротив — глаза красные по краям, кожа бледная, волосы спутанным клубком, тело дрожащее, как струна, натянутая слишком туго. — Я не сошла с ума, — сказала она громче, голос снова повышаясь. — Я не… Она прервалась на полуслове, разразившись новым рыданием, разрывающим грудь. — Я знаю, он был там!       Она вцепилась в покрывало, стягивая его вниз вокруг себя, словно щит, словно если обернуться достаточно плотно, можно удержать все горе, пытающееся выплеснуться. Ногти впились в ткань. Слезы пропитали ее. — Я просто хочу его обратно, — прошептала она. — Хотя бы на секунду. Пожалуйста. Комната не ответила. Она никогда не отвечала.       Духи из ее дорожной сумки все еще витали в воздухе — знакомые и дразнящие. Одна из старых худи Джину была засунута под кровать, нетронутая с той недели, как он исчез. Она все еще могла уловить запах стирального порошка, все еще слышать его голос в голове, шепчущий ты красивая, как нечто сладкое, священное и окончательное.        Она свернулась еще сильнее, обхватив руками колени, прижав лоб к ногам, словно могла заставить себя исчезнуть. — Я не сошла с ума, — прошептала она снова. Теперь тише. Скорее для себя, чем для кого-то ещё. Комната была разгромлена.       Подушки на полу. Косметика рассыпана из выдвинутого ящика. Расческа треснула пополам там, где ударилась о комод.        А Руми — в центре всего этого — тяжело дышащая, сжатая в комок, пытающаяся не распасться окончательно. Она оставалась такой долгое время, тихо дрожа в созданном ею хаосе.