soft

— Тут есть мальчик. Его семья живëт у самого леса. Ты с ним не общайся, Рики. Лишний раз не водись. Последнее, что сказала бабушка, прежде чем ушла в огород. Рики пожал плечами на еë слова и неоднозначно кивнул, мол «понял». На деле у Рики появилась новая цель. Разузнать, почему возникло это «не общайся» и «лишний раз не водись». Найти того самого мальчика было проще простого. И дело не в зоркости Рики. Дело в розовом пятне, что мерцало в поле, каждый раз, когда ветер склонял высокие, но ещё зелёные колосья. Имя мальчика было секретом, чтобы Рики случайно не произнёс его в рассказах о своих похождениях бабушке. Мальчик ходил в чёрной кофте с тремя полосками по бокам. Его шорты были выше, чем любые бриджи Рики. Голос был тëплым, почти как у старшей сестры, что осталась дома, ведь у неё сессия. И первое время всë было хорошо. Мама Сону (она же случайно раскрыла секрет его имени) угощала их шарлоткой и другой домашней выпечкой. Пару раз Рики видел, как Сону помогает матери на кухне. После этого, обычно, он приходил к Рики на диван и ложился-валился сверху. Это вызывало в животе странный неподвластный ничему трепет. И эйфорию. Но ничего не могло длиться вечно. В день, когда Рики шёл в сторону магазина, чтобы купить Сону его любимый киндер, он наткнулся на не поддающуюся объяснению картину. Розовая макушка мерцала, шатаясь среди дыр забора. Голоса. Много. Все мальчишеские. Парочка уже сломавшихся, взрослых. Сону били. Избивали. Прямо по другую сторону забора. В десяти, если не меньше, шагах. Рики мало помнит. Осознание пришло позже, когда собственная кровь смешалась с чужой. Одно было радостно — от Сону отстали. Переключились на «защитника педика». Сону сбежал. Он хромал, еле наступал на ногу. Даже не обернулся на Рики. Не подал руку. Просто ушёл, всхлипывая окровавленным носом. Его волосы перестали быть розовыми, они почти полностью стали цвета пыльной вишни. «Защитнику педика» прилетало после ещё не раз. Но Рики стоически держался, не рассказывал особо о том, что именно происходит. Бабушка узнала сама. Все в деревне не могли молчать. Но и говорить открыто никто не желал. Могли только шептать. Сону перестал появляться вообще. Он пропал. Рики видел его мать дважды, но и она была очень опечалена. Не злилась, не ругалась. Она просто покупала молоко за ту цену, за которую бабушка Рики покупала хлеб, молоко и парочку любимых имбирных пряников. — Почему вы это терпите? Сону стоял среди поля. Его руки были раскинуты. Веснушки радостно цвели на переносице и щеках. — А? Рики стоял в нескольких шагах от него. Как колос в безветренную погоду. — Почему вы позволяете себя ненавидеть? Почему? Улыбка появилась на лице Сону. Он отвёл взгляд, обратил его к горизонту. — Общество всегда было против таких, как я. А моя мама и мой отец. Они меня любят. Те, кто любит таких... Они страдают. Все, кто любят меня — страдают. Розовые волосы почти перестали быть таковыми. Теперь их цвет был ближе к золотящемуся на солнечных полях сену. Рики шагнул ближе. Он был непоколебим. — Нельзя так. Так не должно быть. Сону шагнул назад и отвернулся вовсе. Глаза Рики упëрлись в макушку. — Не должно. Но оно есть. Рики, прошу, уйди. Шаги за спиной стали ближе. Сону побежал. Он всё ещё прихрамывал, но теперь правда мог сбежать. Рики повалил его на земь, обнял всеми конечностями, прижал к себе. Сону прижался виском к пыльной земле, вывернулся так, чтобы Рики не мог поймать его взгляд. — Отпусти. Отпусти. Отпусти меня, Рики. Отпусти. Всхлипы смешались с просьбами. Просьбы с мольбами. Мольбы с тихими признаниями. — Я тоже. Сону, я тебя люблю. Люблю тебя. Уже люблю. — Не хочу, чтобы ты страдал. Глаза наконец-то встретились. Веки Сону припухли, их хотелось коснуться губами. Вообще всего лица, каждого сантиметра. — Не буду. — Будешь. — Нет. — Да. — Если моя любовь к тебе угаснет — буду. Но она горит. Рики ткнулся щекой к щеке Сону. Кожа обоих горела. — Всегда будет гореть. И пока она горит — я счастлив. Рики никогда не целовался до этого. Его как-то целовала девочка в детском саду. Но это весь его подобный опыт. Целоваться оказалось мягко. Мягче, чем воздушная перина на пружинистом подкладе. И сладко. Слаще сахарной ваты в парке атракционов. Сону переполз на Рики. Они обнимались долго. До самого вечера. Так же, как и обычно, когда лежали на диване дома у Сону. Бабушка не говорила ничего. Игнорировала. И когда Сону вошёл в их дом, улыбнулась, хоть и не искренне. Оба мальчишки понимали это. Пыльный сборник дисков с мультиками. Два тазика черешни. Двухлитровая газировка на двоих. Они бегали туда-сюда. То к Сону, то к Рики. Лето близилось к концу. Сону целовал редко, но каждый раз смущённо прятал глаза в изгибе шеи Рики. Рики целовал часто везде-везде. Кажется, не было места на любимом лице, где бы он не оставил свой след. — Ты мне пиши, хорошо? Рассказывай, как ты тут. А я буду писать в ответ. Всегда. Хорошо? Сону, хорошо? Светлые, почти белые вьюшки волос трепыхал ветер. Сону кивал и улыбался. Рики почему-то было неспокойно. Тело дрожало, а пульс шкалил. Сону не хотелось оставлять. Рики не должен был оставлять Сону. — Сону, когда я вернусь, встреть меня. Жди меня. Хорошо? Сону не отвечал, его глаза искрились счастьем и теплом. Он выглядел не как человек, а как фото. Замер в последних секундах счастья. — Сону, почему ты молчишь? — Я тебя люблю. Рики обвëл любимое лицо ладонями, притянул близко, оставил поцелуй на губах. Всё тело укрылось спазмом. Рики то потел, то мëрз, пока ехал в машине. Ему предстоял учебный год, музыкалка, танцы... Отсутствие Сону. Сону, которого он любит. Сону, который остался один. Рики не приехал на следующий год. Не приехал и через два. Мать зачем-то записала его на летние курсы английского. А потом вообще отправила на два года в Корею. Отец принимал все еë эти «закидоны» молча. И на вопрос: «когда я поеду к бабушке?», лишь пожимал плечами. Сону ни разу не ответил на его письмо. Ни один раз. Рики перестал писать их ровно на третий год. В новый год он написал последнее, где сказал, что никогда не перестанет страдать. Сонхун — парень старшей сестры — согласился отвезти Рики в деревню. Даже объяснять ничего не пришлось. Сестра просто передала просьбу, а Сонхун сделал. Домик Сону был скошен хуже, чем раньше. Двери и забор заросли тугими зарослями. Рики не верил. Он обошёл всë. Со всех сторон. Залез в колодец. Даже ведра там не было, цепь заржавела. — Может, уехали? Очевидно. Но почему? Рики искусал нижнюю губу в кровь. Ему вмиг стало дурно. Он ведь писал. И просил писать в ответ. Он ведь ждал искренне ждал. Он любил. И сейчас любит. — Эй! С другой стороны, откуда-то из глубины деревни, шли два парня. Одного из них Рики помнил отлично. Первый, кто назвал его «защитником педика». — За принцесской своей пригнал, пижон? А нету его, собаки съели. Челюсти Рики сжались. Сейчас, как никогда, он был готов бить. До крови. Так, чтобы каждый удар вызывал максимальное количество боли. Сонхун незаинтересованно отвёл глаза от дисплея экрана. Он что-то писал, скорее всего сестре Рики. — Если вы что-то знаете, то говорите по делу. Если нет, съебите, пока ноги целы. Парни загоготали. Видно они совсем отбитые, подумалось Рики. Но ближе они не подошли. Остановились. — Подох он. И семью загубил. Всë, что сказал тот самый, прежде чем уйти, сплюнув в сторону. Рики стоял недвижно. Его глаза пульсировали. Давление скакало во всëм теле. Судороги свели колени. Он упал на них. Даже не смог подняться. Хотя должен был. Должен был узнать что-то ещё. Не могло же быть так? Почтовый ящик был заполнен письмами. Часть из них разлетелась по территории участка. — Поехали домой? — Мне надо к бабушке. — Боюсь, что ты ничего этим не добьёшься. Тем не менее Сонхун поднялся с капота, чтобы вернуться за руль. Бабушка была рада видеть Рики. Она трижды спросила про девушку. Рики один раз спросил про Сону. Бабушка ушла в комнату и закрыла двери. Надолго. Рики не стал ломиться. Хотя сердце болело. Предатели. Все здесь. Предатели и убийцы. Рики выбежал из дома. Он бежал так быстро, что даже голос Сонхуна не был слышен ему. Поле. Любимое. Здесь началось. Всë. Дышать тяжело. Слëзы и боль. Рики не мог отдышаться. Не мог прийти в себя. Тело трясло так сильно, что легче было упасть и начать громко рыдать. Просто кричать. Срывать голос. Он колотил землю руками, выдирал колосья с корнями. Истерика накрыла его с головой. Накрыла и убила. Убила надежду. — Рики? Он подорвался стирать слëзы, чтобы увериться, что перед ним именно Сону. Розовые щеки, волосы. Он сидит так, словно свалился на землю только что. Рики развёл его колени руками, чтобы добраться до талии. И потянул. На себя. К себе. Ближе. Ближе. Ближе. Сону отвечал на объятия. Целовал, когда Рики нуждался, и лез сам. — Где ты был? Я всë обыскал. Сону вдруг улыбнулся. Так же, как тогда. Его глаза стали стекленеть. Образ рябить. Рики понял, что спит. Сону был светлым в день их прощания. Его щеки были чуть меньше, слегка виднелись скулы. Сейчас же в его руках, на нëм Сону из дня, когда они признались друг другу в любви. — Не плачь. Милый. Не плачь. Нежные ладони стали гладить щëки. Рики пытался целовать их, но не чувствовал. Сон становился всё светлее. — Рики! Господи, Рики! Сонхун нависал над младшим братом своей девушки и тряс его за плечи. — Рики! Приди в себя! Может, скорую? Рука шлëпнулась о лоб. Глаза обожгло новым потоком слëз. — Он жив. Он должен быть жив. — Как его имя? Сону? Ким Сону? Рики отнял ладонь от лица. — Ты его нашёл? Сонхун вдруг свëл брови. Его глаза покрылись холодом. — Да. Чуть выше. На пригорке. Рики сорвался. Он пару раз спотыкался, почти терял почву под ногами, перепрыгивая камни. Дикая вишня, что росла здесь, стала больше. Крона еë теперь чуть гнулась ближе к земле. Крест. Чëрный. Две доски пропитанные лаком. И подпись. Ким Сону. Рики привалился к столбу вишни. В глазах опасно потемнело. Грудь стало разрывать. От обиды. От жестокой обиды. — Тот парень помог мне найти тебя. Сказал, что вы часто бегали с ним в поле. Сонхун говорил тихо. Ровнял интонацию с шелестом листьев. — Он же сказал, что... Сону открыл газ ночью. Его нашли... на кухне. Его мать слегла в больницу. Умерла уже там. Еë могила где-то на общем кладбище. Он говорил через силу. Это ощущалось. Рики припал лбом к кресту. Прикрыл глаза. Он просидел так до ночи. Только когда Сонхуна начали есть комары, они двинулись в сторону машины. Рики поклялся вернуться туда вновь. Через год. Сонхун сказал, что это плохая идея.