Дом

С того дня, как я приехал, прошло несколько месяцев. Я уже почти привык к постоянному конскому храпу у себя под ухом, когда засыпал. Должен отметить, что засыпал я на краю кровати, а просыпался в медвежьих объятьях Игоря. Когда он открывал глаза, растерянно на меня смотрел, а затем смущённо убирал руки и виновато делал вид, что ничего не было. Я готов был спать на полу, только не лезть в постель к мужчине, но потом Игорь всё же убедил меня. После первой ночи на одной кровати с ним мне пришлось дополнительно убедиться, что моё дупло никто не пытался покорить. Только позже я заметил, что Игорь никогда не прикасался ко мне без разрешения. Только во сне. Родители не учили его уважать чужие личные границы, и это было видно, но он старался. Когда ему хотелось объятий, это можно было прочитать просто по его лицу, но он всё равно лишний раз спрашивал меня, не против ли я. Этот маленький жест позволял мне чувствовать, что меня ценят, и за это я ему благодарен. Игорь обнимал осторожно, но крепко. Я не был против. В июне Паша закончил первый учебный год в университете и отчислился. В его родном городе никакое хорошее будущее ему не светило, поэтому он решил поступить в другой город. Узнав об этом, я предложил ему жить у меня, пока он учится. Родители меня всё ещё финансово поддерживают, и я недавно устроился на нормальную работу. Паше больше не придётся спать по 4 часа в сутки и выживать на стипендию. Он не просто принял мою помощь, но и позволяет мне заботиться о нём. Мне это нравится. Взамен Паша учит меня простым бытовым вещам: как заправлять кровать, мыть посуду, готовить. Я вижу, как иногда его злит моя бестолковость, но он не повышает голос. Это заставляет меня стараться вдвойне больше. Ради Паши я напоминаю себе убрать за собой вещи, не устраивать дома бардак. Я не хочу его разочаровывать и не хочу, чтобы со мной ему было так же, как в общаге или детдоме. Чёткого распределения обязанностей у нас нет, мы частенько спорим на хозяйственные дела, такие как вынести мусор, помыть пол. Живя со мной, Паша стал мыться чаще, и скоро запах бензина вымылся из его пепельных волос. То ли он это делал оттого, что наконец получил нормальную ванную с шампунем, то ли оттого, что считал себя гостем. Обычно Паша засыпал раньше меня и спал крепко, поэтому я тайно любовался им, пока он не видел. Красивые изгибы его носа с горбинкой, обветренные тонкие губы и колючая щетинка. Я сохранял все его фотографии, которые мог найти, и в свободное время разглядывал их, в особенности глаза. Бесцветно-серые, они не были равнодушны. На фото они часто смотрели куда-то в пустоту, либо анализировали каждую вещь вокруг. Я знал этот молчаливый оценивающий взгляд. Паша привык определять, что для него опасно, а что нет. Камера не могла передать все детали и цвет, но я боялся открыто пялиться на него. Несмотря на то, что я много раз говорил ему чувствовать себя как дома, он всё равно вёл себя иначе. Не так, как, мне кажется, вёл бы себя в той же привычной ему общаге. Балкона у меня нет, поэтому курить Паша спускался на улицу. Я вышел в магазин и у подъезда заметил друга. Тот сидел на корточках, безразлично стряхивал пепел на мёрзлый асфальт и ёжился. Его нос и лицо подозрительно покраснели и опухли. Паша шмыгнул носом и, заметив меня, потушил сигарету, утёр лицо рукавом и опустил голову. — Ты чё? — спросил я, медленно подсев к нему. Он покачал головой. Я попытался заглянуть ему в лицо, но тот только отворачивался. — Ничё. Курю просто. При каждом слове изо рта вылетали облачка пара. А вместе с ними до меня дошёл запах спиртного. Похоже, парень пьян. — Ты чё, плачешь? — тихо спросил я, засунув руки в карманы. По вечерам двор был пуст, только редкие владельцы собак иногда проходили мимо с питомцем. — Завали ебало. Я никогда раньше не видел Пашу плачущим. Мне даже представить это было трудно, ведь из нас всех, кажется, он был самым устойчивым. Но сейчас он здесь, и я даже не знаю, как себя вести. — Можем поговорить об этом... если хочешь, — спешно проговорил я. Паша устало выдохнул, но лицо ко мне не повернул. — Да забей. Норм всё. Неловко кашлянув, я осторожно положил руку ему на плечо. Может быть, я сейчас разрушу наши взаимоотношения одним жестом, но попытаться стоит. Я ожидал крика, ведь прикоснулся к нему внезапно, без предупреждения. Но его не произошло. Паша не отталкивал меня. Он смотрел в одну точку, всё ещё сжимая меж подрагивающих пальцев сигарету. — Я здесь. Я свой, — негромко выдавил я. Пальцы немели на холоде, а сердце сбивчиво и радостно постукивало от того, что друг позволил мне его приобнять. Но что-то в то же время ныло в груди от осознания, что он недостаточно мне доверяет, чтобы рассказать. Мы уже несколько месяцев живём вместе, но Паша за всё это время не доверил мне ничего личного, держась будто за стеной. — Ты не замёрз? Пойдём домой. Я утешающе погладил его по плечу, встал и протянул ему руку. Парень наконец вздохнул, принимая свою участь, и тоже поднялся с корточек. Теперь я наконец мог увидеть его лицо. Нос и глаза покраснели, мокрые от слёз ресницы слиплись. По щекам размазаны солёные струи вперемешку с соплями. Ещё никогда Паша не представал передо мной таким образом. Дело было не в слезах, хотя и они будто были в новинку для доксера. Он устало перестал прятать от меня не просто лицо, а себя. Парень сгорбленно посмотрел в землю, подошел ближе и молча уткнулся головой мне в плечо. Сам. Впервые. Без рук. Сердце испуганно и радостно застучало, и я надеялся, зимняя куртка это надёжно скрывала, но неловкое дыхание всё равно наверняка меня выдавало. Я осторожно прижал его к себе, чувствуя через толстую одежду, как он дышит мне в правое плечо. Мягко погладил по спине. Паша не уходил. Обычно наши объятия не длились дольше нескольких секунд; я слишком боялся и сразу же отпускал его. Но в этот раз, когда он пришёл сам, я не смел неровно вздохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. В лифте мы поднялись на наш этаж, Паша немного очнулся, и его взгляд снова обрёл осмысленность. На входе в квартиру я попытался помочь ему раздеться и разуться, так как не знал, насколько он пьян, ведь всё это время держался за меня при ходьбе. Но тот прижал ушанку к своей макушке и отказался её снимать. Дома Паша сел на колени, потом улёгся на пол и уснул. Возможно, сегодня у него был тяжёлый день в универе, личные проблемы или что-то ещё, что угодно, о чём он мне не расскажет. Этого следовало ожидать, но я не был расстроен, ведь сегодня он, хоть и не рассказал, но показал мне что-то важное. Ночью я проснулся уже на кровати от странных звуков. Заглянув на кухню, я застал Игоря с ноутбуком на коленях и чипсиной во рту. Синий свет из экрана осветил его лицо. Он сосредоточенно смотрел фильм, поэтому не заметил меня. Мне очень хотелось снова уснуть и не вспоминать ни о чём до утра, но набирать новых долгов по учёбе я пока не планировал. Пришлось пересилить себя и сесть за учёбу. Перед глазами всё плыло, я ещё не отошел от похмелья, но крепче сжал ручку в руке и продолжил писать. Правда, через сорок минут снова оказался на кровати. Игорь бережно перенёс меня на спальное место, стоило мне закрыть глаза на пару минут. Он ступал тихо, почти бесшумно, и дышал сбивчиво, перешагивая через кучи мусора и одежды на полу, которые сам же и оставил. Ушанку он с меня всё же снял, поправив пальцем растрепавшиеся пряди волос. Странное ощущение. Меня держат чьи-то надёжные руки, а я будто лечу. Я изо всех сил старался открыть глаза и очнуться, но оказавшись в мягкой постели, аккуратно укрытый одеялом, я сдался и провалился в сон. Наутро меня встретила придурковатая улыбка этого инвалида, который взволнованно сидел на кухне и гордо переводил взгляд с меня на некоторое подобие яичницы, которую он приготовил. Из белка торчала яичная скорлупка, низ яичницы почернел и больше походил на угли из костра, чем на то, что должно быть едой. К тому моменту, как я выпал из кровати и дополз до кухни, она уже остыла, но я всё съел, только поморщившись от скрипящей на зубах скорлупы. Игорь выглядел очень довольным собой. Он и раньше пытался меня кормить, но я его остановил, ибо был уверен, что даже с закрытыми глазами приготовлю что-то более сносное. Похоже, в этот раз ему уж больно хотелось меня порадовать. Это утро нельзя было назвать добрым, но оно оказалось лучше, чем несколько предыдущих. У меня ещё болела голова после алкоголя. Однако судя по моему самочувствию и воспоминаниям о вчерашнем вечере, выпил я не так уж и много. Время на часах меня не удивило. Я знал, что просплю. Пары давно начались, а у Игоря был сегодня выходной. Хорошо ему, наверное. Тащиться куда-то сейчас и придумывать на ходу отмазки по поводу новых хвостов в учёбе мне совсем не хотелось. — Проспал... Ну и похуй. Скажу, что сожитель отравил меня своей стряпнёй. Не могу описать словами удовольствия, которое я испытал, видя как меняется выражение лица Игоря с радостного на обиженное. Я тихо посмеялся и махнул рукой: — Да я шучу. У тебя прогресс. В сравнении с твоим прошлым блюдом это кулинарный шедевр. Лицо Игоря разгладилось, и он тоже посмеялся, с непонятным чувством глядя в пустую тарелку: — Похоже, тебе уже лучше, раз ты шутишь. Я кивнул. Его готовка отрезвляет лучше всего на свете. — Готовить только под моим присмотром, понял меня, отморозок? — Он с улыбкой закивал, и я тоже почувствовал, как от сердца отступает противная тяжесть. На смену ей пришло тёплое облегчение. Я старался не думать о том, что было вчера. Да и Игорь больше не спрашивал. Может быть, это не последний такой момент. И далеко не первый. Зимой Игорь держит мои ледяные руки в своих и греет. Осенью отдаёт мне свой зонт. Наверное, после всего прозвучит странно, но... мне это нравится. С моим воспитанием будет сложно, но я постараюсь ответить ему такой же заботой. Более того, я, кажется, привык к его присутствию. Это странно, ведь у меня никогда не было выбора, жить с кем-то или одному, и я давно мечтал съехать, но сейчас есть что-то особенное в том, как он гремит тарелками по утрам, шумно дышит мне в щёку ночами и психует, пытаясь самостоятельно сменить постельное бельё. Может, теперь мне больше не надо вечно искать новый дом. Он же... здесь?