Ctrl+Z

Дождь начался внезапно. Сначала крупные, тяжёлые капли пятнали серый асфальт, потом хлестали по машинам тихой дробью, превращая тротуар в мутное зеркало. В нём отражался тусклый свет фонарей, фар машин, быстро летящих в неизвестном направлении. Ледяная вода затекала за воротник белой классической рубашки, которую он купил где-то на распродаже в универмаге год назад, а после скатывалась по спине, заставляя его непроизвольно хмуриться. Резкие порывы ветра плевались брызгами прямо ему в лицо, но Майк не ускорял шага. Он направлялся в свою крохотную квартиру, сдающуюся в аренду по неприличной для неё цене, совсем не соответствующую ни обоям, сползающим со стен, ни трещинам в потолке, ни грязному подъезду, в котором часто спали бездомные. Впрочем, он тоже мог бы и вовсе не платить деньги старой карге-арендодательнице и расположиться там же, на полу под чьими-то дверями. Условия не так уж и отличались. Нет, на самом деле район был вполне приличным, да и не сказать, что Майк зарабатывал мало — он мог позволить себе нечто большее, чем это, но не хотел. Не хотел суеты переезда, присутствия картонных коробок, пахнущих гнилой капустой, которые он в итоге бы и не распаковал, а в целом — выхода из тех мест, к которым он привык и знал наизусть. Казалось, если б он решился на перемены, то стал бы скучать по той же дряхлой бабульке с редкими седыми волосами, с точностью до часа каждый месяц тарабанящей своей жилистой рукой ему в квартиру — за квартплатой. По бездомным, без стеснения оскорблявшим его с утра в пьяном угаре. По маршруту, который отпечатался в памяти настолько крепко, будто его вырезали острым канцелярским ножом. По нему Майк сейчас и шёл — эту дорогу он знал безупречно, в отличии от остального города. За кварталом будто было пусто, да он и не хотел узнавать ничего нового об окрестностях. Хотя, порой любопытство тянуло его к мысли: что будет, если он свернёт, допустим, вон в тот тёмный переулок, к которому он сейчас приближался? И в голове сразу возникали картинки того, как ему либо всаживают нож в печень, либо он спотыкается и падает в чей-то подвал. Именно поэтому туда как-нибудь хотелось свернуть, а Майк всё откладывал, откладывал, каждый раз решаясь на это по-новому. Вот, сейчас! Его ботинок ступил в глубокую лужу и в обувь тотчас же стала затекать холодная вода, а носок неприятно прилип к коже. Не очень-то хотелось бежать от преступников в тёмном переулке с хлюпающей обувью. Хотелось, чтобы всё было как в книге. Или в фильме. Как в сюжетах, которые всё время лезли в голову и порой оказывались на бумажных отчётах или в документах на компьютере, будучи тщательно спрятанными между строк: «Сегодня Браун в полосатой рубашке. Напоминает оживший матрас. Когда он идёт по коридору, кажется, что это — оптическая иллюзия. Из-за этого рябит в глазах и тянет в сон. Наверно, он специально хочет быть похожим на матрас, чтобы усыплять коллег. Я разгадал тайну, почему он лучший сотрудник месяца.» «Терренс — идеальный кандидат для моего нового рассказа. «Человек-функция». Главный герой настолько растворился в рутине, что сам стал офисным аксессуаром — степлером. Но он не сообщил об этом начальству, ведь наконец-то стал полезен. Да и места, откуда говорить, у него больше и нет. » «Требуется детектив: убийство за столом 210. Жертва: скрепка, жестоко вывернутая в неестественное положение. Подозреваемый: я. Улики: следы давления на моих пальцах и наличие свободного времени. Убийца пытается исправить положение, выворачивая железку обратно, но калечит её ещё больше. Такое зверство вряд ли пустят в новости. Ну да ладно.» Эти язвительные пометки — всё, что осталось от него, некогда обращавшегося в издательство. Книгу не взяли, сказали, что бездарно, слишком нудно, затянуто, и её синопсис, рукописи, три копии текста на рабочем столе, полетели в пропасть. Ну, в корзину. В первых двух случаях — буквально, а в последнем он попросту нажал на правую кнопку мыши, выбрав «удалить». Впрочем, что-то менять было поздно. Не в работе, а в жизни в целом — ему было под сорок, но добился он ровным счётом ничего. Скорбя о недавно постиранных носках, теперь промокших до нитки, где-то с секунды три, Майк двинулся дальше. На перекрёстке шли последние секунды зелёного света, и совсем скоро человечек на пронзительно пищащем светофоре резко остановился и стал красным. А Майк — нет, как минимум потому, что не был хамелеоном. Но дело было в другом. Он не остановился. Не остановился перед оживлённой дорогой, сам не зная, почему. Шаг. Свет фар. Сигнал машины. Осознание, быстро заставляющее нечто холодное и мерзкое в желудке шевельнуться. Удар. Темнота. Смерть, как выяснилось, пахла хлоркой и антисептиком. Тьма отступила так же быстро, как и ударила в голову. Майк тотчас же зажмурился от белизны стен, мерцания флуоресцентных ламп с энтузиазмом новогодней гирлянды, через силу открывая глаза — он страдал астигматизмом, и яркий свет вызывал особенные мучения, невыносимую резь в глазах. Он лежал на медицинской каталке, небрежно оставленной прямо посреди коридора. Стены этого аномально длинного помещения тянулись в обе стороны, как в зеркале, а его бесконечные двери с бессмысленными номерами терялись в размытой перспективе, уходя всё дальше, дальше… От этого вмиг стало не по себе. Майк никогда не питал любви к коридорам, лифтам, впрочем, ко всем видам лиминальных пространств. Они несли в себе лишь один смысл — перемещение из точки А в точку Б. Ему всегда было неприятно оставаться с кем-то наедине в таких помещениях, ведь им зачастую приходилось двигаться в одном направлении. В коридоре — вперёд, норовя устроить гонку. В лифте — вверх, вжавшись в противоположные углы и сохраняя неловкое молчание. Но здесь… здесь не было никого. Полная тишина, за исключением того, что где-то капала вода, будто дождь всё ещё продолжался. Раз, два, три. Раз, два, три. Ровно, без задержек, с точностью метронома. Но этот звук перекрывался другим, жужжащим, словно насекомое у уха — гулом этих ламп, которых Майк уже по горло натерпелся в офисе. Он поднялся с места, и это далось ему легко. Слишком легко: он считал, что если его сбила бы машина, то он бы остался калекой на всю жизнь, подбирая за собой ноги. Да и остальные конечности, впрочем, тоже. Вместе с первым шагом он вновь почувствовал холод в ботинке, неприятно хлюпающем от любого соприкосновения с таким же белым полом, как и всё вокруг. И тут в голову ударило осознание, почти оглушая: его сбили! Первая мысль после этого была не о своём состоянии, а о том, смогла бы страховка покрыть лечение. Отсудил бы он побольше денег за такую халатность водителя?.. Но вместе с трезвостью к Майку вернулась и память. Память на детали — он ведь сам шагнул под колёса. И что, теперь бы… это посчитали попыткой самоубийства?! Нет! Да он бы никогда! Но маленькие самоубийства он совершал каждый день: не хотел вставать, но шёл на работу. Не хотел перепечатывать до жути скучные тексты, но выполнял задание. Вроде бы не хотел жить, но… Ну, вот. Почти признался. Однако… раз он желал, чтобы всё закончилось, то почему ничего не сделал? Было как-то страшно. Неудобно. Всегда для обдумывания этого не хватало решимости, и он снова откладывал идею в долгий ящик, прямиком к походу в переулок и вопросам вроде «какой способ убить себя самый безболезненный?». Он задумывался об этом так, из любопытства. Можно сказать, «для друга», а не для себя. Только вот друга почему-то не было, а идея, которую Майк бы с превеликой радостью ему высказал, была. Ему захотелось отыскать доктора, оставившего его тут, посреди коридора, объясниться за этот инцидент и высказать ему, что он здесь был не при чём! Раз он оказался жив, то и переживать было не о чем, правда? Ладно, пусть даже не доктор — любой незнакомец бы тоже подошёл, но… тут никого не было. Совсем. И это настораживало — он решился найти хоть кого-то. Ноги сами собой ступили вперёд, и Майк тотчас же двинулся на пару шагов, словно по инерции. Тело не ломило, как обычно: вечная боль в пояснице и шее удивительным образом испарилась. Он в жизни не посещал спорт-зала, делал одно отжимание и тотчас же падал наземь, словно тряпичная кукла, бежал и задыхался от привычки выкуривать по четыре сигареты в день, а теперь ощущал чрезмерную силу в каждом своём движении. Плоть будто перестала его обременять своим весом — неужели всего лишь-то надо было, чтобы по нему проехался автомобиль, перемолов все кости? Он оглянулся: вокруг всё так же ни души, одна белизна и мерзопакостный гул ламп. Майкл шагнул к первой попавшейся двери с номером «210», машинально протягивая ладонь к ручке, но она никак не среагировала на его касание — что, намертво застряла? Даже ничуть не прогнулась, но вдруг открылась сама собой — Майк проигнорировал странность. А за ней… всё тот же тошнотворно длинный коридор. Что-то внутри него на секунду облилось холодом и поджалось так, будто это нечто сплюснули каким-то механизмом. Почему не кабинет? Операционная? Да хоть шкафчики морга, но только не коридор. Его кадык чуть дёрнулся — он молча сглотнул, начиная идти вперёд вопреки нелогичности плана этого здания. У них в компании, похоже, работали люди с комплексами размеров. Звук капель никак не прекращался, но Майкл не мог понять, откуда текла вода: с потолка ли, из крана ли. Этот слабый шум доносился отовсюду и не угасал по мере того, как он шёл дальше. Раз, два, три. Раз, два, три — это раздражало. Стука своей, как правило, звонкой обуви он не слышал вовсе — лишь никак не прекращающееся хлюпанье мокрого ботинка. Майкл быстро подошёл к следующей двери, открывая её в тот же момент. Снова коридор. Нет… это не поддавалось никаким законам архитектуры, ну и, законам логики. Он что, бредил? Он отпрянул прочь от очередного выхода в коридор, пробуя иную дверь — за ней его ждала та же самая картина. Нет! Как, как это было возможно?! Сердце начало гудеть в груди, а позже стучать в висках. Стучать так, как никогда в жизни не получалось — даже в момент, когда его тело ударилось об чье-то авто и легло на капот. А может, неплохо отлетело ещё кому-нибудь под колёса. Майкл посмотрел бы на эту катастрофу со стороны, если бы это приключилось не с ним. Но сейчас было не до таких размышлений: где, чёрт побери, он находился?! Он вдруг сорвался с места, переходя из обычного шага на спешный, а вскоре и на бег. Майк раз за разом подлетал к новой двери, открывал её и видел прежний пустой коридор, всё ускоряясь и ускоряясь, постепенно теряя голову. С каждой «новой» находкой ему было всё более страшно и тошнотворно заглядывать внутрь, словно он увидел бы там то, чего не должен был видеть. Но стены бесконечных коридоров словно начинали сжиматься, как нечто живое, и заставляли его торопиться. Торопиться, а почему — он не знал. Его горло пересохло, запершило и вскоре вспыхнуло жаром, словно он пробежал два километра на скорость. С кем соревновался? Да с собственным страхом, внезапно поглотившим его целиком. Если глядеть с иной перспективы, Майкл стал выглядеть так, будто не искал, а убегал от кого-то страшного, зубастого, норовившего сожрать его с потрохами. Он задыхался, не в силах остановиться. Отворилась очередная дверь, и опять за ней оказалось то, что вгоняло его в ещё большее отчаяние. То, чего он ожидал всякий раз, но в то же время надеялся больше никогда не видеть. Сколько уже он сменил «комнат»? Тридцать? Семьдесят?.. И, по всей видимости, на семьдесят первой, Майк рухнул на колени, стоило ему только отворить дверь. Его паника достигла своего апогея, заставляя его сжать руки на промокшей рубашке до боли в пальцах. Он никак не мог отдышаться. Не потому, что пробежал невесть сколько метров, а по той простой причине, что сделать это ему не давали тысячи вопросов в голове: Майк не знал, почему коридоры не кончались. Не знал, почему здесь никого не было. Не знал, каким чёртом здесь оказался и почему вообще остался жив… А был ли… был ли он вовсе… жив? Одышка переросла в слёзы бессилия. Он согнулся пополам, а перед глазами всё начало расплываться, и единственное, что оставалось неизменным: белизна стен и нескончаемый гул ламп, от которого он резко закрыл уши ладонями, молясь Всевышнему о том, чтобы это наконец кончилось, пусть в Бога и не верил. Только бы кончилось. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Но ничего не менялось. Истерика его утихла через минут десять, если факт времени вообще ещё оставался для него актуальным. Майк оказался лежащим на этом белоснежном полу, словно убогий червяк — здесь за себя не было стыдно. Вообще, ему в последние дни и не было стыдно за свои «страдания», жалобы, досаждающие уже даже его врачам, которых он посещал регулярно. Нет, Майкл был полностью здоров, исключая астигматизм и пристрастие к курению — иногда ему попросту хотелось болеть чем-то страшным, неизлечимым, отчего все вокруг бы его стали жалеть. Он знал, что эта затея была не из лучших, да и желание это скрывал. Но, сам того не замечая, при походе к врачу он часто преувеличивал симптомы, а порой и вовсе разворачивал там целое представление — может, в цирке ему жилось бы лучше, чем в офисе? И, чтобы туда не ходить, Майк ну уж очень любил брать больничные, цеплялся за любую для них причину, будь то лёгкий насморк или важный матч по американскому футболу, который показывали в прямом эфире без возможности перемотки. А раньше он трудился на износ. Всегда делал больше, чем просили — а его в те времена, впрочем, никто не контролировал. Он работал даже не столько за деньги, сколько за идею. Но стоило ей оказаться отвергнутой, как жизнь покатилась по наклонной. И вот, теперь он был здесь. Лежал на полу неизвестной больницы, которая никак его не отпускала. Да уж, жалкое зрелище. Однако вечно Майк так лежать не мог как минимум потому, что боялся, что опять бы заклинило поясницу. А как максимум — потому, что впереди нечто мерцало. Мерцало ярким светом, но не гудело, как эти лампы. Он приподнялся на руках, преодолевая бессилие, и то, что он увидел там, посреди коридора, метрах в десяти от себя, поразило не меньше бесконечных коридоров: там стояла фигура. Фигура человека, в котором он не мог разобрать ни одной черты — лишь яркий свет, глядя на который становилось больно, будто от Солнца. Было понятно только одно: этот… «человек» носил белую рубашку, галстук, прямо как у Майка, точно такие же штаны, как у него… и обувь. Но сухую, не оставляющую после себя следов. В коридоре повисло молчание. Майк резко подскочил на месте, уставившись на светящуюся фигуру. — …Эй!!! — неожиданно для самого себя выкрикнул он, не успев прочистить перед этим горло. Майкл предпринял попытки встать, но делал это аккуратно, будто боялся спугнуть неизвестного. — Эй, говорю! Ты… кто?! Тишина. Этот «светлячок» так и не шевелился. Казалось, даже не дышал. Да и… как мог дышать кто-то, кто буквально светился?!.. Нет, всякое, конечно, могло случиться. Может, ему сделали неправильный рентген после аварии, и он получил слишком много облучения? Ладно, Майк не был настолько глуп, чтобы думать о таком всерьёз — это выступало в качестве успокоения. Хотя, кто знал. — Эй?.. — он наконец поднялся на ноги, отряхиваясь, будто на этом белоснежном полу могла быть какая-то грязь. Всё ещё откуда-то доносился звук капель. Раз, два, три. Шаги им в такт — раз, два, три, и он остановился, побаиваясь приближаться ещё больше. Майкл вновь умолк. Умолк, вглядываясь в этот силуэт, от которого болели глаза, словно ожидал чего-то. — Бег по кругу — твой фирменный стиль, — вдруг донеслось со стороны светящейся фигуры, и эти слова тотчас же отскочили от белых стен эхом, больно ударяя громкостью прямо Майку в уши. Голос неизвестного звучал непринуждённо, насмешливо и как-то до неприличности саркастично. Лицо Майкла поморщилось, как от неприятного запаха чего-то тухлого, и он в ту же секунду вдруг выпрямился, не на шутку перепугавшись того, что ему внезапно ответили. — Что?.. — его нервный голос, вырвавшийся из пересохшего горла, нелепо дрогнул. Сердце заколотило в груди так, что Майк стал слышать его пульсацию у себя в висках намного отчётливее, чем раньше. — Каждая дверь, как твой новый понедельник. Открываешь с надеждой на чудо, а получаешь всё то же. Может, проблема в том, что ты боишься перемен больше, чем смерти? Майк не понимал ничего. Ровным ничего из его заумных, заковыристых слов, ошарашенно глядя на светящуюся фигуру. Снова тишина. Только звук капель и гул ламп, отходящий на второй план. — Так и будешь молчать? Хотя, тебе в этом нет равных, — очередной язвительный комментарий заставил Майка слабо нахмуриться и сделать робкий шаг вперёд. — Да кто ты… такой!.. чтобы вот так вот… — Ого, не думал, что ты начнешь с угроз. Не проще завалить меня вопросами? Фигура говорящего никак не двигалась — он стоял всё так же, с заведёнными за спину руками. Майк тоже не шевелился, но по одной причине: все его движения сковали недоумение и страх, теперь перемешанные со стыдом и раздражением. Он никогда не умел отвечать хамам правильно. Да и быстро — тоже. Всякий раз, когда ему высказывали какую-то грубость, хоть обоснованную, хоть нет, Майк впадал в ступор. Единственное, что он мог проговорить в такие моменты — неловкие мычания или бесполезные угрозы, выглядящие по-детски, смешно. Но потом, убегая прочь от конфликта, он разворачивал такие тирады!.. Тирады «правильных» ответов, приходящих в голову с огромным опозданием, словно скорость интернета на офисном сервере накрылась медным тазом. Всякий раз он убеждал себя в том, что чужие замечания были ему безразличны, что он вышел из спора победителем, ведь выиграл в своей голове. И так жилось как-то спокойнее. Спокойнее, пока Майк вдруг не вспоминал какие-то нелепые подробности: цвет галстука обидчика, все паузы в словах. И потом становилось стыдно попросту потому, что он всё ещё держал это в голове. — …Где я?.. — Это не место. Это состояние — между ударом и падением. Между «почти» и «слишком поздно», Майк. — …Откуда ты знаешь моё имя?! — вдруг прикрикнул он, силясь показать, что был опасен, резко махнув руками в сторону и расставляя ноги шире. «Раздулся», как лупоглазый иглобрюх, пытаясь казаться больше, страшнее перед потенциальной угрозой. Колючки были, а вот вода — только в ботинке. — Я знаю о тебе всё. Даже то, во сколько ты сегодня чистил зубы. Только правда в том, что ты вовсе забыл их почистить. От такого признания вмиг сделалось не по себе: как этот… «человек» мог заявлять, что знал о нём всё, когда сам Майк не имел понятия, каким был его любимый цвет? — …Это невозможно! Ты врёшь! Кто ты?! — А ты самому себе — нет? То, кто я, не так важно. Скажем так — твой проводник, пока твой пульс производит хоть какие-то колебания. Важнее то, выкарабкаешься ли ты. «Выкарабкаешься»? Откуда ещё это ему… нужно было «выкарабкиваться»? Капли: Раз. Два. Три. И вдруг нечто промелькнуло в его голове. Нечто, похожее на мимолётное изображение самого себя, лежащего под капельницей, которое Майк поначалу проигнорировал. Но оно прицепилось к нему, появляясь перед глазами снова и снова, ослепляя, точно молния. Стало звучать всё отчётливее, громче, ужаснее, повергая его в мерзкий холодный пот. — Я… я что… умер?! — вдруг охнул в ужасе он, словно внутренний монолог, идущий в голове годы, годы, в одну секунду вырвался наружу. — Нет!.. Нет, нет, нет!!! Нет! Его голос надорвался, а ощущение сдавленности вновь заставило его согнуться пополам. Майку казалось, что его сердце медленно, мучительно разрывали на куски, доставляя ему невыносимые муки, из-за которых он опять схватился за свою грудную клетку. Боль от удара автомобиля будто настигла его только сейчас: она пробралась в руки, в ноги, в голову, выкручивая каждый сустав в неестественное положение, ломая каждую кость, сокрушая всю его плоть и душу — именно так всё это ощущалось. Он всё повторял это бесконечное «нет», крепко сжав себя в собственных руках. Майк не мог. Не мог умереть — это казалось чем-то далёким, невозможным по своей сути, ведь… ему было всего сорок лет. Сорок, не девяносто пять! И с ним не случалось ничего интереснее собственных снов. Ничего опасного, пусть отчасти он этого и искал. Майк не верил в то, что мог по-настоящему исчезнуть, истечь кровью, просто взять и неожиданно умереть, ведь всё вокруг него казалось всего лишь иллюзией, чем-то искусственным, мыльным, ненастоящим — проекцией, как в Матрице, если угодно такое сравнение. Майк жил в своей голове, а не в реальном мире. Он будто наблюдал картинку с перспективы своего «внутреннего режиссера» — это было тяжело объяснить, понять даже ему самому, но жизнь он видел словно сквозь иллюминатор, вакуумом отделяющий его «Я» от внешних событий толстым, неприступным слоем стекла. Может, именно поэтому у него ничего не складывалось ни в личной жизни, ни в карьере? Потому, что он наблюдал за людьми «со стороны», но никогда не участвовал в чём-то, считал свое появление в их жизни бессмысленным? Легче было поселиться в удобном мирке со своими сюжетами, условиями, следя за реальностью лишь в поиске вдохновения, новых идей, дополнений к уже существующим. Может, он не мог проникнуться настоящим из-за дефектов зрения, а то есть, из-за астигматизма, дарящим ему вечно размытую картинку? Какое оправдание он придумал бы следующим? Майк не ощущал, что был реальным. Но умирать, пожалуй, не хотел. Смерть привлекала его, диванного философа, только в качестве концепции. Он, вроде как, желал её не всерьёз, так, от скуки, и никогда не думал, что это могло случиться с ним взаправду. Но в каждой такой мысли была доля истины. Его жизнь тянулась настолько долго, медленно и безболезненно, что он и забыл, что был смертен. Забыл, что его ограничивала плоть, которая по ощущениям принадлежала и вовсе не ему. Майкл в порыве всепоглощающего ужаса ухватился за свою голову, начиная шататься из стороны в сторону на дрожащих ногах. Он всё повторял это приевшееся отрицание, сказанное уже невесть сколько раз. — Нет, Майк. Смерть — это когда кончаются варианты. А ты пока только в коме, и у тебя есть возможность вернуться: ты можешь заплакать и умереть убогим образом прямо здесь, на полу, или можешь выбрать вместо «ничего» «хоть что-то». «Хоть что-то» — неопределённость всегда пугала его. А наличие выбора — подавно. Майк не любил, не хотел выбирать, таким образом не обременяя себя лишней ответственностью. Но здесь… так не работало. — …Почему? Почему я, я же… почему?! — в панике путая слова, продолжал он, уже не понимая, о чём говорил так называемый «проводник». Наверно, стоило впредь его так и называть. — Потому, что ты умудрился прожить собственную жизнь, как черновик — с мыслью, что когда-нибудь перепишешь, — Проводник вдруг сделал шаг вперёд, не издавая и звука, второй, третий, оказываясь в расстоянии чуть больше метра от Майка. — Но!.. Но я же пытался! Я!.. — Каждый раз ты сдавался, а потом вовсе перестал даже пробовать, боясь потерпеть неудачу. И в этом нет смысла винить других. В том, что ты шагнул под машину, виноват не водитель. А только ты. Он, в отличие от тебя, хотя бы постарался затормозить. Хотелось заткнуть эту выскочку. Заткнуть, чтобы больше не возникал. Чтобы не давил на больное — оттого Майк не по своей воле пустил пару слезинок, чувствуя, как задыхался от нарастающей паники. Ему не нравилось, что Проводник говорил правду. — Почему ты не остановился, Майк? Ты не хотел жить? — он сделал навязчивый шаг вперёд, наклонился прямо к нему, как на допросе, а у Майкла будто отказали ноги. Он не мог отступить назад. — Нет! Ложь!!! — Ты боялся продолжать выбирать, верно? — Я не знаю… не знаю, ясно?! — вдруг сознался для самого себя же он, выкрикнув это так, что Проводник выпрямился, наблюдая за тем, как Майкла всего выворачивало от нахлынувших эмоций. Он пытался отдышаться. Отдышаться от внезапных для самого себя слёз, и со временем у него это стало получаться лучше. Прогресс, однозначно, был — его перестало скрючивать пополам, и Майк поднял свой взгляд на Проводника, слёзно вопрошая: — …Что мне теперь делать?.. — Либо проснуться, либо уснуть по-настоящему. Выбор за тобой, спящая красавица, — он вдруг развернулся и двинулся прямиком к ближайшей двери, открывая её. Там уже не виднелось больничного коридора — только яркий свет. Такой же, какой исходил от самого Проводника. — Идём. И Майк, словно лишившись контроля над собственным телом, проследовал за ним. У него не было сил сопротивляться. Впрочем, как всегда. Холодный пол больницы сменился скрипучим паркетом. Запах мела, гуаши и старой бумаги ударил в нос, заставляя проморгаться. Школьный класс. Настоящий, из детства: высокие окна, пластиковые стулья, одиночные парты с надписями и рисунками маркером, доска с полустёртыми словами «дата» и «классная работа». — Хранишь детские обиды? — Майк обернулся. Проводник теперь сидел за учительским столом, развалившись в кресле, вульгарно закинув ноги на стопки пустых листов. Его одежда, точно такая же, как у самого Майка, теперь странным образом напоминала школьную форму — тот же монохром, но галстук был повязан небрежно, как петля. — Иметь такой багаж травм из пятого класса в сорок лет — мощно. — А как я… — А вот так. Узнаешь ведь? — он указал рукой в сторону доски. — Твоя любимая пыточная. Дверь класса с треском распахнулась, и вошла она. Миссис Грейс. Волосы, собранные в тугой пучок. Очки в роговой оправе. Губы, накрашенные помадой цвета фуксии. Точнее, на том месте должны были быть губы. Сейчас — просто намалёванный ярким цветом овал, а вместо глаз, спрятанных за толстыми стёклами — две чёрные точки, словно поставленные в спешке. Так он её и запомнил — толстую, морщинистую, уродливую, как жабу, страшную для него, как сонный паралич. Она его невзлюбила с первой встречи, начала третировать вечными придирками к каждой его ошибке, выставляя их как нечто катастрофическое, вечно сравнивала, мешала его маленькие, нелогичные сочинения с грязью. Почему — даже Проводнику, наверно, было неизвестно. Майк невольно шатнулся от неё в сторону, чувствуя, как по его спине начал пробираться жуткий холодок. Он ощущал, как сжалось всё внутри даже сейчас, спустя десятилетия. Грейс прошла до центральной парты первого ряда и остановилась, как по команде. В руке она держала одну единственную вещь — тетрадь. Тетрадь, подписанную именем Майка. Ту самую, которую она когда-то отобрала у него и бросила в мусорную корзину. Всё потому, что листы были исписаны порывами его несвязных мыслей, оборванными кусочками сюжетов, зарисовками происходящего, язвительными заметками. Ну, одно уж точно оставалось на протяжении всей его жизни неизменным. И Миссис Грейс совсем это не нравилось. Не нравилась свобода, которой тогда у Майка было в избытке. А ещё, конечно, не нравились пара ласковых слов о её методах преподавания, которые она вырвала из тетради в тот же момент, как обнаружила, раскрасневшись от злости, как налитой помидор. Он хотел забрать у неё тетрадь — это единственное, что заставило Майка подойти ближе, оказавшись прямо перед Грейс. — Двести двадцать семь пунктуационных и орфографических ошибок, тридцать грамматических, пять речевых и четыре тысячи шестьсот тридцать две логических, — отчеканила она, будто машина. — …Что? Н-но там… даже слов столько нет, сколько ошибок! А если и есть, то не может же каждое быть… ошибкой! — Может. В этом куске абсурда нет ни капли логики! Это не достойно даже низшей оценки! — вдруг заверещала она, в точности повторяя свой мерзкий голос из прошлого. Грейс крепко сжала в своих руках его тетрадь, помяв её края, отчего Майку и самому стало больно, словно она хваталась не за бумагу, а за всего него, царапая своими ногтями такого же ядерного цвета, как и её губы. Тело скрутила тихая, тянущая боль — он не думал, что ощутил бы её вновь. — Это просто бездарность! За все сорок лет, которые я отдала школе, я не видела такого позора!!! Она кричала, и с каждым новым словом Майк сгибался от боли только больше. Грейс не переставала мять тетрадку, а ему словно ломали кости, но кричать он не мог. А если и мог, то делал это беззвучно, крепко зажмурив глаза. Фразы этой женщины не звучали по-настоящему, но били в самое сердце — Майкл не мог никуда от них деться, не мог заткнуть её, а Проводник всё бездействовал. Он так и сидел на том стуле, абсолютно никак не реагируя на немые мольбы о помощи. Грейс вдруг остановилась. Перестала мять тетрадь, и Майк, еле держась на ногах, припал к ближайшей парте. «Ломка» отпустила. Но стоило ему отдышаться, поднять свои глаза на неё, отошедшую ближе к мусорной корзине, как его всего вновь сковал страх: Грейс бросила тетрадь прямо туда. В урну. В маленькую бездну, во второй раз сжирающую все его детские мечты. Взрослые амбиции, мотивацию, которая могла бы остаться с ним, если бы не это. Тетрадь звонко шлёпнулась об металлическое дно мусорного ведра. Он снова всё потерял. Не предотвратил, хотя наверняка мог бы пересилить боль, вырвав измятые листы из рук этой бестии. Майк никогда не боролся. Не боролся даже сейчас, когда знал, что произойдёт дальше «по сюжету». Грейс теперь молчала. Совсем не шевелилась, словно её поставили на паузу. — Почему ты тогда не достал тетрадь? — вдруг возник Проводник, резко поднявшись на ноги. Попутно он снёс рукой стопку пустых листов, и они с шелестом распластались по полу. Почему? Майк думал, что если бы тогда поднял тетрадь, его бы посчитали странным. Страннее, чем когда-либо ранее. Ни в детстве, ни сейчас, он не вписывался в общество, не мог найти близких, крепких связей. А когда же с ним пытались завести дружбу, Майк замыкался в себе, не оставляя людям и шанса, ведь заранее считал, что это было бессмысленно. Легче было жить в комфортной зоне и никогда не выходить из неё — в мире фантазий. Но даже его он умудрился потерять: Майкл не отвечал. Всё глядел на эту тетрадь, ставшую мусором, в полной тишине. Скорбил, но совсем не так, как о промокших носках — по-настоящему. В ней было столько всего… Столько удивительного, забытого. Это было последней бумагой, на которой он ни капли не боялся писать. Бредни, но… писать. — А, ясно. Удобная позиция. Не поднял потому, что «уже было поздно». Не написал потому, что «сломали». Зачем ты врёшь себе, что «не смог»? Ты просто не хотел. Ты сдался. Всё, что ты делаешь — аванс для новых оправданий, — оборвал молчание Проводник, словно понял всё по одному только виду Майка. А может, и другим способом. — Так почему бы тебе не достать её сейчас? Он подошёл ближе, вставав на то же место, где ещё недавно находилась Грейс — прямо перед центральной партой, за углы которой до сих пор хватался Майк. — Хватит. У него снова начинали скрипеть зубы. Скрипеть, пряча понемногу вырисовывающийся на его лице оскал. Проводник злил до невозможности. Злил, ведь говорил правду. — Подними. Он приказывал ему, словно псу. И оттого злость бурлила только больше, и Майк вот-вот бы вскипел. А Проводник, казалось, только и наслаждался. — Замолчи… — Подними и хотя бы порви. Но тебе и это «слишком сложно». — Заткнись! — и он вскипел, громко ударив руками по столу, что ладони аж загорелись. Страх перед неизвестным происхождением Проводника будто сдуло ветром. — Ну, давай. Ударь меня. Или тебе слабо? — Майк не видел, но чувствовал даже сквозь сплошной свет, как лицо напротив расплывалось в ухмылке. — Стыдно? И вдруг он со всей силы кинулся вперёд, не размышляя более ни секунды. Его руки впились в воротник рубашки Проводника, и между ними по полу проскрипела парта — единственная физическая преграда, сдерживающая Майкла. — Давай! Ненавидь меня! Ненавидь весь мир! — Проводник только продолжал провоцировать его своими словами, подливая масла в огонь, разгорающийся внутри. Майк оскалился так, как не скалился ещё никогда. Сжал свои руки на его воротнике так, что заныли пальцы. Здесь бы ему никто не помешал выместить весь подавленный гнев, который хранился глубоко в его душе. Он замахнулся на Проводника рукой, потеряв перед ним любой страх словно по щелчку, но вдруг потерял точки опоры и полетел вперёд — сквозь этот свет. Осознание того, что он творил, враз ударило в голову, будто именно его огрели кулаком. Словно он сам себя ударил — стало саднить щёку. Шатко выпрямившись, Майк обернулся назад — Проводник стоял рядом, как ни в чём ни бывало. Что произошло? То же, что с дверной ручкой в больнице? — Что, полегчало? Ощущение собственного бессилия заставило его медленно попятиться к двери в школьный коридор. В его глазах больше не было ни ярости, ни боли — простой страх. Страх и горечь очередного проигрыша. Майкл в прямом смысле слова вылетел из кабинета, убегая прочь. Он не знал, зачем. Слабое эхо стуков и хлюпанья его ботинков отскакивало от стен, а сам он через некоторое время стал тяжело дышать. Скорость сокращалась, а ноги переставали слушаться. Вот и побегал «в тёмных переулках». В конце концов Майк остановился, согнулся пополам и оперся руками об собственные ноги, пытаясь перевести дух. Прождав с секунд пять, он резко обернулся назад — Проводник за ним не шёл, чтобы отомстить. Да и сам коридор… казался слишком обычным. Слишком обычным после того, больничного. Солнце висело низко, заливая всё янтарным светом — тем самым, что бывает только под конец учебного года. В его лучах, ложащихся золотыми прямоугольниками на стены, мерно плавали пылинки. Где-то продолжала капать вода, но уже не действовала на нервы. Наоборот — её тихий стук был приятен слуху. И этот коридор, судя по виду из окон, не был бесконечным. Он был ровно таким, каким его помнил Майк. Его переполняло чувство несправедливости: ему задавали слишком много неудобных вопросов. Слишком! А он вообще… не любил вопросы в целом. Но вскоре вся остаточная взбудораженность спала на нет, и он решил двинуться дальше. Слева показалась доска с фотографиями. Он, сам не зная отчего, приблизился к ней: солнце выбелило почти все лица до неузнаваемости, но Майк помнил — вот здесь, в углу, должен был быть его класс. И он там вправду был, а сам Майкл на фото ещё молодой, стоял чуть поодаль от остальных с едва заметной улыбкой. Ему больше не нравилось фотографироваться, однако в тот день было плевать. Плевать на то, что вспышка сделала бы его самым настоящим вампиром: с красными зрачками, бледной кожей, впалыми скулами и тёмными кругами под глазами от переизбытка кофеина и нехватка здорового сна. Майклу враз перехотелось задерживаться тут: он отпрянул прочь от стены, проходя до двери из школы. Во двор. Ветра совсем не было — только тот же послеполуденный свет, который бывал лишь во снах или в воспоминаниях из глубокого детства. Звук капель прекратился, сменяясь на абсолютную тишину. Не тревожил даже шелест зелёной листвы деревьев, растущих на клочковатом участке травы, где местами земля была утоптана — поколения детей проложили на ней дорожки для игр, правила которых никто особо и не помнил. А дальше — поржавевший сетчатый забор. Именно там, под одним из этих деревьев, находилась его скамейка. Та самая, с выцарапанными инициалами, палочками, улыбками. Майк сел. Выдохнул, наблюдая за статичностью двора. Всё здесь напоминало объёмную фотографию, застывший во времени момент, но никак не что-то живое. От нечего делать он посчитал окна школы, выходящие во двор: раз, два, десять. Почему-то такие бессмысленные, монотонные действия успокаивали его. Когда при работе мысли совсем не шли, он имел привычку считать нелепые вещи: кашель коллег, то, сколько Браун ходил в уборную… Ну, ему ещё нравилось вот что: водить ручкой бессвязные линии на бумаге до тех пор, пока она бы не пропиталась чернилами насквозь. Так же случалось и при телефонных звонках, отвлекающих от заполнения бесчисленных таблиц и форм. Но рвались листы от давления капиллярной ручки больше всего тогда, когда Майк открывал пустой документ на своём рабочем столе с названием «odt.черновик1». Такой же пустой, как всё вокруг него. И он сам. Сама концепция белого листа всегда казалась ему страшной. Впрочем, Майк каждый раз находил причины, чтобы не начинать этот «ужас». Да и чтобы не продолжать, соответственно, тоже. Именно так можно было охарактеризовать всю его жизнь. — Гнев лучше, чем отчаяние, — Майк подскочил на месте, стоило ему услышать знакомый голос. Он в испуге метнул свой взгляд на источник звука, отползая на противоположный край скамейки. Проводник, сунув руки в карманы брюк, смотрел куда-то вдаль. Отсутствие его внимания только радовало Майкла. Но он, решая не показывать свою уязвимость, сделал серьёзный вид. — Помолчи. — Почему? Ты же знаешь, что я прав. Ярость хотя бы заставляет тебя шевелиться, чувствовать себя живым, а отчаяние — гнить. — …Ты издеваешься? «Живым»? Да я уже умер! — неярко всплеснув руками, Майк взглянул на землю, начиная ерзать по ней ботинком. Хотелось бы сделать подкоп и спрятаться, но он не мог. — Пока нет. Но ты сдался. — Неправда. — А, да? — Проводник повернул на него свою голову, заставляя живот неприятно скрутиться. — Тогда почему ты здесь? Если бы Майк знал. Может, у него отбило чувство самосохранения. Может, задумался. Но скорее всего — он устал. Устал пялиться в монитор и нажимать кнопки. Устал день изо дня идти по одному маршруту. Устал стоять семьдесят две секунды на светофоре оживлённого перекрёстка. Возвращаясь, устал смотреть на разрастающиеся трещины в потолке. Устал от всего, но не намеревался ничего менять, ведь больше всего на свете боялся провала. Ничего не делать — лучшая стратегия. Но проигрыш куда лучше, чем ничего, так же, как ярость в стократ лучше отчаяния. — Осточертело всё. Но я не хотел. — Ты даже не «не хотел», ты ждал. — Чего? — Майк нервно сглотнул, и ком в горле медленно покатился вниз по трахее. — Чтобы кто-то решил за тебя. Однажды ты попробовал сделать выбор, но обжегся. С тех пор ты ждал, когда начальник тебя уволит и не увольнялся сам. Ждал, когда проснёшься, не видя трещин на стенах, не в этом месте. Когда утренний кофе станет не таким разбавленным. Когда в один прекрасный день ты перестанешь чувствовать эту тяжесть всех не сделанных тобой выборов на своих плечах. Проводник сделал шаг, другой, оказываясь прямо перед Майклом. — Ты даже не захотел брать ответственность за собственную смерть. Ты не повесился, не наглотался таблеток — даже твоё последнее решение приняли за тебя, а ты просто устал… ждать. Ждать, когда всё это кончится. «Устал уставать», если точнее. И это сводило тебя с ума. Он горько усмехнулся, и от этого Майклу стало больно. Больнее, чем от всех его слов. — Но знаешь, что здесь самое смешное? Даже сейчас, когда у тебя есть выбор, ты ждёшь, чтобы я решил всё за тебя. Спасибо тебе хоть на том, что попытался меня заткнуть. Это уже «что-то». Майку было нечего сказать. Он даже не поднял на Проводника глаз, так и продолжая раскапывать кончиком ботинка землю. Каждое слово — правда. К нему словно залезли в голову, пересчитали все несвязные мысли и расставили по полочкам. Преобразовали их в речь, которую он сам никогда бы не смог ни до кого донести. Даже до себя. Но теперь он хотя бы признался в том, что всё это — истина. Майкл прикрыл глаза, зарываясь пальцами в собственные короткие волосы, опять, словно по привычке, пытаясь исчезнуть. Но здесь у него этого бы не вышло. Да и уже… как-то не хотелось. Когда Майкл открыл глаза, в нос ударил запах типографской краски и дорогого кофе. Издательство. Кабинет был маленьким, но удивительно живым после стерильных больничных коридоров и пустого школьного двора. Полки, заставленные книгами, разноцветные стикеры с пометками на окне десятого этажа, даже крошечный кактус у монитора — всё здесь дышало чужой, но такой желанной жизнью. — Мистер Клинтон? К нему даже начальник не обращался по фамилии. За дубовым столом сидел мужчина лет пятидесяти в очках с толстыми линзами, из-за которых его глаза-точки казались огромными кляксами. Перед ним лежала папка с глянцевой обложкой — на ней было наклеено распечатанное название книги, которую Майк когда-то пытался опубликовать. — Мы прочли Вашу рукопись, — мужчина аккуратно положил свою ладонь на бумаги. Майкл напрягся. Он знал, что будет дальше. Сейчас этот очкарик сказал бы про «незрелость стиля», «отсутствие коммерческого потенциала», может быть даже — о, это было бы больнее всего, — из жалости сказал бы попробовать ещё раз, или «интересная находка, но…» — Она пуста. Майк не понял сразу, вытягиваясь в шее. — Простите? Мужчина открыл папку, и чистые листы зашелестели под его пальцами. Ни единой буквы. Ни одной пометки. Только номера страниц: «83», «84», «85»… Майк медленно поднялся, чтобы удостовериться во всём лично, но стоило ему переместить взгляд на стену, как он заметил знакомую обложку в скромной рамочке. Та самая тетрадь. Та, что недавно опять оказалась в мусорке. И подпись: «Бестселлер года». Где-то за стеной зазвенел принтер. Телефон на столе замигал красным — «жизнь» вокруг шла своим чередом, и ей было всё равно на его маленькую трагедию. Но всё вдруг замерло: огонёк телефона застыл на полувспышке, пыль зависла в воздухе, а сам мужчина в очках перестал двигаться. Настала гробовая тишина. Опять будто картинку поставили на паузу. — Вот твоё творение: ноль ошибок, ноль смысла, — опять его голос, но Майк не дрогнул. Проводник прошёл мимо него к столу, легко задевая его плечом. Он настойчиво хлопнул по рукописи, почти впечатывая её в поверхность стола. — Ни одного лишнего слова, ни одного глупого сравнения. Идеально чистые страницы. Майкл лишь слегка нахмурился, наблюдая за этими листами, на которых должен был быть его текст. Его мысли, которые он хранил так долго, так тщательно редактировал, полировал. В эту книгу… Майк вложил столько сил. А оказалось, что там ничего не было. Ничего. И он знал, почему. Знал, но не признавался в этом даже себе. На самом деле Майк никогда не заходил в этот кабинет. Он никогда не сидел в этом кресле, никогда не видел ни кактуса у монитора, ни заметок на окне. Он подготовил синопсис, вылизал до кристальной чистоты черновики, пришёл в издательство, поднялся по лестнице и просто встал у двери. Майк заранее знал, что ему бы отказали. Заранее думал, что потерпел бы крах, и эти мысли настолько поглотили его, что он, не выдержав, попросту развернулся и ушёл. А как только заявился домой, то стёр файл с книгой на компьютере, а рукопись засунул на шкаф — туда же, где хранились все ненужные вещи. Майкл убедил себя, что был здесь. Убедил, чтобы чувствовать себя менее ущербным, чем было на самом деле. Простроил в своей голове каждый исход, каждую деталь, каждую фразу, даже внешний вид кабинета и этого очкарика. И всё потому, что ему было ужасно стыдно — Майк даже не попробовал. Не попытался. — Ты наконец достиг совершенства, Майк. Достиг того, чего желал: написал книгу, которую невозможно раскритиковать. Которую невозможно назвать плохой. Которую невозможно прочесть. Проводник подошёл к стене, снял с неё рамку и вытащил оттуда тетрадь, раскрывая её на случайной странице: «Я видел чудо. Папа говорит, что чудес не бывает, но это не так. Вчера, когда я шёл домой, я заметил, что среди асфальта рос один-единственный одуванчик. Он был кривой, в дорожной пыли. Я хотел его сорвать, но передумал: пусть живёт. Я три дня ходил мимо него. Проверял, не засох ли, не затоптали ли. И он просто рос. Не для меня, не для красоты. Потому что мог. » Проводник умолк, бережно закрывая тетрадь и приглаживая её измученную обложку. — Смешно? Да. Неуклюже? Ещё как. Но… — он аккуратно положил её на стол, — здесь была попытка. Здесь была жизнь. Ты написал это в пятом классе. Сам. Без воды, без метафор… так, как было на самом деле. Майк, горько поджав губы, потянулся к тетради. Где-то за окном капнула вода, словно время начинало шевелиться. — Ты можешь ошибаться, Майк. Ты можешь быть посредственным. Тебе не нужно быть гениальным, чтобы достичь чего-то. Ты можешь написать что-то невероятно ужасное, и тебя за это не убьют, — Проводник шагнул ближе. — Но ты не можешь ждать вечно. Так что: ты закончил? Или боишься начать? Его слова раздались эхом, а после растворились в воздухе, как дым. Майк взял в свои руки тетрадь, и она почему-то показалась невыносимо тяжёлой, тёплой, начала греть его ладони. Пол поплыл под ногами, стены стали растекаться акварелью, жадной до воды, книги на полках закачались, и всё стало сливаться в одну единственную картину, пронизанную тусклым светом. И он чувствовал, как его затягивало в эту спираль, прижимая спасительную тетрадку всё крепче к своей груди. — Пора выбирать, Майк. Тёплые оттенки кабинета издательства сменились на холодные: стены — выцветшая бирюза, как небо перед грозой, потолок — матово-серый, низкий, давящий, а пол всё тот же — цвета мокрого асфальта, с тёмными пятнами в углах, где его совсем не тревожили. И снова гудящие флуоресцентные лампы, пробирающиеся своим звуком прямо в уши. Их слабый треск вызывал неприятное ощущение одиночества, словно Майк опять остался в офисе дольше всех, почти до полуночи. Он глубоко вдохнул. Воздух здесь оказался горьким, спёртым, будто помещение стояло без проветривания уже несколько недель, а то и месяцев — Майк успел отвыкнуть от этого, впервые ощущая всё так ярко. Оглянувшись, он не нашёл ни Проводника, ни кого-то ещё, но остался спокоен — тревога почему-то отпустила его. Отпустила именно здесь, в самом ненавистном месте в его жизни. Майк ощупал рукой тетрадь, ощущая пальцами её шороховатую, измятую поверхность, отчего слабо удивился — впервые за несколько лет, смешавшихся в один бесконечный день, он почувствовал что-то настолько чётко. Всё казалось куда ярче, острее, насыщеннее, чем в его сером настоящем. Неужели он раньше не замечал таких простых вещей, как запахи, звуки и текстуры предметов? Он обернулся назад — за высоким окном не было видно ни домов, ни света, ни дорог, только… бесформенные пятна, будто стекло залепили матовой плёнкой. И в голову пришло воспоминание: когда все разошлись по домам, Майк всё стоял здесь, наблюдая за тем, как в городе зажигались огни. Огни чьих-то квартир, где людей ждали, любили… В тот момент Майкл понял, что мог уйти. Мог попросту взять и покинуть это место, никогда сюда не возвращаться, но его мысли в тот момент перебил телефонный звонок. Он не знал, зачем сейчас это вспомнил — всё случилось само собой. Майк отвернулся, сделал шаг, другой, и мягкий ковролин слабо прогнулся под его ногами, словно уступая дорогу. Ботинок же перестал хлюпать, оставлять за собой мокрые следы. Майк медленно продвигался вперёд, между кабинок своих коллег, ненавязчиво заглядывая в каждую из них. Вспоминались монотонные дни, похожие один на другой, только вот теперь… он будто наблюдал всё со стороны. В пустом офисе воображение рисовало привычные фигуры работников, передвигающихся с одного места на другое в полном сумбуре, их пересечения, разговоры, в которых Майк никогда не участвовал. Даже на корпоративы он ходил не ради компании, а исключительно для того, чтобы «отметиться» как присутствующий. Не хотелось портить отношения с начальником. Майкл как раз проходил мимо его кабинета, и в стеклянном обрамлении отражался собственный силуэт — размытый, почти неразличимый. А ведь начальник хотел дать ему повышение, перевести на этаж выше, увеличить зарплату. Но Майк отказался. Отказался попросту потому, что перемены были ему неудобны. Перед глазами столы сменялись один за другим, перегородка за перегородкой: «208», «209»… Следующей кабинки почему-то не было на привычном месте. Только стена, и в ней — отдельная комната, где царил абсолютный, всепоглощающий мрак. «210». Его кабинка, спрятанная во мраке, очертания которой были видны лишь благодаря больному свету монитора. Майкл остановился прямо перед проходом, перебирая одним пальцем колющиеся страницы тетради. Здесь. Именно за этим столом, за этим местом он просидел целые десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Он считал их когда-то, считал в начале, веря, что всё это временно, убеждая себя, что «завтра всё изменится». Но «завтра» так и не наступало, а он всё ждал. Ждал знака. Ждал подходящего момента. Ждал, когда жизнь бы наладилась сама собой. А она проходила мимо: В людях, которых он игнорировал, утонув в своём деле. В случайной улыбке девушки из бухгалтерии, которая перевернула бы всё, если бы Майк успел заговорить с ней до того, как она уволилась. В его книге, которую он так и не показал издательству. В холодных каплях дождя, скатывающихся за воротник рубашки. В хлюпающем ботинке. В секундах светофора. И даже в его последнем шаге была жизнь. Как же так? Майкл так боялся ошибиться, что совершил главную ошибку — не попробовал вовсе. Не рискнул. Не упал, набираясь опыта — не этим ли вечным циклом падений и подъёмов являлась вся людская жизнь? Защемило в груди. Стало до невыносимости больно за себя — он уже давно не испытывал к себе жалости или сожаления, но сейчас… захотелось попросту отмотать время вспять, пережить эти десять лет заново, делая только правильные выборы. Захотелось… всё вернуть. Но это было невозможно — Майк запутался так, что загнал себя под чьи-то колёса. Он знал, что ничего бы теперь не стало так, как прежде: годы к нему бы не вернулись, упущенная молодость не пришла бы вновь, ласково постучав в дверь. В горле встал ком. Горячий, колючий, который он не мог ни проглотить, не выплюнуть. Майк горько стиснул зубы, прижал тетрадь к себе крепче, чувствуя, как что-то внутри его груди начинало клокотать. Трепыхаться, словно до сих пор было живым. Казалось бы, всё было кончено. Но Майкл понял только сейчас. Понял страшную и прекрасную правду, стоя лицом к лицу со смертью: Поздно — не значит никогда. Да, потраченные годы было не вернуть, молодость не повторить. Однако этот момент — болезненный, яркий, горький, огненный миг осознания — он и есть тот самый дар, тот самый шанс, который ему вручают в руки. Не на блюде, нет. Осколком вознают в самое сердце, чтобы заставить его чувствовать себя живым. Таким, как никогда. Тетрадь в его руках показалась не тяжёлой, а наполненной. Наполненной не прошлым — будущим. Одна строчка, написанная сейчас, была бы куда честнее, чем все неосуществлённые мечты минувших лет. И когда Майкл поднял голову, тёмная комната впереди перестала казаться тупиком. А в конце — не конец. Начало. Он медленно шагнул навстречу темноте — тусклый свет офисного пространства стал увядать, заменяясь мерцающим экраном монитора. Там не было ничего. Лишь белый лист и курсор, пульсирующий в размеренном ритме. Майк бережно положил тетрадь на стол и опустил пальцы на клавиатуру. Пластик оказался на удивление тёплым, почти живым под его руками, словно машина ждала именно этого момента. Его дыхание стало глубже, а в груди что-то ёкнуло — не боль. Скорее освобождение, сопровождающееся звуком разбитого стекла. Разбитой преграды. Нужные клавиши нашлись сами. На экране, буква за буквой, появлялись слова. Не гениальные. Не идеальные. Просто искренние, впервые за долгое время: «Я ещё не закончил». Майк поставил точку. Свет монитора ослепил его, заполняя всё пространство вокруг: Запах антисептика. Белый потолок. Тихий писк машины, считающей его редкий пульс. А за окном всё дождь.