True gangsta

Хуан Ши хватается за голову, опускаясь на корточки под гнетом мыслей прям там, где внезапно остановился, как громом пораженный. Да быть не может, чтобы их время подошло к концу. Что же он, получается, просто так носил пестрые гавайские рубашки с остроносыми лакированными туфлями и вьетнамки на босу ногу (но хорошо же, что не на носки) с дорогими брюками? Темные очки, неизменно торчащая в углу рта зубочистка или сигарета дополняли его образ восточноазиатского бандита. Получается, только образ, а не суть?! Получается, они теперь и не банда вовсе?.. Дошло до человека, понимаешь ли, на третьем десятке, что все это затянувшаяся игра. Игра многолетняя, аж с самого детства. И что чувства его - это не только уважение, преданность, солдатская верность или безрассудная сектантская жертвенность, а еще кое-что. Он должен был осознать это раньше. А он просто... Просто будь проклят тот день, когда они нашли пацана! Тогда-то все и покатилось под откос. Вот он, бесстрашный Хуан Ши, сидит не шевелясь, наверное, уже полчаса, а ведь это привилегия их серенького. А он сам должен быть всегда начеку, всегда на страже, как главный охранник императора! - Ну? - доносится сверху. - Нет. Нет, - упрямо отрицать очевидное вообще-то привычно. - Не может быть. - Скажи это, - как всегда, ровным голосом Со Чэн продолжает с ним разговор, начало которого давным-давно где-то потерялось. - Нет, не могу! Это не может быть л... Лю... - он даже выговорить это слово не может. Растерянность сменяется вспышкой гнева, удобно, что есть на кого сорваться. Поорешь, и вроде бы становится легче. - Я влюблен, хочешь сказать? Я тебе что, педик какой-то?! Они обсудили эту тему уже раз наверное сто, но Ши все равно взрывается каждый раз как в первый. Вспыльчивость и твердолобость - вот два столба на которых он стоит всю свою жизнь в этой трясине, и для построения новых опор у него просто не хватит соображалки да и оставшегося времени, с его-то слабоумием и отвагой. Со Чэн, никак не комментируя этот выпад, флегматично пожимает плечами: - Это ты мне ответь. Ты должен чувствовать, - сигарета его тлеет вхолостую. - Скажу тебе по секрету, спутать это чувство невозможно...       Все это случается в самом неподходящем для этого месте. На крыльце дома босса его осеняет осознанием, что никакая они не опг. Что все сломанные по гаражам чужие пальцы далеко в прошлом, прямо как дефицитные времена, когда карманы были набиты толстыми пачками денег, на которые купить можно было разве что обед у тетки на первом этаже да пачку сигарет. Времена, когда ничего дороже шелковой цветастой рубахи с короткими рукавами, лаковых туфель и бэушного кассетника у него не было. И он один до сих пор остался в этом китче. Сидя на последней ступеньке, не замечая, как тяжело вздыхает и сутулится, Хуан Ши вытягивает ноги, проделывая каблуками борозды в мелкой каменной крошке перед крыльцом. Брюки собрались складками выше колен и из штанин торчат теперь его голые лодыжки, их тут же прихватывает сырым утренним воздухом. Черт бы побрал этого мальца, из-за него он теперь в чужих розовых носках с мороженками, спасибо от души, Ло Бай. И какого хрена у тебя при себе все, что захочешь, включая булавки, карандаши, порционные пакетики с сахаром и солью, карманные вентиляторы, очки на минус и на плюс, даже овощечистки, на случай если захочется съесть морковку среди долгой дороги, ты серьезно? Да и ладно, розовые носки не конец мира. Наверняка он часто, если не всегда, выглядел еще смешнее, чем сейчас, самый главый клоун. К слову, на нем и сейчас под пиджаком одна из тех его крутых рубашек. Сколько их у него? Да половина гардероба. И это только то, что успел распаковать из коробок. Возможно, оставшиеся вообще не нужно доставать, а просто не глядя отдать старьевщику. Теперь уже неважно, что отвалил он немаленькую сумму, собирая такую грандиозную коллекцию. Новая волна гнева заставляет его схватиться за голову: значит, босс выбирает жизнь мягкотелой няньки?! А ведь он всегда считал его, себя, их плохими парнями, но на хорошей, на правильной стороне! - Зайди в дом. Ты просудишься. Со Чэн, оказывается, так и стоит рядом. А у самого Ши, оказывается, в руке до сих пор непроливайка, которою он отобрал у малого, когда наступил в целое море тыквенного пюре на полу. Ши с остервенением зашвыривает поилку куда подальше. - Ты же не собрался теперь подставиться под шальную пулю из-за неразделенной любви? Погодите-ка, погодите... Это что? Неужели, это насмешка? Издевка?! Ши шокировано оборачивается, таращась снизу вверх на невозмутимую физиономию Со. У него и так проблемы с коммуникацией, не в курсе, что ли? Или те втащить, а?! А?! Чувствуя, как багровеет, он предпринимает попытку остановить этот процесс, но только гневно пыхтит и бессильно сжимает и разжимает кулаки. - Любви, - тряхнув головой, выплевывает, наконец, единственное слово с таким отвращением, будто съел какую-то гадость, и кривится, не веря, что произнес это. - Не ты первый, не ты последний, - вот он, флегматик, ебать его в рот, протягивает ему руку. - Поднимайся, и пошли в дом, прошу тебя, ты уже занял достойное место в кандидаты за первый приз по упрямству. Ши рывком поднимается, снова испытывая свой зашаливший вестибулярный аппарат на прочность, с пренебрежением игнорирует предложенную помощь. Взъерошенным и нервным, как воробей после драки, нетвердой походкой гипотоника или пьяницы он направляется в дом. Кстати о пьяницах. Вот, люди напиваются. Напиваются, когда им хорошо, а уж когда плохо... Значит и он сможет. Напиваются до синих чертей, и он сможет. Выясняется, что не сможет, буквально после второго виски. И если так ощущается ваша пресловутая любовь, то Хуан Ши отказывается когда-либо кого-то любить. Даже выблевав весь желудок, ему хочется продолжить и оставить под стенами бара все свои внутренности, а заодно и мозги. Это было бы славно, так он не смог бы помнить, почему именно решил снова провести над собой эксперимент под названием "сегодня я всем покажу, чего стою".       Его больше не тошнит, но найти себя в пространстве получается с невероятным трудом. Круговерть такая, будто его тщательно перемололо в миксере, и где он? Сразу там и тут, и нигде, а голова его на коленях у Со Чэна, об эти колени он и трется лицом. По привычке тянется к пылающему лбу, но натыкается там на чужие руки, которые гладят его всклокоченные пережженные волосы. Со Чэн не брезгует липким от пота и геля хаером, который Ши по своему обыкновению ставит как когда-то на самое дешевое пиво. Собственные колени остро торчат, свешиваясь с сиденья, лежать неудобно, тесно и жарко, но Ши хватает благоразумия молчать и не ныть, чтобы не спугнуть руку со своей головы, а точнее, чтобы не подать виду, что на самом деле он не в отключке. Он не знает, какую эмоцию должен проявить по поводу происходящего, какая будет правильной? И нормально ли то, что он чувствует сейчас? Будучи великовозрастным дубиной в том возрасте, когда многие уже обзавелись детьми, он сам как ребенок. Замирает и не дышит, чтобы не полились слезы от невыносимой нежности момента. Только его ребята - его семья - и были к нему добры, а Со Чэн особенно. Очень особенно, совсем как сейчас. Внимательные прохладные пальцы осторожно касаются шеи, гладят щеку, проходятся по ушной раковине, легко сжимают проколотую мочку, повторяют свое движение вновь ото лба. Понятно, что Хуан Ши ни черта не смыслит в чувствах, поэтому и старается заставить себя принимать за утешение и доброту то, что остро ощущается как любовь. Ну так это правда, конечно, он - они его любят, в этом нет сомнения. И он их тоже, тоже! Иначе в груди не было бы так горячо. Но может ли это оказаться чем-то более тонким, чем-то личным, только между ним и Со? Тем, что он всегда с непонимающим видом отрицал и игнорировал, яростно отгораживаясь и прячась за фиксацией на любом шевелении босса? А что?! Он - должен, он - охранник императора!.. Все потому, что Ши размазывают такие телячьи нежности, с ним нельзя так. Ну смотри, все открытые предплечья пониже подвёрнутых рукавов темно-бордового пиджака опять в мурашках. Силой воли их не убрать и остановить появление их никак невозможно. Это как каменная эрекция в пятнадцать лет, всегда в самом неподходящем месте и времени. Так что, слышь, лучше не стоит к нему вообще прикасаться. Он хуй знает (в том-то и дело, что знает), как его тело решит отозваться на это. И вот прямо сейчас его спалят как мелкого пацана по горячему отрывистому дыханию, когда он утыкается носом в бедро Со, незаметно отстраняясь от ласковой ладони на своем лице. Но чужие пальцы тут же снова трут загоревшееся ухо, сжимают мочку раз за разом, будто проверяя ее упругость, прочесывают слипшиеся пряди. И уже через секунду это стало бы невыносимым, но как же хорошо, что на очередном плавном повороте, хоть и серенький рулит отменно, внутренности Ши вновь стремятся покинуть его бренное тело. Страдальческий стон, который он не сдерживает, вполне служит камуфляжем участившемуся и западающему от возбуждения дыханию. Слава богам, он лежит потрепанной кучей, зажав руки между коленями, и никто не заставит его встать до тех пор, пока не перестанет хотеться провалиться от стыда за заставшее врасплох незапланированное наслаждение. Но вылезать из тачки все-таки приходится, - доставили к самому дому, чтобы точно мимо не прошел. Ши, являя собой субъект, не способный к восприятию наставлений о вреде экспериментов со спиртным и собственным организмом, без палева виснет на дружеских плечах. Позволяет крепко держать себя, продлевая неловкий, но такой приятный физический контакт. - Ты мне не мамочка, - вяло ворчит он для вида, кое-как переставляя заплетающиеся ноги по ступенькам. - К счастью, нет, - Со Чэн подтягивает его еще ближе, и идти становится легче. - Твоя мамочка просто сожгла бы тебе мозг криками, а у меня все же есть жалость. Ши кривится, мол, уел, резонно, окей, а теперь дай, блять, отдохнуть: - Требую остановку. Уже двенадцатый, сука, этаж. - Да я практически несу тебя. - Ну сам отдохни, значит! - Хуан Ши злится в первую очередь на себя, потом уже на в который раз не работающий лифт и на Чэна. Как тому удается сохранять спокойствие в любых ситуациях - недоступно для его понимания. С горем пополам отсканировав отпечаток большого пальца на электронном замке раза с пятого, Ши, вытирая руку о лацкан, не сомневается, Чэн запомнил свой гостевой пароль с первого раза и готов был бы помочь, но слава богам, пока молча ждет и наблюдает за неуклюжими попытками попасть в квартиру. Краснея по поводу и без, он пропускает друга вперед, изобразив учтивый поклон. Это дает ему мгновение передышки, мгновение, чтобы закатить глаза, умирая от стыда за сегодняшнего себя в абсолютно любой ситуации, и то ли еще будет...       Конец ночи, когда не спят только демоны, застает его сидящим на полу около постели. Сюда он переполз еще в первый раз, когда снова начало мутить. Во-первых, так удобнее блевать без опасений уделать простынь, а во-вторых... Хорошо, если бы он был один, как всегда. В любом случае, Со Чэн все еще где-то в квартире, его присутствие ощущается очень отчетливо. Приглушенный свет, достающий из гостиной, виден из-под приоткрытой двери, вместе с ним в спальню проникает и запах кофе, особенно яркий, когда завариваешь его не сам. Ноги Ши поднимают и несут его на чистом намерении, по пути сшибая углы неразобранных со дня переезда картонных коробок. Сгрузив себя на стул у обеденного стола, откуда отличный обзор на сидящего на диване с кружкой кофе Со Чэна, Ши озадаченно обдумывает вдруг пришедшую в его болезную голову мысль, отлично подходящую для четырех часов утра: "а когда я в последний раз целовался?" Походя на мемного персонажа, с невероятным трудом производящего простые математические вычисления на пальцах, он вспоминает свои удачные и не очень отношения с девушками. Долгие - максимум год, короткие - от пары недель, до пары месяцев. Были там даже из жалости, и по дружбе, и на одну ночь. Насчитывает совсем немного, в целом, хватает пальцев одной руки и еще один, даже если учесть двоюродную сестру, на которую он дрочил в пятнадцать лет больше, чем на кого-то другого за всю свою жизнь. Ладно, это было давно, а что теперь? Теперь он представляет собой угрюмое жалкое зрелище, ни с того ни с сего зациклившегося на человеке, которому до него нет никого интереса. А тем более такого, какой он себе навоображал. Это видимо от недоеба, если перефразировать не столь экспрессивные комментарии Со Чэна по поводу его состояния. Кстати, о нем. Раз они больше не банда, так может стоит проверить кое-что, рискнув лицом? Чужой натужный мыслительный процесс так очевиден, что заметен даже боковым зрением тому, кто вообще-то смотрел все это время в экран телефона. - Ну что там еще? - без предисловия интересуется Чэн, и так все понятно. - Ты, что ли, в моей футболке? - Да, это единственное однотонное, что мне попалось в разнообразии твоего курортного гардероба. - Он повседневный так то, - набычивается Ши. - Треники тоже мои? - Ты против? - Чэн поднимает взгляд, и Ши немедленно ошпаривает картинкой, где тот, решив, что им брезгуют, начинает импульсивно раздеваться, буквально срывая с себя одежду. Воображению все равно, что Господин Невозмутимость не мог бы сделать подобного, и резкие от обиды действия свойственны скорее самому Ши, но футболка уже летит ему в лицо. - Черт, нет! - выкрикивает так, чтобы скорее пропал яркий образ, в котором уже видна отчаянно белая кожа под широкой резинкой штанов пониже загорелого пресса. - Нет! Черт... Блять, - Ши зажмуривается, нажимая на глаза, но это не избавляет от творящегося за закрытыми веками. - Не проспался? - Чэн убирает телефон в сторону. - Ты как вообще? - Хуево я... - от истерики до глухого бубнения через ладони - одна секунда. - Кошмары? Ши заторможено качает головой, но кошмары ему и правда снились, как и в любой другой день на протяжении уже полугода. В них он продолжает быть во всем виноватым непутевым лоботрясом, связавшимся с плохой компанией. И проклятия вперемешку с благословениями и отчаянными просьбами "вложить в сына ум" складывались в бесконечные молитвы, взывания к небу, без которых мать не могла начать делать никакого дела, каждое из которых оказывалось только подтверждением его никчемного существования. "Мать старается для тебя, все делает для тебя!". Этими словами как и бесконечно курящимися благовониями пропитались даже стены, обклеенные за все предыдущие года призывами счастья и пожеланиями лучшей жизни. Ши никогда больше не наклеит ни одну праздничную наклейку у порога. Только ни в своем новом доме, ни где бы то ни было еще. Достаточно с него того приступа паники, когда босс велел им устроить все к Новому Году для мальца. От золотого и красного внезапно накрыло так, что стало трудно дышать, переносить праздничное убранство не было больше никаких сил. И Ши, тащивший в тот момент кадку с мандариновым деревом, смирился, - этим чертовым мандарином его и придавит, когда он рухнет, не дождавшись неотложки, а тогда уж прощай общее приподнятое настроение. - Кошмары, - вздохнув, все-таки соглашается Ши, и как же сильно он благодарен, что Со Чэн никак это не комментирует, ничего не советует, а просто смотрит. Правда, чем дольше будет длиться этот зрительный контакт, тем вероятнее, что лицо у него будет все краснее и краснее. Перспектива полыхать ушами и в преклонном возрасте просто убивает Хуан Ши. Но если честно, буквально до последнего времени он не планировал доживать до седины. Все именно так, как говорил Со, он бы поймал шальную пулю, а уж если бы это спасло жизнь боссу - вообще за счастье, - свою ему не жалко. - Там еще остался кофе, - звучит так, будто является спасением от плохих мыслей, плохих снов и плохих решений. Но возможно это присутствие здесь и сейчас Чэна - то самое спасение. - Да, спасибо. Я... Что если я тебя поцелую? - Ши как бы и терять нечего, они ведь не банда больше, так что, он готов рискнуть и отхватить по ебалу хоть за слова, хоть за попытку. Чэна совсем не удивляет дурной вопрос. Может для него это привычное дело? Он продолжает сидеть, как сидел, закинув ногу на ногу, расслабленно и спокойно, становится лишь слегка более заинтересованным. - Попробуй. Как неловкий персонаж из мультфильма, Ши поднимается помятым ото сна и похмелья, со скрежетом отодвигая стул, неловкий, но очень решительный, твердым шагом направляется к Со Чэну под его пристальным взглядом. Есть большие сомнения, что днем Хуан Ши был бы таким же смелым. Тьма за окнами скроет любое безрассудство, тем более, что все его попытки в отношения ранее заканчивались полным провалом, так пусть и это порыв днем окажется чем-то, что померещилось. У них не было строгих правил, например, касаться друг друга только если один истекает кровью, конечно нет. Иначе Чэн не стал бы гладить в машине слипшиеся от грязи и лака волосы Ши, но дотрагиваться теперь до его лица все равно ощущается чем-то совершенно невозможным. Гладкая кожа, которой не за чем было касаться, будто жжет кончики пальцев, но чтобы не нарушить мгновения, убирать их нельзя. К этому лицу не за чем было приближаться и становиться еще ближе, склоняться. Так близко, что различимы радужки темных внимательных глаз. Сколько раз он чувствовал на себе их пристальный взгляд... Со Чэн всегда пахнет охуенно, другого прилагательного у Ши нет, но сейчас он зачем-то задерживает дыхание как перед прыжком, чтобы этот запах не кружил ему голову и не подстрекал ни на что иное, кроме задуманного. Губы оказываются совсем не жесткими, как казалось, они мягкие, такие мягкие и податливые, когда Ши вгрызается в них с непонятным даже для себя напором, будто пытаясь доказать что-то. Он сминает и кусает их, давя головой, всем собой, не дыша и зажмурившись, пока большая ладонь не ложится ему на затылок, останавливая это. Со Чэн не дает ему времени, чтобы решить, что что-то не так. Плавно и по-своему просто переводит нападение в настоящий поцелуй, и Хуан Ши не понимает, где его оплеуха, где насмешка за спонтанное желание, где пренебрежение? Но он и не может вспомнить ничего из этого от своих друзей, от Чэна. Его давно не целовали. А вот так - вообще никогда. Нигде не прописано правило "если вы чувствуете смятение и тревогу - скорее целуйте своего товарища", но вот он, практикует это. Все еще стоя у дивана, позволяет Чэну вести его дальше, позволяет языку проникнуть в свой рот глубоко и горячо, показать, как бывает сладко и хорошо, если вдруг ты разрешаешь себе это. Если кто не помнит, с Ши нельзя вот так нежно, а ну прекратил! Его нервную природу разносит на раз-два. Слезы наворачиваются на глаза, светлые волоски на руках встают дыбом с гусиной кожей и не опадают, сколько не растирай. Кулаки сжимаются сами на чужих плечах, но Чэн, только почувствовав напряжение, не позволяет отстраниться. Поднимается, вставая вплотную и оказываясь на таком незначительном расстоянии куда выше, чем обычно кажется. Рука спускается с затылка на шею, вторая обнимает за талию, контролируя, чтобы пространства между ними не было вовсе. - Не убегай, - тихо произносит Чэн, перемещаясь легким поцелуем на подбородок и под челюсть, вновь возвращается к губам. - Прошу... И пока Ши с трудом обдумывает это предложение, пытаясь справиться с эпизодом неловкости, все его напряжение умело гасят, втягивая в новый поцелуй, тягучий и жаркий. - Так давно хотел поцеловать тебя. Это что же, пока он тут был готов отхватывать за свое безрассудное предложение, кто-то жил себе с этим желанием и ничего не предпринимал. Оно и понятно, с таким как Хуан Ши не особо что предпримешь... Пока воротник пестрой алохи чуть оттягивают вниз, чтобы добраться до горячей бьющейся вены над ключицей, он все еще не считает происходящее грубым нарушением личных границ, несмотря на свою реакцию. Правильно, черт подери, он же сам и положил этому начало, и теперь сполна ощущает, что такое долго сдерживаемая страсть. Можно в ответ засыпать вопросами, типа "че?", "а как давно?", "серьезно?", но Ши говорит другое: - Я знаю, - очень тихо, едва узнавая свой голос, и чуть поворачивает голову, прерывая Со Чэна от поцелуев в шею, хочет удостовериться, что это не прозвучало как "я знаю, и иди ты нахуй", а как "я знаю, и не вздумай прекратить теперь". Если крепкие засосы с другом не спасают кого-то от прошлого, тянущегося, как мишура за котом, кривых увлечений и кошмаров, а чаще всего добавляют новых проблем, то, может быть, он будет исключением?