День, когда умер Дазай Осаму

Я не смог. До сих пор вспоминаю, как впервые на пороге моего дома появился этот причудливый малец — как с осторожностью, словно принесённый с улицы кот, он осматривал всё, был робок в каждом движении, но в то же время остро отзывался, будто показывая, что в обиду себя не даст. Помню, как впервые он улыбнулся в моём присутствии, как вальяжно разлёгся на диване в моей гостиной, как вдруг, будничным тоном, почти небрежно, словно между делом, сказал, что не хочет жить. В тот момент что-то внутри меня сжалось. Я сразу понял, что не дам ему уйти. Не позволю. Как бы отчаянно он ни искал смерти, как бы к ней ни стремился — я не позволю ей его забрать раньше времени. Дазай освоился быстро: он не стеснялся чувствовать себя как дома уже спустя неделю. Вредный, иногда заносчивый, но по своему забавный — он был именно таким, какими должны быть мальчики в его возрасте. Вот только — безжалостный. Предлагая ему работу в мафии, я и подумать не мог, что обзаведусь машиной для убийств. Он не щадил врагов. Да что уж там — и к своим был строг. Хотя, сейчас мне кажется, что «своих» для него никогда и не существовало. Он отгородился ото всех, не подпускал близко никого. Я видел это. Видел. Пытался ли помочь? Пытался. Он не хотел или боялся. А может, и то, и другое. Но сейчас гадать уже бесполезно. Иногда, бессонными ночами, я возвращаюсь к этим мыслям, все пытаясь понять— а мог ли я что-то тогда исправить? Мог ли я всё изменить? Как жаль, что ответ ускользает от меня каждый раз. Дазай улыбался ярче обычного, когда подшучивал над своим напарником. Нет, не со злости, а скорее с какой-то искажённой привязанностью. Пожалуй, из всех нас, несмотря ни на что, именно тот рыжий мальчишка имел наибольшее значение для Осаму. Но и тот не удержал. Парень рвался умереть каждый день: опасные задания, глупые попытки где-нибудь утопиться или задохнуться… Вспоминаю все те разы, как снимал его с петли или забирал у него из рук ампулы с препаратами, украденные не пойми каким образом из моего же кабинета. И когда он только успевал? В какой-то момент я перестал воспринимать его всерьёз. Казалось, Дазай лишь пытается так привлечь к себе внимание. Ведь если бы правда хотел — сделал бы всё бесшумно, так, чтобы никто и не обнаружил его раньше времени. Это иногда даже раздражало. Поглядите-ка, возомнил себя центром вселенной — решил, что все вокруг него бегать, заботиться будут. Ещё бы. Вот как я думал. Однажды я высказал всё это вслух. До сих пор жалею. Это был единственный раз, когда я видел этого парня настолько униженным. Он тогда ни слова не проронил. Мы, кажется, ещё добрых дня три не разговаривали после этого. А ведь я, как взрослый, мог и пойти навстречу. Иногда думаю: не скажи я тогда тех слов — может, всё сложилось бы иначе. Может, я не писал бы сейчас эту ненужную исповедь. Ох, как бы я хотел вернуть время вспять, пересмотреть свои действия и слова, попытаться ещё раз. Переписался бы тогда финал? Или неизбежное просто отсрочилось бы на месяц-другой? Я не смог. Теперь я могу сказать — спасение утопающих не дело рук самих утопающих. Не тогда, когда утопающий — бедный ребёнок, ещё не познавший жизни, но уже испытавший всю её жестокость. Он не приспособился к ней, лишь притворялся, что смог. Убедил в этом всех вокруг, а на деле же лишь защищался. Он никогда не просил о помощи, но в то же время кричал о ней. И я не услышал. Не помог. Не уберёг. День, когда я нашёл его бездыханное тело, въелся в мою память и пустил корни. Его синеватая кожа тогда уже была холодной. Не хочу вспоминать в деталях, предпочёл бы и вовсе навечно забыть, но не смогу никогда. Прости меня, Дазай. Прости, что отдал тебя в объятия холодной смерти. Что не уберёг от тебя же. Прости, что опоздал.