И в жаре, и в боли

Они все давно спали. Даже менеджеры. Даже Чан, который обычно сидит с наушниками до трех ночи, проверяя демозаписи новых треков. А вот Минхо никак не мог успокоиться. Коридор отеля был освещен тускло, будто в сговоре с его тревожными мыслями. Минхо прикрыл за собой дверь и выдохнул. Пожалуй, слишком громко. Он напрягся и прислушался — тишина. Значит, Феликс все еще дремал под действием таблеток. Минхо даже знать не хотел, как он тогда держался. Его румянец был не от счастья, влажные глаза — не от волнения. Минхо видел, как Феликс сжимал пальцы в кулак, будто этим мог удержать ускользающее из-за жары сознание. А потом улыбался в камеры снимающих его фанатов. Минхо гордился собой, потому что несколько раз заставил младшего искренне улыбнуться. «Да пошло оно все к черту, — зло думал он, спускаясь по лестнице на этаж ниже. — Лед, вода, корсет — и в эфир. Кто дал вам право?» Минхо вспомнил, как во время перерыва стоял за кулисами, сжимая полотенце в кулаке и наблюдая за тем, как потерявшему сознание Феликсу и Сынмину, склонившемуся над мусорным ведром, в спешке оказывали помощь. Свет прожекторов, слипшиеся волосы и впервые за долгое время никакого смеха. Менеджер открыл дверь с сонным выражением лица и раздражением в голосе: — Что-то случилось? — Да. Случилось, — Минхо говорил спокойно. Точнее — холодно. — Ты видел его сегодня? Слово «его» не требовало уточнений — и так было ясно, о ком речь. — Мы все были там, Ли Минхо. Это шоу. Он сам… — Он сам?! — Минхо шагнул ближе, почти переступив порог чужого номера. — Парень с межпозвоночной грыжей, у которого с лица сошли все краски еще на первой песне, он сам решил, что нужно идти на трансляцию? Менеджер замялся. — Знаешь, кто месяцами поднимал его по утрам, потому что он не мог встать? Кто прикладывал лед к спине и держал его, когда он не мог дышать? Или кто снимал с него по ночам корсет? — Минхо… — Нет. Ты слушай. Если он умрет на сцене, потому что вы захотели еще десять минут эфира, я устрою скандал похлеще, чем KG. Менеджер побледнел. — Мы не можем пересмотреть график. — Уже пересмотрели. Он должен был выйти в эфир с Ханом, да? Фанаты очень огорчены тем, что после концертов он не проводит трансляции. Ничего, потерпят. Я заменю Енбока. Его расписание — теперь мое расписание. Если ты хочешь говорить с ним — говори со мной. Минхо не стал дожидаться ответа. Чем больше он смотрел на это безразличное лицо, на котором не промелькнуло ни капли сострадания, тем сильнее чесались кулаки. Минхо вернулся в номер, когда часы показывали почти четыре утра. В комнате было тихо. Только ритмичное гудение кондиционера и негромкие шорохи от влажного полотенца, которым Феликс промакивал лоб. — Ты горишь, — тихо сказал он, глядя на бледное лицо младшего. Тот не ответил. Лежал, почти скрывшись под тонким пледом, взгляд направлен в потолок, но был затуманен. Он не жаловался, как и всегда. Даже когда посреди концерта у него начинали дрожать колени. Даже когда его губы становились слишком сухими, а улыбка — принудительной. Минхо это сразу замечал. Он знал Феликса лучше всех. Знал, когда он улыбается «для стаффа», а когда — для него. — Почему ты им ничего не сказал? — голос Минхо прозвучал жестче, чем он хотел. — Енбок, тебя повело еще во время саундчека. Феликс слабо дернулся. — Они сказали, что трансляция обязательна. Нужно было успокоить фанатов, а как это сделать только всемером? Минхо сжал кулаки. Он знал, что менеджеры постоянно не замечают границ. Или делают вид, что не замечает. Словно у них в кладовой пылилось еще множество австралийцев по имени «Феликс», которыми можно заменить того, кто уже отработал свое. — А спина? — процедил Минхо. Феликс отвел взгляд. Он ненавидел это — быть «проблемой». Ненавидел, когда от боли срывался голос. Когда не мог встать с пола в гримерке после «God’s Menu», потому что действие укола уже прошло, а из-за сумасшедшего графика реабилитационные упражнения были бесполезны. — Она просто ныла. Только потом стало хуже. Минхо встал и вышел за дверь спальной комнаты. Не только для того, чтобы умыть лицо ледяной водой и немного успокоиться, но и для того, чтобы через пару минут вернуться с обезболивающим, бутылкой с минералкой и пакетом со льдом. — Пей. Потом мы приложим лед. Потом ты снова поспишь. И я отменил твою запланированную трансляцию с Ханом. После концерта в Чикаго ты сразу отправишься отдыхать. Феликс моргнул, даже не попытавшись замаскировать растерянность. — Но… — Нет, Енбок-а. Хватит. Ты человек, не бренд. Слова были резкими, но руки Минхо удивительно нежными. Он держал голову младшего, помогая пить. Прикладывал лед к пояснице, когда Феликс с трудом перекатывался на бок. Гладил по волосам, массируя кожу головы. — Ты снова злишься, — недовольно проворчал Феликс, когда боль чуть отступила. Минхо вздохнул и смахнул с бледного лица челку, отросшие корни которой уже были заметны, чтобы лучше его разглядеть. — Я боюсь. За тебя. Это сильнее злости. Феликс закрыл глаза. Его губы дрогнули. Он хотел сказать что-то — извиниться, успокоить или поблагодарить — но не успел. Его тело наконец сдалось, обессиленное жарой, болью и давлением. Он уснул, чувствуя, как пальцы Минхо мягко сжимают его ладонь. Минхо остался рядом. Он не спал. В ту ночь ему было все равно, кто и что подумает, когда наутро придет в номер. Минхо просто держал Феликса за руку — как якорь, как обещание: я не отпущу, даже если мир решит, что ты должен продолжать терпеть.