Парадокс противоречий

Противоречие парадокса  Что делать когда нельзя злится? Когда ты хочешь бросаться на стены, но не можешь даже просто встать с дивана? Когда в полной пустоте души, в темноте, зажигается огонек злости и тут же гаснет. Отнимая силы, вытягивая жилы. Этой краткой вспышки не хватало ни на что. Она была бесполезна, только травила душу. Бесполезная, прям как он. Бродяга поднял руку, рассматривая браслет на ней с скучающим выражением абсолютного безразличия. В голове снова заворочалось, вскипая, недовольство. Брови дернулись, стремясь к переносице, в глазах затлел опасный огонек. И тут же потух, тело обмякло, Бродяга уронил руку обратно на грудь. Ему наверно хотелось метаться по квартире, словно он был волком в тесной клетке. Не выходило даже встать. Мигнул медным отливом проклятый ошейник на руке. Мысль мелькнула и снова исчезла. В тесной комнате, полшага до окна, три до двери, Бродяга мог бы задыхаться, но стены не давили. Это были просто стены, Бродяге было плевать. Были они или нет, это не имело никакого значения. Бродяга хотел бы, чтобы его ужасало эта пустота. Но в пустоте не было места для ужаса.  Как забавно, вынь из человека всю злость, горечь, боль и он станет счастлив? Оказалось нет. Оказалось в Бродяге кроме этой злости не было больше ничего, как он мог быть счастлив, если этот город уничтожал его, с каждым вдохом этого поразительно чистого, стерильного воздуха, Бродяга чувствовал что силы исчезают. Вспыхивают и гаснут. Подавленные, скрытые, больше не имеющие значения. Признанные бесполезными для системы.  Система признавала полезным труд, а для большей производительности признавала пользу счастья.  Бродяга не был счастлив. Но и печален не был. Не мог быть. Он был один, властелин ничего. Он поставил все что имел, даже то, что ему не принадлежало и проиграл. Ему не оставили права даже на бессильную злость. Даже на злость на себя. Он наверное себя ненавидел. Но не чувствовал ничего.  Переживал поражение так, как ему это дозволили. Никак. Стадии принятия прошли не начавшись, а значит не закончившись. Женщина с доброй улыбкой и пустыми глазами сказала ему, что это нормально. Что он просто еще не привык к браслету. Не принял.  Ага, да, будто блять Бродяга мог это сделать! Будто не к этому сводилась его проблема, к принятию, до которого он не мог дойти, хотя бы мысленно, потому что всё, что осталось не было его мыслями. Его мысли исчезали из головы стоило только начать их думать.  Бродяга встал, чуть качнувшись. За окном было темно от света фонарей, не видно ни одной звезды, они были слишком настоящими, слишком противоречивыми, чтобы быть целесообразными для системы. Бродяге надо было дойти три шага до кухни, налить воды из под крана, безвкусной и безопасной, пей сколько душе угодно.  Душе не было угодно ничего. Душе было угодно захлебнуться.  Бродяга качнул головой, в согласии с этой мыслью и ощутил как внутри шевельнулось молчаливое довольство. В пустоте внутри зажегся мирный и тихий огонек радости. Не безумной, но умиротворенной. Надёжной. Бродяга дернулся, в немом удивлении и прижал руку с браслетом ближе к сердцу. То стучало.  Ритмично, привычно, не ускорившись и не сбившись, словно подтверждало, да, так и было.  Бродяга преодолел полшага до окна с непривычной легкостью в теле. С той, от которой отвык за недели бессилия. Он распахнул створки, вытащил москитную сетку и улыбнулся свежему ветру в лицо. Пусть он ничем не пах, пусть был скорее иллюзией, но Бродяга задышал, полной грудью, глаза чуть не слезились от света рекламных щитов, но Бродяга ничего из этого не видел.  Вот какой парадокс. В нем осталось только правильное. Хорошее. Ни одной вредоносной мысли, всё на благо.  Всё на благо, а его личным благом было свесить ноги вниз, над шумной магистралью. Живой артерией города, той, что он так хотел раньше перерезать.  Артерией города-системы, где все на общее благо, на благо каждого. Его личным, бродяжьим благом было взлететь. Взлететь, как взлетала она, но не вверх а вниз. Старая песня, дурное постоянство, внезапное решение.  Всё ложится так парадоксально ровно, не встречая ограничений и сопротивления. Из Бродяги вынули, наживую вырезали силы сопротивляться, у него не было крыльев, кроме краденых, а значит улететь он не мог. Но он мог просто соскользнуть сейчас с подоконника вниз.  Последним, полным протеста благом.  Сломанным, проигравшим, но всё таким же непокорным.  Непокорство приносило ему счастье. Счастье не было под запретом. Нельзя было вредить другим, а это.  Бродяга ухмыльнулся.  Это было общественно-полезное дело! И он скользнул вниз, а взгляд его так и остался прикован к зарешёченным небесам. Запищал в запоздалом протесте браслет, но поздно. Бродяга наконец-то был счастлив.