Мы бесились и сломали качельку

1 На то, чтобы смириться с новой реальностью, времени уходит совсем немного. Серьезно, Серёжа думал, что с нынешними технологиями и с его-то профессией не поверит примерно никогда – все можно подстроить, все можно отыграть, везде можно засунуть скрытые камеры, чтоб подурить человеку голову, а потом слить запись в сеть и ржать: посмотрите, мол, на идиота, во в роль вжился! Однако на деле все происходит стремительно. Едва он успевает вякнуть: «Константин Юрьевич, вы чего?» и «Саш, что ты делаешь?», как ему в рот пихают пару таблеток – безо всякого пиетета и дежурных комментариев Артема о мягких языках и глубоких глотках, он на автомате и растерянности сглатывает, и внезапно оказывается, что это вовсе не цветные конфетки. Последствиями накрывает отвратнейшими: мышцы мучительно скручивает, голову застилает липкий туман, глотку сушит так, как при первосортном похмелье не бывает, а конечности превращаются в бесполезную переваренную лапшу. Позже, когда чуток отпускает, выясняется, что и решетка не открывается, и исписанная углем стена не проваливается, если её хорошенько пнуть, и усталое равнодушие на лицах санитаров, когда пытаешься втолковать им, что ты вовсе не Сергей Разумовский и в лечении не нуждаешься, отнюдь не поддельное. Неизвестно каким образом, но он очутился во вселенной «Игры», в закрытой психушке, превращенной в чудовищный виварий. Нет именитого актера Хабенского – есть двинутый доктор Рубинштейн, нет Саши Черкасовой – есть безжалостная медсестра Софочка, но самое главное: нет Сергея Разумовского – есть Серёжа Горошко, которому происходящее очень, очень не нравится. *** В зеркале отражается Горошко. Дима моргает, сомневается, проснулся ли, на всякий пожарный быстренько щупает голову и лицо. Нет, все в порядке: под пальцами ничего чужого и странного, не длинные пряди и гладкая кожа, а ставшая за пару месяцев привычной короткая щетина что на голове, что на подбородке и щеках. Но в зеркале отражается Серёжа Горошко. Причем не абы как, а в демоническом образе из крайнего фильма про Грома – длинные рыжие патлы, серая кожа, украшенный кулоном-черепом тяжелый воротник из перьев, развернутые крылья, уходящие за пределы рамы. Дима нерешительно машет рукой, чешет макушку, трогает нос. Отражение его действия не повторяет. И вдруг – исчезает. В зазеркалье снова он сам, как и положено, смотрит бешеными глазами и держится за кончик носа. Охренеть. Вроде ничего подозрительного не пил и не ел, сутками без перерыва на площадке не ишачил, выспался вон даже. Что за глюки? Дима плескает в лицо пару горстей холодной воды, разворачивается и – лишь непомерным усилием воли сдерживает позорный вопль, упершись взглядом в яростные желтые глаза. Он отшатывается, врезавшись поясницей в раковину. Ванная комната просторная, поэтому между ним и – господи, язык не поворачивается называть… это… Сережей, хотя кем еще оно может быть? – остается некоторое расстояние. А он, блин, здоровенный. То есть факт, что Серёжа несколько крупнее, не в новинку, просто в данной конкретной ситуации это воспринимается ощутимо по-другому. Большим добрым щеночком его, может, по жизни и не назовешь, но он бешеный, а не агрессивный. За все время знакомства от него ни разу не исходила серьезная угроза. – Привет, Серёг, – Диме стремно до холодка в животе, и он чувствует себя ужасно глупо, но не знает, как иначе при таком раскладе держаться. – Как ты сюда попал? По какому поводу вырядился? Досняли ведь все давным-давно. Серёжа, продолжая сверлить его немигающими желтыми глазами, быстро склоняет голову к прикрытому перьями плечу. По-птичьи. Дима катастрофически перепутал съемочные площадки, но упрямо прет по неправильному сценарию, хотя реплики звучат фальшиво даже для него самого. – Выпил, что ли, с утречка пораньше? Давай я тебе чаю заварю и на диване постелю – проспишься. Ага, на Серёжу ведь всегда так алкашка действует: он отращивает черные перья, перекрашивает волосы и глаза и шастает в зеркалах. Подумаешь, пустяки, дело-то житейское. Как же здорово, что Дима на прошлой неделе отправил Лизу и детей на моря отдыхать перед грядущим первым в жизни Иваши учебным годом. Как же повезло! Страшно подумать, что бы… – Ты не Олег, – хрипло каркает Серёжа, сверкнув чересчур длинными и острыми клыками. – Кто ты? Ну конечно, это не Серёжа. Как он мог обознаться? 2 Свободного времени в психбольнице хоть жопой жуй. Серёжа отсыпается за все ночные смены, Серёжа читает-перечитывает сопливые надписи на стене и добавляет пару куплетов из текстов «Chili Cheese» – просто из хулиганских побуждений, Серёжа с нетерпением ждет, когда же за ним придет Олег Волков, потому что у здорового (условно) человека в психушке есть все шансы поехать кукушечкой по-настоящему. Вдобавок ко всем страданиям его зверски ломает без никотина – страшно, до тревожки и трясущихся рук, хочется курить, но с этим ничего не поделаешь: на просьбы стрельнуть сигаретку на него смотрят, как на… кхем… сумасшедшего. Ну да. Разумовский не курит. Пиздец. Одно хорошо: по понятным причинам физические симптомы обходят стороной. В часы, когда от ничегонеделания и отголосков абстинентного синдрома накрывает бессонницей, Серёжа планирует, что будет делать дальше. Птицы, судя по всему, здесь нет. Впереди по большей части неизвестность, но одно известно наверняка: плыть по течению, читай, по сценарию, он не собирается, всем отлично известно, чем этот сценарий закончится. И пусть Серёжа уверен, что Разумовского когда-нибудь воскресят, терпеть побои и захлебываться кровью он желанием не горит. Это тебе не кулаки, останавливающиеся в сантиметре от лица, пара часов в кресле у гримера и миска красной жижи, выплеснутая на грудь и живот. Тут все будет на полную катушку. Серёжа вздрагивает, нервно поглаживает скулу и переносицу. По почти окончательно заброшенной, но вернувшейся из-за колес привычке тянет в рот пальцы. Лупит себя по руке. Нетушки. Сценарий был дурацкий. Раз уж извращенная прихоть судьбы забросила его сюда, он воспользуется случаем и сделает все по-своему. Быстрее бы Олег явился, где его носит? * Олега носит вверху. По крайней мере появляется он откуда-то оттуда. Люк в потолке. Точно. Бесконечные шутейки про дождик и картонку. Серёжа, как назло, близок к отключке – мозги словно миксером взбили. Он ощущает осторожные прикосновения к лицу, чужие пальцы сжимают щеки, оттягивают веки. Ощущения знакомы: все это когда-то делал Дима, но кожа грубее и жестче, пальцы очень твердые и воняют не то гарью, не то химией. Димины пальцы тогда пахли гримом и съеденным перед съемками шоколадом. Еще бы, Дима не пробегал без малого десять лет с автоматом, да и сборка СВУ среди его хобби не значится. Загрубевшие шершавые пальцы бережно распрямляют его скрюченную спазмом ладонь. – Дружище, что они с тобой делают? Серёжа с усилием вглядывается сквозь ресницы. Видит перед собой Диму, обросшего, загорелого и обряженного в довольно неуместный камуфляж Диму, который на деле и не Дима вовсе. – Пожалуйста, Олег, – хрипит он, – вытащи меня отсюда. Прямо сейчас. Олег Волков, преданная псина, послушно суетится с ремнями и тросом. Серёжа с облегчением закрывает глаза. Итак, игра началась. *** Они перемещаются на кухню, потому что в любой непонятной ситуации положено пить чай. Спрятав крылья, Птица шлепает босыми ногами по плитке, озирается, выглядывает в окно. – Мы в Москве? Очень интересно, как он догадался. Не то чтобы из окна виднелись небоскребы Москвы-Сити или Красная площадь – за стеклом самый обычный двор и самые обычные многоэтажки, каких полно в спальном районе любого более или менее крупного города. – Машина с рекламой ЦСКА поехала, – поясняет Птица, считав озадаченное молчание. Наверное, автомобиль с рекламой ЦСКА найдется в любом городе, но тут не поспоришь. Вслух подтвердив его догадку, Дима разливает чай и вытаскивает из холодильника рулетик со сгущенкой. В фильмах Сергей Разумовский, судя по автоматам в офисе, сладости весьма уважал. Птица без приглашения садится за стол, но на чай и рулет смотрит равнодушно. Хм. Он не то глюк, не то вовсе демон, он вообще ест? – Эм, – Дима стратегически устраивается на другом конце комнаты, привалившись задницей к стойке, – Серёжа Разумовский выйдет? Если ты чаю не хочешь, пусть он попьет. Попытка слабенькая, глупо надеяться, что Птица, оказавшись неизвестно как неизвестно где, просто возьмет и свалит. Но честно, Дима куда с большим удовольствием пообщался бы с нервическим миллиардером, чем с непонятной хтонью, которая даже в фильмах… ну… собственно, непонятная хтонь и есть. Птица ковыряет когтем кусочек рулета, придирчиво обнюхивает крем, жмет плечами и – исчезает. Две секунды. Целых две секунды Дима позволяет себе думать, что жестко не выспался. Перетрудился. Или нет, куда проще: бывают же сны во сне. На самом деле он не просыпался и сейчас не стоит на кухне с чашкой, как дебил, перед накрытым на второго человека столом, а продолжает давить подушку в спальне, и визит киношного демонического глюка ему просто снится. Краем глаза он ловит движение, поворачивается к шкафчикам и едва не роняет чашку себе на ноги. В стекле отражается Птица, лыбится клыкастой пастью и показывает знак победы, а потом тычет пальцем Диме за спину. В это мгновение раздается звонок в дверь. Кого нелегкая принесла, когда и так форменное чертобесие творится? Дима бросает встревоженный взгляд на шкафчик – Птица по ту сторону одними губами произносит: «Открывай». На пороге стоит Серёжа. Серёжа Горошко собственной персоной, без всяких спецэффектов. – Я вместе с соседом в п-подъезд вошел. – Это ты? – недоверчиво уточняет Дима. Это он. Только заикается почему-то. Дима сейчас за компанию заикаться начнет. Неужели все вернулось на круги своя самостоятельно? Объяснить внезапное явление Серёжи все еще затруднительно, но… Серёжа смотрит на него отчаянными глазами. Одежда, гнездо на голове, черты лица – его. Мимика, взгляд и осанка знакомы только по съемочной площадке. – Олег! Он срывается с места, врезается в Диму, как вышедший из-под контроля бульдозер, и многострадальная чашка, которую Дима за каким-то фигом притащил с собой, все-таки летит на пол. *** Кажется, Серёжа крупно лоханулся. В своем стремлении вывернуть сценарий ближе к оригиналу он запамятовал одну штуку: в фильме, конечно, логики и здравого смысла мало, но в комиксе их куда меньше. И еще одну штуку: киношный Олег Волков – это тебе не комиксный Олег Волков. Вертолет уносит их к черту на кулички, скидывает (не буквально) около маленького деревенского домика и улетает. Какое-то время уходит на то, чтобы проветрить мозги и минимально привести себя в порядок, но потом Серёжа призывает на помощь все свое актерское мастерство и со вкусом расписывает Олегу нечеловеческие страдания, пережитые из-за майора Грома, после чего популярно доносит необходимость срочно лететь в Италию. Олег выслушивает пространную обвинительную речь с каменным лицом, только правая бровь по миллиметру ползет все выше и выше. – Венеция? – переспрашивает он. – Почему именно Венеция? Залечь на дно прекрасно можно хоть в Карелии, хоть в Сибири. Дешево и сердито. – Хочу в Венецию, – тупо повторяет Серёжа. Он сам себе напоминает капризного трехлетку, но комиксный Волков никаких вопросов не задавал, делал, что приказывали, и молчал в тряпочку. – Хах, – Олег щерится в нечесаную бороду. – А я хочу на Карибские острова. Любой каприз за ваши бабосы, господин Разумовский. Как только раскошелишься на хорошие поддельные документы, бизнес-джет и барабульку с хумусом, будет тебе Венеция. Какая, к черту, барабулька? И тут Серёжу накрывает оглушительным осознанием: у него нет денег. Все закидоны комиксного Разума легко осуществлялись при помощи несметных богатств и вольного обращения с матчастью. Захотел – купил самолет, захотел – купил замок в Венеции, захотел – организовал рейсы между Россией и Италией для Олега в компании отряда наемников и кучи бессознательных тел. А у него, бля, нет денег. Даже если у Разумовского сохранились тайные счета, он, Серёжа Горошко, с этими счетами ничего не сделает, потому что не знает ни паролей, ни куда хотя бы приблизительно соваться и на что жать. «Разумовский богатый и умный, а я бедный и тупой» – всплывают собственные слова из давнего интервью. Вид у него, наверное, становится здорово несчастный: жесткое лицо Олега смягчается. – Ладно, я подумаю, куда нам дальше податься, но в ближайшем будущем ты точно никуда не едешь. – Почему это? – бурчит Серёжа, все еще переживая сокрушительный крах своего гениального плана. – Синдром отмены, – жмет плечами Олег. – Я не смогу таскать за собой полутруп. Об этом он тоже совершенно не подумал. Пиздец. *** Стиснув Диму так, что почти наяву трещат ребра, Серёжа вдруг каменеет, отскакивает и направляет на него трясущийся палец. – Признавайся, это ты, Птица? Ты меня сюда отправил! Я не позволю обдурить меня во второй раз! – Эээ, нет, – говорит Дима. Честно? Лучше б он оказался Птицей: это было бы проще объяснить. Серёжа таращит глаза правее его головы и крупно дергается. Дима следит за полным паники взглядом: в прихожей стоит Птица, заговорщицки указывает в его сторону большим пальцем и мотает головой. – Олег! – вопит Серёжа и опять лезет обниматься, на этот раз основательнее. Ребра как пить дать трещат наяву. Правую ногу подтапливает теплая чайная лужа. Хоть бы соседи в глазок не подглядывали. Тут бабушек-шпионок советского разлива нет, но кто-нибудь вполне может полюбопытствовать, в честь чего ор на всю лестничную клетку. – Серёж, – задушенно хрипит Дима, силясь ненавязчиво втащить его в квартиру и не наступить при этом на осколки. – Мне надо тебе кое-что сказать. – А? – Серёжа занят: хлюпает и вытирает об его шею мгновенно замокревший нос. – Прости, но… я не Олег. Вот. Жестоко, пожалуй, но лучше разобраться с этим сразу. Серёжа пытается не поверить, но довольно вяло. Весомости Диминым словам добавляют календарь, записи театральных выступлений, датированные годами, когда Волков скакал по горячим точкам, и фотки с родителями тех времен, когда Волков и Разумовский давным-давно обретались вместе в детдоме. Ну и еще тот факт, что Серёжа из психушки на островке возле Кронштадта скоропостижно перенесся в Москву, в тело, которое явно не его, пусть сильно похоже. – Я очнулся перед подъездом. Не понял, где нахожусь, но Птица шепнул, что ты здесь, подсказал номер квартиры… Я подумал, может, ты меня вытащил из… оттуда и мы в бегах, а у меня снова провалы в памяти… То есть… – он плаксиво морщится. – Не ты. Олег. Дима лишь вздыхает сочувственно. Погладить его по голове? Или перебор? Он-то не Олег. Серёжа тщательно изучает себя в зеркале – ерошит волосы, широко распахивает веки, трогает серьгу. – Это определенно не я, – упавшим голосом заключает он. – Татухи видел? – подливает масла в огонь Дима. Серёжа растерянно оттягивает ворот толстовки, пытаясь оголить плечо. – Нет, на животе. И на спине, но там особо не налюбуешься, придется поверить на слово. Серёжа долго разглядывает стрелки и английскую надпись с ошибкой. – А сзади все так же… креативно? – спрашивает он до того обиженным тоном, что Дима не сдерживает улыбку. – Сзади еще креативнее. Серёжа вздыхает. – Что ж, – философски заключает он, – по крайней мере, это тело, кажется, здоровее моего. И что теперь делать? Переход настолько резкий, что Дима тупит даже с элементарным «Не знаю». Он слабо машет рукой в сторону кухни. – Мне надо вытереть пол, а потом… Может, выпьем чаю? А что теперь делать? Ждать, когда неведомая сила вернет все как было. Серёжа (который Горошко) не раз жаловался, что сценарий ему не по душе. Если Разумовский здесь, то Горошко, надо полагать, там. Вытянул, получается, золотой билет на изменение хода киношных событий. Бойся своих желаний, ага. Остается надеяться, когда он там управится, все участники заварушки возвратятся на свои законные места. Да, будет именно так. Потому что Дима не имеет ни малейшего представления, что делать в обратном случае. 3 То, что и актера, и персонажа зовут Сергеем, удобно на съемках – исключена вероятность оговорок с настоящим именем, но, как выясняется, очень неудобно при переселении личностей. Дима путается у себя же в голове. В конце концов он решает называть Разумовского Серёжей, а Горошко – Серёгой. Ну а Птица остается Птицей. – Как ты меня нашел? – спрашивает Дима. На этот раз Птица в Серёже, а не отдельно. Глаза при этом, что любопытно, не желтеют, а жаль: было бы проще. Впрочем, различать можно и без этого: лицо словно заостряется, становится настороженным и хищным, тяжелым неподвижным взглядом скорее напоминает не птицу, а змею. Змей Сергей, блин. В Серёгином теле Птица не гнушается маленькими человеческими слабостями и с видимым удовольствием хрустит чипсами. – Ты мне адрес сказал. – Когда это? Ну то есть Серёга знает, где его квартира. Но сознание-то не Серёгино. Зато мозг его. Это вообще как-то взаимосвязано? У Димы собственный мозг идет пузырями, как яичница-глазунья на сильном огне. Птица снисходительно закатывает глаза. – В телефоне посмотри. Склероз – болезнь хорошая: ничего не болит и каждый день что-то новенькое. Пропустив мимо ушей подколку, Дима проверяет мессенджер. Точно. Вот же оно. «Привет, ты дома?» – «Да.» – «Адрес напомни, я попозже зайду». И дальше действительно написан адрес. Правда, судя по цифрам, случилась переписка в половине четвертого утра, поэтому неудивительно, что она выскочила из головы. Странно, что Дима, во-первых, в принципе проснулся, а во-вторых, в самом деле написал свой адрес, а не, скажем, пароль на Госуслугах. – Нас прямиком из психушки сюда забросило. Я телефон взял, фотку твою увидел, подумал: ба, и Волков здесь, не помер-таки, скотина, смотался в другую вселенную, поддельную личину себе отгрохал, – доверительно сообщает Птица. – Я, конечно, придурка этого терпеть не могу, но в чужом мире лучше держаться вместе. А тут облом. Зря ты перед Тряпкой раскололся, он бы хоть ныл поменьше. – Серёжа не ноет, – справедливо указывает Дима. Кроме шуток. Как по его, Серёжа держится вполне достойно для человека, которого выдернули из психбольницы только для того, чтобы зафутболить в чужой мир. – В башке ноет, – с постной физиономией возражает Птица. До Серёгиной квартиры довольно далеко, и Дима представляет, как Птица летел над городом, привлекая нездоровое внимание немногих прохожих, удосужившихся посмотреть вверх, но потом вспоминает, что он запросто перемещается в отражающих поверхностях. – Вошел в зеркало в той квартире, вышел в этой, – подтверждает Птица и отправляет в раскрасневшийся от соли Серёгин рот очередную горсточку «Лейс». – Привел Тряпку. Ничего себе пилотаж. И Диму из зеркал кошмарил, и Серёжу отправил в дорогу – на такси, наверное, посадил, – и все одновременно. Что он еще умеет такого, чего ни в фильме, ни в комиксах не было? Хотя комиксы Дима читал отнюдь не все, может, Птице за минувшее время успели и демоническую многозадачность приписать. То есть пририсовать. * Первое время они с Серёжей практически безвылазно сидят дома. У Димы крайне вовремя отпуск, и ему никуда не надо. Постоянно чудится, что рядом Серёга. Хочется одернуть: «Да выйди ты уже из этого образа, а то опять доиграешься до поехавшей крыши!» Затем как ведро холодной воды на голову: это не образ. Несколько дней уходит на то, чтобы порешать то и дело всплывающие мелкие накладки. На чужой телефон периодически прилетают сообщения: родители, агент, приятели и коллеги. Дима доблестно выдумывает отговорки, старательно подражая Серёгиной специфической пунктуации и надеясь, что никому не вздумается бить тревогу. К счастью, у Серёгиного тела при себе, помимо трубы, документы и ключи, поэтому Дима наведывается по нужному адресу и забирает оттуда побольше одежды: его шмотки почти все маловаты. В довершение всего к вечеру первого дня Серёжа начинает хворать. Дима гуглит симптомы – боль в животе, тошнота, кашель и головокружение. Отравление? Чем он отравился, они всё вместе ели. Ковид? В киновселенной его вроде не было. Какая-то муть из-за скачков через миры, эдакий сверхъестественный джетлаг? Такое вообще бывает? Гугл оптимистично предлагает гастрит, грипп и ботулизм. А потом Диму осеняет. Синдром отмены. Серёга кучу лет смолит, как паровоз, а Серёжа не курит. Да, психологическим симптомам взяться неоткуда, но тело-то Серёгино, и курить оно хочет настолько, что буквально загибается. Это, впрочем, дело поправимое: в аптеке Дима, посоветовавшись с фармацевтом, приобретает таблетки, пластыри и жвачки. В инете пишут, что недомогание должно пройти или минимум ослабнуть денька через три-четыре. Серёже по-любому проще: рука за сигаретой сама не потянется. Вот прикол будет: Серёга вернется – а его тушка курить бросила. Так что ломка по никотину – это чепуха. По сравнению с тем, каким был бы отходняк от «лечения» Рубинштейна. Того и гляди пришлось бы звать неотложку и объяснять, какого дьявола у парня без тяжелых диагнозов синдром отмены серьезных психотропных препаратов. А Серёга там… Ой, бляяяя… *** Коварные планы вынужденно откладываются на попозже. Какое-то время Серёжа едва соображает, на каком свете находится. Он думал, если когда-нибудь припрет, от никотина отвыкать будет хреново, но после года на неведомых колесах тушку Разумовского кроет не по-детски – Серёжа уверен, что все равно сдохнет, как по первоначальному сценарию. Только не от пуль, а от ломки. Ужасно глупо получится… А если получится – он вернется домой? Олег далеко не отходит – скармливает таблетки, заставляет понемногу есть и побольше пить, вслух припоминает забавные детдомовские приключения Волкова и Разумовского. Хорошо, что от Серёжи в его состоянии не требуется развивать тему, хватает кивков, «Угу» и максимально размытых комментариев, которые к содержанию рассказов относятся вскользь. К слову, занятно, откуда взялись эти истории? Ни в фильмах, ни в комиксах их нет. Они в черновиках и заметках, пока не увидевших свет? В головах сценаристов? Летают в ноосфере в ожидании приказа высших сил спикировать в чьи-нибудь мозги? С этими мыслями Серёжа отрубается, и снится ему Артем, порхающий в фиолетовой космической пустоте на бабочкиных крыльях и отлавливающий идеи большим сачком. * Всякий раз, стоит Серёже вынырнуть из горячечного полуобморока-полусна, Олег рядом: сидит на краю кровати с книжкой или мастерит что-то, склонившись над столом и помыкивая в тон очередной советской песне. Серёжа их, песни эти, не знает, но звучат они как что-то дофигища старое. В воздухе – одинаково тошнотворно – тянет то тушенкой, то едким химическим душком, то сигаретным дымом. Бля, он там хоть не над взрывчаткой дымит? Серёжа вяло подумывает попросить все же сигаретку на правах почти-что-умирающего, но потом решает, что подсаживать Разумовского на курево просто-напросто некрасиво. Достаточно того, что пришлось порядочно укоротить норовящие одновременно выпасть и сваляться патлы. Спасибо, что своего ненаглядного друга Олег умудрился остричь аккуратнее, чем себя в фильме. Но тут Серёжа даже рад: с длинными волосами жесть как неловко. Так что никаких сигарет. В целом, говоря откровенно, ему настолько хреново, что аж курить не особо хочется. Он четко отслеживает момент, когда просыпается и понимает, что худшее, кажется, позади. По-прежнему охота выламывать пальцы и приплясывать на пустом месте, но голова ясная, хочется жрать и в целом жить, а не окочуриться поскорее. Болезненно очевидно, что в его хребет упирается спина другого человека. Олега, чья ж еще. Серёжа и раньше ловил его в своей кровати: Олег лежал сзади, закидывал руку, чтобы пальцами касаться шеи или запястья. Серёжа прикосновения отмечал, но до такой степени паршиво осознавал действительность, что они ощущались оторванными от реальности. Главное, чтоб в душном дурмане чужим именем не позвал, а то придется отбрехиваться кошмарами про Дубина с брандспойтом. Олег шумно вздыхает, переворачивается и грубовато тычет его в поясницу. – Ты там жив, торчок несчастный? – Угу, – Серёжа фыркает, вживаясь в роль. – Можно подумать, я по своей воле. – Да я шучу, – Олег громко, с подвыванием и лязганьем зубов зевает, обдав потоком теплого воздуха стриженый затылок. – Что-нибудь хочешь? Есть? Пить? Мыться? – Отомстить Грому, – пафосно заявляет Серёжа. Да, ему смерть как хочется и помыться, и поесть, но надо брать быка за рога и обрабатывать Олега при всяком удобном случае. Он сюда не разлеживаться явился. Олег обреченно вздыхает. – Я уже говорил тебе: нет бабла – нет Италии. – Понял-понял, но это и без Италии провернуть можно, так? *** Серёжа жалуется на тошноту, но все равно лопает все, что не приколочено. По прихотливой ассоциации вспоминаются беременности Лизы. Дима, конечно, не Олег, который в общественном сознании кулинарный мастер на все руки, хотя в фильмах не факт, однако старается готовить поаппетитнее. Вкусовые предпочтения у Серёжи и Птицы примерно одинаковые, но у каждого есть пара не пересекающихся любимых блюд, и Дима скрупулезно их чередует, чтобы никого не обидеть. Он и газировку покупает, но алкоголь решает не предлагать: да-да, Серёжа Разумовский любит поддать не хуже Серёги, но нечего поощрять плохие привычки. В целом они втроем уживаются неплохо: Серёжа робеет, Птица наглеет, но, когда растишь двух детей – пусть видишь их реже, чем хотелось бы, – учишься познавать дзен. С Серёжей они играют в приставку и смотрят Димины фильмы и сериалы. Видеть себя на экране неизменно неловко, но раз Серёжа настаивает… Фильмы про Грома по молчаливому согласию из списка просмотра исключаются. Серёжа с интересом серфит Интернет, сравнивая «Вместе» с не существующими в его мире соцсетями, и с пристальным вниманием слушает истории о смешных проделках Иваши и Кая, просит глянуть видео, трогательно умиляется и признается, что, насмотревшись на ребят в «Радуге», задумывался о детях, но по тысяче разных причин это крайне маловероятно. – А Олег… – начинает он, осекается и судорожно всхлипывает. Господи. Он же не знает, что Олег жив. Судя по Птицыным рассказам, Олег за Серёжей прилететь не успел. Хочется немедленно утешить, убедить, что все будет хорошо, что Олег жив и придет за ним, но… Хорошо ведь не будет. Вместо Серёжи всю дорогу пробегает Птица, Серёжа увидит Олега лишь мельком, и в финале один из них отправится в тюрьму, а второй предположительно в морг. Пускай даже по планам сценаристов никто в итоге не умрет и не сядет на пожизненное, прямо сейчас Серёже от этого легче не станет. Дима его молча обнимает, и Серёжа не пытается отстраниться, наоборот, с готовностью льнет ближе. – Ты на него похож. Тянет нервно хохотнуть. Ну да, похож. Было бы странно, если б не был похож. – Ты совсем как он, но спокойнее, добрее и, не знаю, взрослее, что ли, – Серёжа прерывисто вздыхает. – Сложно сказать, мы в последний раз нормально общались очень давно. Возможно, он стал бы таким, как ты сейчас, если б… Если б дожил. Серёжа всхлипывает и затихает – не то задумывается, не то задремывает, а у Димы обливается кровью сердце. * Птица с наслаждением уписывает крылышки с перцем и паприкой и справляется с ними куда лучше, чем Серёга на шоу «Острые вопросы». С Серёжей у них уговор, что в случае изжоги или еще какой напасти брать на себя удар будет зачинщик безобразия. Дима уверен, что обойдется без последствий: зараза к заразе, то бишь огонь к огню, не липнет. – Ты мне нравишься, – без предисловий рубит Птица, обсасывая пальцы. – Да? Ну а как ответить на подобное заявление. – Ага. Олег бесил, а ты не бесишь. Сам удивляюсь. У Димы имеется парочка предположений на этот счет. Он готовит Птице или заказывает еду специально для него. Он не гонит Птицу из Серёжи, когда тот задерживается в теле на много часов. Он почти Птице не перечит (тот не порывается ничего и никого поджечь, иначе бы пришлось). Кроме того, Птица не считает нужным ревновать к нему Серёжу: решил, видать, что Дима все же не Олег да и в целом что происходит в параллельном мире остается в параллельном мире. – Это… хорошо, – аккуратно отзывается Дима после короткой паузы, полной непонятного напряжения. Птица вскидывает глаза и облизывается. Губы у него пылают. 4 У Серёжи есть время обдумать скорректированный обстоятельствами план, потому что Олег, не обращая внимания на попытки сымпровизировать программу действий, решает устроить банный день. Водопровода в доме нет, а закуток с монументальной чугунной ванной есть. Какой логикой руководствовались предыдущие жильцы? Загадка. Ну хоть не стол, переделанный из велосипеда. Олег долго таскает воду из колонки в огромный чан на плите, а оттуда в ванну. Серёжа порывается помочь, но его сил сейчас разве что на кастрюльку хватит. – Я б мог из ковшика облиться, зачем… – А ты давно ванну принимал? Серёжа задумывается. Без притворства, потому что предпочитает в темпе помыться в душе, а в ванне плескался в последний раз, наверное, в детстве. – То-то же, – Олег с натугой опрокидывает над чугунным монстром еще одно ведро и щурится на уровень исходящей паром воды. – Могу я сделать своему мужику приятно в конце-то концов? Ванна готова, залазь. Что, блядь? Приплыли. То есть Серёжа в курсе, что ближе друг друга у Разумовского и Волкова никого нет, он давно решил для себя, что между ними какая-то запредельная любовь, но рассматривал её как любовь в общечеловеческом смысле, а не… Пиздец. Он не против. Он совсем не против. Совет да любовь и все такое, но можно Волков с Разумовским продолжат миловаться в своей вселенной, а он это будет в прекрасном бесцензурном будущем на съемочной площадке с Димой отыгрывать вместо того, чтобы в лоб столкнуться с фактом перед незнакомым, по сути, мужиком в теле его любовника и в ситуации, когда нужно раздеваться? – А… ты подождешь в комнате? Хоть в кухне, хоть в огороде, хоть на лесной опушке. – Я подожду здесь, – Олег подтаскивает хлипкую табуреточку и прочно садится, положив локти на колени. – Ты в зеркале себя видел? Выглядишь так, будто вот-вот копыта откинешь. Я не для того тебя спасал и откачивал, чтобы ты в процессе помывки захлебнулся. Мысли носятся с бешеной скоростью, голова кругом. Он мог бы закатить истерику и заставить Олега уйти. Но… Глупо портить отношения, когда от Олега, бля, его предприятие зависит практически целиком. Кто будет ловить Игоря со товарищи? Кто будет мастерить взрывающиеся ошейники, потому что это аккурат его профиль, а в комиксах Разумовский их, надо думать, на али-экспрессе заказывал? И потом, вдруг Олег, наткнувшись на нетипичную реакцию, заподозрит неладное? Серёжа стаскивает одежду, надеясь, что накатывающая паника сойдет за остатки отходняка. В животе расползается черная дыра, коленные чашечки размягчаются в желе, а в ушах гулко бухает кровь. Только бы без панички обошлось… Блядь, да что он себя накручивает? Олег на него прыгать не спешит – вон, сидит себе на стуле, уткнулся в телефон. Все нормально. Если припрет – потискать, чмокнуть и заверить в вечной любви вообще не проблема. Серёжа спешит залезть в ванну и едва не наворачивается. Олег с табурета не вскакивает, но приподнимает бровь с видом «Я же говорил». Серёжа виновато жмет плечами и торопливо погружается в воду. Кожу ласкает приятное тепло, но расслабиться не получается. Измученное тело под толщей воды выглядит бледным, слабым, беззащитным и очень голым. Гора пены пришлась бы кстати. – Мыло, мочалка есть? – Есть, позже, – Олег не отрывается от телефона. – Ты хоть пятнадцать минут полежи, отмокни. Тебе ванна для чего? С тем же успехом можно было бы вправду из ковшика. Заботливый, чтоб его. Первая паника перегорает. Серёжа мысленно твердит, что распсиховался зря. Просто Олег оказался не таким, на какого он рассчитывал, плюс сюрприз с отношениями вылез, все это наложилось на паршивое физическое состояние – вот и тряхнуло. Все хорошо. Теплая вода убаюкивает. Серёжа не засыпает, но ныряет в легкую дрему и дергается так, что вода плещет через бортик, когда на голову падает мочалка. – Подъем, замерзнешь, – Олег протягивает кусок мыла. Серёжа ловит себя на том, что пытается не соприкоснуться с ним пальцами. Хорош, это никуда не годится. Надо успокоиться. Олег рядом с ним спал. Если он внезапно начнет от Олега шарахаться, как от зачумленного, точно возникнут вопросики. Серёжа растирается мочалкой быстро и тщательно, не поднимаясь. Вода мутнеет, подергивается рваными островками мыльной пены, разгоряченная кожа розовеет, морщатся подушечки пальцев. Он вымывает волосы (хорошо, что подстриженные), моет уши, пытается вычистить ногти. В психбольнице Разумовский сгрызал их под корень, до тоненькой кровяной кромки, а Серёжа сдерживался, поэтому ногти успели отрасти. Маникюрные ножницы попросить, что ли. Но мыться бесконечно невозможно, да и Олег начинает ерзать. – Готов? Вставай, я тебя окачу. А, черт. Серёжа поднимается, борясь с порывом прикрыть ладонью пах. Олег опрокидывает на него полведра теплой воды и протягивает руку. – Не кружится? Осторожно, гениальную башку свою не расколоти. Серёжа, неловко уцепившись за предложенную руку, переступает бортик. Раз – пол под ступнями ледяной. Два – пол ледяной под коленями. Три – в грудь упирается прохладный чугунный бортик, выбив резкий выдох. На мгновение Серёже чудится, что Олег за каким-то хреном решил его утопить, но спустя секунду становится ясно, что «Хьюстон, у нас проблемы другого толка». Олег накрывает его всем телом, мокро и жгуче кусает за шею. – Как насчет приятного завершения приятной спа-сессии? Серёжа рвется прочь, но Олег запросто удерживает обе его заломленные руки за спиной, стискивая запястья до занемевших пальцев. Блядь. Бля-бля-бля… Надо просто сказать: «Нет». Надо твердо сказать: «Нет». Отбрехаться: в мозгах от таблеток перемкнуло, санитары приставали, что угодно… Тело сводит до закаменевших мышц, протестующее мычание застревает в горле, а разжать челюсти и вовсе более непосильная задача, чем взлететь. Отчаянным усилием воли Серёжа приоткрывает рот – только лишь для того, чтобы между зубов въехало твердое ребро ладони, а пальцы сжали щеки с такой силой, что кажется: вот-вот треснут кости. Сережа елозит по горьковатой коже языком в смехотворной попытке вытолкнуть живой кляп. Его запястья Олег продолжает без видимого труда удерживать одной рукой. Блядь. Титановый он, что ли? Он же мельче, а придавил словно бетоном залили. Если он Разумовского любит, то какого хрена творит? Или они БДСМ развлекаются? Продолжая мусолить и покусывать его шею и плечи, Олег мерно поддает бедрами. В задницу тычется внушительная выпуклость – слава всем богам, через слой-два ткани. Олег полностью одет и, хочется верить, раздеваться не думает. Так оно и продолжается. Олег жует его шею, хаотично мусолит колкими губами где придется, натирает бородой, Серёжа шумно дышит носом, судорожно сжимает зубами его ладонь и делает вялые попытки вывернуться, чтобы он не расслаблялся. Пока у него не освободится хоть одна рука, он не сумеет снять с себя штаны. Пожалуйста. Перед глазами плавают пятна посеревшей мыльной пены, от мерных движений что-то переворачивается в желудке, как при качке, металл тупо и болезненно врезается в грудь. И это все длится, и длится, и длится, тошнотворно бесконечно, а потом Олег взрыкивает, дергается и наваливается совсем уже мертвым грузом, мокро и лениво лижется по-собачьи. Длинно выдыхает и отстраняется. Серёжу он поднимает следом, иначе тот бы в самом деле булькнул лицом в ванну. – Пиздец хорошо с тобой. Я переоденусь и разогрею пожрать. На кухню приходи. Пиздец – это мягко сказано. Некоторое время Серёжа сидит на коленях на полу, продолжая бездумно следить взглядом за тающими мыльными хлопьями. Дышать тяжело. То ли Олег сильно придавил, то ли мешает подкативший к горлу ком. Только когда на кухне начинают греметь посудой, Серёжа заставляет себя встрепенуться. Так. Ладно. Приключение зашло не вполне туда, куда он ожидал, но… Ничего не случилось? Шея сзади и плечи, наверное, превратились в карту сокровищ, но это беда небольшая, могло быть хуже. Надо осуществлять план. И поскорее, пока Олегу еще чего в башку не стукнуло. Серёжа наскоро обтирается влажной мочалкой. Замотавшись в полотенце, на подгибающихся ногах торопливо пробирается обратно в комнату и находит на кровати свежую одежду. Влезть в пахнущие дешевым порошком штаны и растянутый мягкий свитер – огромное наслаждение минимум по двум причинам. – Дружище, ты не заснул? Так. Так. Серёжа напоследок заглядывает в зеркало, на всякий случай трет глаза и цепляет на лицо максимально нейтральное выражение. Актер он или где? Прорвемся. Серёжа решительно входит в кухню, делает шаг назад и застывает, как олень перед грузовиком. У стола сидит Олег и держит на колене пистолет. Дуло смотрит прямо на Серёжу. – Че замер, родной? Заходи, располагайся, перекусим. Заодно расскажешь мне, кто ты такой и куда ты дел моего Серого. 5 Серёжа отворачивается от окна и вздыхает. – Пойдем погуляем куда-нибудь, а? Надоело в квартире сидеть. Собственно, почему нет? Дима сам не уверен, зачем они втроем упорно домоседствуют. Даже Птица из квартиры не просится. Хотя в его случае… Кто знает, может, он, пока телом рулит Серёжа, через окна и витрины мечется по всему городу, как оголтелый. В любом случае, последствия скоростного отказа от никотина вроде сгладились, Серёжа чувствует себя неплохо, почему бы не размять ноги. – Без проблем вообще. Куда ты хочешь? Не на Арбат же, как туристам, топать. Серёжа надолго задумывается, рассеянно выписывая пальцем невидимые узоры на стекле. – Давненько в Москве не был, – оправдывается он, почувствовав, что пауза затянулась. – А конференции? – Не-а. По видеосвязи… удобнее. Читай, не надо никуда кататься и разговаривать с людьми лично. Эх, домовенок рыжий. – Я б на универ свой взглянул, – оживает Серёжа. – Вспомню юность, расскажу, где и как мы с Олегом… – он на секунду запинается, но быстро и почти гладко продолжает: – Как мы с Олегом отжигали, когда он в отпуск приезжал. На Диму снова – черт знает в какой раз – нападает непреодолимое желание проговориться, что Олег жив, потому что слушать, как Серёжа с благоговением упоминает друга по принципу о покойниках либо хорошо, либо никак, просто невыносимо. Но он молчит. Иначе Серёжа по словечку вытянет информацию о том, что будет дальше. Чем все закончится. Там же Серёга что-то мутит наверняка, авось намутит исход, в котором Серёжа вернется к Олегу и будут они оба жить долго и счастливо. Мозг на автомате опять пытается объять необъятное. Если Серёга изменит вселенную Грома, как это повлияет на их реальность? Внезапно окажется, что в фильме все было совсем не так? Или в будущем сериале все обернется совсем не так? Не случится ли катастрофа, как в том рассказе, где мужик на охоте за динозаврами в прошлом бабочку раздавил? Масштабы, понятно, иные, но… Или все останется по-прежнему и в этом мире, и в том, зато где-то отпочкуется еще одна вселенная? Дима трясет головой. Строить прогнозы – только мигрень зарабатывать. – Отличная идея, – поддакивает он. – Я закажу такси. А ты надень что-нибудь с капюшоном: Серёга у нас среди студенток… узнаваемый. Дима и сам узнаваемый, однако на него молодые дамы реагируют адекватнее. * На университетских дорожках Серёжа оживляется. Он тащит Диму сперва к корпусу ВМК, а потом к старым студенческим общежитиям. Слова льются рекой, он рассказывает обо всем одновременно: как было неудобно пилить километр до учебного здания; как соседи чуть ли не каждый вечер зазывали в тесную комнатушку человек по десять гостей и приходилось сбегать в «боталку», потому что учиться в таких условиях невозможно; как неприятно, когда душевые без шторок, а в оконные щели залетают снежинки; как случались катастрофические нашествия тараканов и не менее катастрофические дезинсекции; как охранникам на первом этаже можно было показать ладонь вместо пропуска, и ничего, прокатывало. Как заглядывал Олег, химичил в общей кухне, редко видавшей что-то, кроме пельменей, немудреное и стремное на вид варево из подручных запасов, но на запах все равно сползался весь оголодавший этаж. Как Олег пытался беспалевно остаться на ночь, спрятавшись в неработающем холодильнике. Как они с Олегом раздобыли ключ у ответственного за допуск к постирушкам и заперлись в подвальной прачечной, чтобы… Олег, Олег, Олег, Олег. Он, должно быть, и приезжал-то всего несколько раз, но Серёжа пулеметной очередью выдает столько воспоминаний, будто они вместе учились и жили в соседних общагах. Наконец Серёжа, запыхавшись, замолкает. Студентки в самом деле поглядывают на них с интересом, хотя Дима делает максимально суровое выражение лица, поэтому они уходят в сквер, где Серёжа решительно шагает к крохотной пустой детской площадке, окруженной деревьями, и хлопается на пластиковую сидушку перед песочницей. Дима пристраивается рядом. – А здесь мы бесились и сломали качельку, – скорбно заявляет Серёжа. – Террористы, – смеется Дима. Серёжа резко разворачивается к нему и целует в губы. Стыдно признаться, но, кроме беспокойства, как бы кто не увидел и не доложил куда следует, никаких эмоций нет. Позже, когда Серёжа отстраняется и Дима исподтишка озирается, убеждаясь, что поблизости никого, появляется сочувствие. Грусть. Чужая тихая тоска. – Ты же понимаешь, что я не он? – спрашивает Дима. – Конечно, – глухо отвечает Серёжа, глядя в сторону, – я просто на пару секунд представил, что… Эй, давай на Патрики смотаемся? Дело не в резкой смене темы – этот ход был бы вполне уместен, чтобы сгладить неловкость и смахнуть печальный момент. Нет, дело в интонации, в выражении лица, в… Увлекайся Дима эзотерикой, сказал бы: в другой ауре. – Придурок разнюнился, – фыркает Птица. – Зря ты его сюда повел. Вообще-то это Серёжа его сюда повел, но Дима спорить не собирается. Патрики значит Патрики. * День будний, и около пруда не настолько многолюдно, как можно ожидать от популярного туристического места в центре города. Ветер шелестит листвой, в пруду сварливо выясняют отношения лебеди и утки. – Эх, хорошо, – Птица со вкусом потягивается. – Прикольное местечко, энергетика здесь крутая. Булгакова читал? – Я «Каштанку» читал, щас за жопу укушу, – по инерции бурчит Дима. Птица громко и резко смеется, после чего подается вперед и бьет, по-другому не скажешь, его губы своими так порывисто и хищно, будто не поцеловать задумал, а расклевать рот. Господи, и этот туда же. Серёжа по крайней мере выбрал безлюдное место, а если кто-то увидит или того хуже заснимет, как два небезызвестных актера в центре Москвы нежничают… Быстрый обзор окрестностей показывает, что немногочисленные люди заняты исключительно друг другом или телефонами. Хорошо. – Слушай, я не знаю, как у вас, а у нас за такое сажают. Не надо больше это делать… на улице. – Ок, – беспечно отзывается Птица, и Дима понимает: крохотную заминку и «на улице» ему припомнят. – Возвращаясь к Булгакову, а давай я Москву сожгу. В фильме она горела крутейше. Ну здрасьте пожалуйста. Никогда не было и вот опять. – Мы не в фильме. В смысле, вы в фильме, вот там Москву и жги. Эгоистично, но совсем не улыбается обуздывать чужие пироманские порывы. Гром и Волков, надо думать, привыкли иметь дело с Птицыным хобби, пускай они и отдуваются. Дима не понимает, как Птица хочет сжечь целый город лично – в «МГЧД» он устроил погромы чужими руками – но не намерен давать ему и четвертинку шанса. – Ой не. У себя не могу, там Данечка. Серьезный мужик, похлеще Грома. Что? До Димы не доходит, не доходит, а потом как доходит. Бесобой??? Фильм же только на двадцать седьмой запланировали! А, стоп. Киллер с крысой. Да, получается, Бесобой уже есть. С ума сойти. – Зачем ты меня поцеловал? – этот вопрос Диму в самом деле волнует, хотя звучит как на редкость топорная попытка отвлечь внимание. – Серёжа скучает по Олегу. Но ты, помнится, от Олега не в восторге. – От Олега – нет, а от тебя… Ну, – Птица выразительно кривится, – «в восторге» – это, безусловно, нет, сильно сказано. Но ты неплох. По сравнению с. Спасибо, блин, за комплимент. Диме даже лестно. Только неудобно что пипец. – И потом, – небрежно добавляет Птица, – почему вся нежнятинка Тряпке? Я тоже хочу. Черт. Вспоминается фильмовое «Хочу, чтобы меня любили». Птица-то и затеял всю заварушку по большей части… Из-за любви? Точнее её отсутствия. Страшное чувство. Не зная, что сказать, Дима нашаривает в кармане толстовки крекер – Иванна или Кай подсунули тайком, чтобы папочка не оголодал на работе? – и швыряет в пруд резко, будто пытается запустить «лягушку». Птичье население мигом перестает ссориться и гребет к подачке во весь опор. – Ну че ты скис, – Птицын локоть чувствительно врезается в бок. – Слетай в кафешку за хлебом, пусть Тряпка уточек покормит, а то сил нет нытье это слушать. 6 Кухонька плывет перед глазами, и Серёжа хватается за косяк, умудрившись одновременно перетрухнуть, что Олег в ответ на резкое движение случайно нажмет на спусковой крючок. Но Олег и бровью не ведет. – Давай только без обмороков, а? Иди садись. Живо. Его голос остается ровным и благожелательным, но выбор слов совсем не радует. Серёжа, изо всех сил стараясь не смотреть на пистолет, на негнущихся ногах приближается к столу и падает на стул, на который кивком указывает Олег. В железной миске с анютиными глазками исходит паром жидкая кашица из гречки и тушенки. Собственно, в основном этим они и питаются. Фильмовый Олег, в отличие от комиксного, на премию «Шеф-повар года» не претендует. Олег хмыкает и, судя по движению руки, прячет пистолет за пояс штанов. С одной стороны, облегчение безгранично: под прицелом настоящего оружия стоять не доводилось. С другой стороны, Олег наверняка счел его совершеннейшим ссыклом, не представляющим никакой опасности. И в принципе в данной ситуации он прав. – Лопай, – Олег двигает к себе миску. – И думай, что и как мне расскажешь, чтобы я тебе поверил. Ха-ха, бля. Ну и как такое рассказать, чтобы поверили? Хотя… Раз Олег тусовался с демонической хтонью, то раздвинуть границы реальности ему несложно. Стоп. А тусовался ли он с демонической хтонью? По фильму так и не стало ясно, знает Олег о Птице или нет. С полным сумбуром в голове Серёжа механически хлебает варево, не ощущая вкуса, и очухивается только тогда, когда ложка с мерзким звуком скребет донышко. Олег со своей порцией уже расправился – сидит, отламывает хлеб по кусочку и отправляет рот, не сводя с Серёжи флегматичного взгляда. Не нужно быть телепатом, чтоб понять, насколько это расслабленное равнодушие напускное. – Я из параллельного мира, – начинает Серёжа и едва не жмурится от того, насколько по-идиотски это звучит. * Олег слушает молча, с абсолютно пустым лицом. Лишь иногда то чуть-чуть расширяются глаза, то между бровей залегает складка. Более или менее подробно Серёжа пересказывает события «МГЧД», а комиксы и «МГИ» только упоминает, чтобы объяснить, почему он здесь. – Актер, значит, – замечает Олег после короткой, но тягостной паузы. И фыркает: – Играешь, если честно, паршивенько. А вот это обидно. Серёжа, конечно, первый в очереди себя раскритиковать, но выслушивать то же самое от чужого человека – немного другое. Особенно учитывая, что этот человек ни одного фильма и сериала с ним не видел. Олег уносит миски и разливает по эмалированным кружкам чай. Серёжа следит за ним настороженным взглядом, как за большой ленивой змеей, греющейся на солнышке: сейчас опасности нет, а через секунду – кто её знает. Олег достает пачку галет, двигает к Серёже открытую банку сгущенки и хмыкает в усы. – А ты-то хоть сладкое любишь… актер? – Ем, – он и в лучшие времена к десертам достаточно равнодушен, а сейчас аппетит вовсе отбило: спасибо, что супокаша назад не попросилась. – Меня зовут Серёжа. – Хуёжа, – беззлобно передразнивает Олег. – Я быстро заметил, что ты какой-то стремный, но списал на больничку и колеса. Да и не виделись мы с Серым довольно давно. Только я с его пернатым засранцем с детства знаком и знаю, когда он – это он, а когда что-то, что им притворяется. Ага, получается, про Птицу он в курсе. – Правда, на Птицу ты тоже не тянул. Димой меня в полусне пару раз назвал. Ну не Дубиным же. Я уж гадал, не отрастил ли Серый еще какую дополнительную личность, стоило мне отвернуться. Но когда я ляпнул про «своего мужика»… – Олег громко прыскает. – Господи, какая у тебя сделалась рожа! Сразу все стало ясно. Серёжа надеется, что краснеет только в мыслях. – То есть вы не?.. – Мы да, – Олег вздергивает бровь. – Какие-то проблемы? Серёжа поспешно и вполне искренне мотает головой. – Фокусов, как в ванной, Серый бы не потерпел. Я, может, сильнее, но он бы минимум пытался отбиться, руку бы мне отгрыз по локоть и покрыл таким матом, что я б неделю откапывался. Где-где, а в койке он никогда не стеснялся доступно донести, если что-то не по его. Спасибочки за откровенность, но Серёжа не уверен, что хочет знать подробности. – Короче, сидеть в ступоре, как кролик перед удавом, он не станет. Тогда я окончательно убедился, что вытащил из психушки другого человека. – И решил, что трахнуть этого другого человека – отличная идея, хотя прекрасно видел, что он… против, – в последний момент Серёжа, щадя свое эго, подбирает более нейтральное слово. – Что он перестремался до усрачки, ты хочешь сказать? – с мерзкой улыбкой поправляет Олег. – Ага. А чего мне тебя жалеть? Ты ж не Серый. Тушка цела – и норм. Серёжа давится возмущением, приходится глотнуть чая. – Не драматизируй, – добавляет Олег. – Если что в этой ситуации и пострадало, то исключительно мои трусы. Пиздец. Это не тот Олег. Это совсем не тот Олег, что в комиксах. Серёжа и киношного Олега представлял не таким… таким… Он не может подобрать подходящее слово. По фильму видно было, что Олег отбитый, но чтобы настолько… – Сдается мне, ты что-то не договариваешь, – щурится Олег. – То есть ты тупо решил смотаться в чужой мир и поменять ход событий, потому что тебе с Громом в шахматы поиграть не дали? Серёжа пытается юлить, но у Олега леденеют глаза, и приходится проспойлерить финал «МГИ» – и смерть, и арест. Издевательское шутовство уходит из тона Олега окончательно. – А в комиксе как все закончилось? – холодно уточняет он. Тоже не шибко сладко на самом-то деле. Серёжа неохотно рассказывает про пять пуль и торопливо заверяет, что Олег по-любому выжил, но в их случае Птицы нет, так что стрелять в него никто не собирается. – И даже после этого я… он… спас Серёжу? – Олег неожиданно проникается любопытством к событиям после «Игры». – Ага. Слушай, я не уверен, что вообще могу тебе все это говорить без риска нарушить какой-нибудь глобальный вселенский закон, но… Сейчас у них все хорошо. Вернулись в Питер, более или менее разобрались в отношениях и наслаждаются жизнью. Или нет. Но Серёжа не особо следит за событиями линейки «Чумной доктор». Прочитает, если для съемок понадобится. Черт побери, это комикс. Странно ожидать, что герои несколько десятков выпусков будут сидеть под пледиком и пить какао. Олег болтает остатками чая в кружке. – Ладно, – он пожимает плечами. – Раз это вернет Серого… Да я по жизни за любой кипеш кроме голодовки. Но у меня есть сомнения насчет взрывающихся ошейников. – Не сможешь сделать? – сникает встрепенувшийся было Серёжа. – Я? Говно вопрос! Я на взрывчатке собаку съел. Супер. Дай бог чтоб не буквально, а то с этого психа станется. – Дело не во мне, а в тебе. Ты когда-нибудь видел, как взрываются люди? По-настоящему, я имею в виду, а не в кино? Серёжа открывает рот. Закрывает рот. Господи, там же кровавая баня начнется… Когда приходит сильно запоздалое осознание, что все действо будет отнюдь не нарисованным, идея со взрывающимися ошейниками уже не кажется такой удачной. – Не видел, – безжалостно заключает Олег. – Не слышал и не нюхал. Ты уверен, что с Громом играть будешь, а не заблюешь доску и не отрубишься после первой же «съеденной» фигуры? Серёжа не уверен. Совсем. – То-то и оно, – Олег шумно, как барбос, чухает затылок. – Слушай мой план. Я предлагаю сделать ошейники не взрывающимися, а электрошоковыми. Зрелище поскромнее, но мы убедим Грома, что током его друзей шибает насмерть. Тушки мы с Драконом будет вытаскивать из клеток, скручивать и прятать, чтоб лежали и помалкивали. Все лайтово, а эмоций твоему Грому до небес. Потом могу от них аккуратно избавиться, если хочешь. Настолько далеко, признаться, Серёжа еще не загадывал, избавляться от кого-то, пусть аккуратно, теперь тоже не сильно-то хочется, но в целом Олегова идея его вполне устраивает. – Думаешь, Гром поверит без… э… спецэффектов? – спрашивает он, чисто чтобы в чем-то усомниться для порядка. Олег весело лыбится в ответ. Эта сумасшедшинка в его оскале… Увидев её на экране, девчонки, надо полагать, из трусиков выпрыгивали, но вживую по хребту бежит липкий колючий холодок. – Поверит-поверит, куда денется. 7 Теплая грусть – пожалуй, именно это чувствует Дима каждый день. Говорят, больно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать, а каково Серёже смотреть на любимого человека, который на самом деле не любимый человек, но сверхъестественно похож? Дима иррационально ощущает себя виноватым, хотя его вины тут нет. Он просто сделал свою работу и в очередной раз сыграл роль. Да, знаковую и не исключено, что на данный момент самую заметную роль, но все-таки роль и ничего больше. Кто ж знал, что все так заверте… Ища комфорта в том числе для себя, Дима окружает Серёжу и Птицу усиленной заботой, пристально следя, чтобы внимания им досталось поровну. К счастью, несмотря на поцелуи, чего-то серьезного ни один из них не требует: Дима не уверен, что смог бы дать им нужное. С Серёжей они спят в одной кровати по ночам, а днем валяются бок о бок перед телевизором. Если на Серёжу нападает особо ласковое и тактильное настроение, он отирается об Диму лбом и щеками, гладит по голове и почесывает за ухом, притворно жалуясь, что стесал ладонь и подушечки пальцев о колючие короткие волосы, от полноты чувств стискивает до хруста. Оййй… Да уж, отсыпал бог ласковости, как котику, а силушки, как льву. Они пьют газировку и горячий шоколад, объедаются клубникой и черешней и бродят по городу по следам воспоминаний из Сережиной юности. Диме эти прогулки нравятся, но в то же время причиняют боль: мерещится, что отовсюду беззвучно и укоризненно наблюдает призрак Олега. Птица тоже любит поваляться в одной постели. Правда, если не спит, то спокойно полежать не дает. Заявляет: «А давай поиграем, будто ты Волков, а я голодный сирийский лев!», после чего принимается мотать Диму по всей кровати, тормошить, дергать, облапывать и кусаться. Львов в Сирии истребили очень и очень давно, Дима специально посмотрел в «Википедии», поэтому он парирует: «Ты голодный сирийский хомячок», а Птица в ответ возмущенно клекочет и набрасывается на него с утроенным усердием. После буйных игрищ Дима находит на себе следы от пальцев и засосы, но не протестует. Птица кайфует от острой еды и любит смотреть второсортные фильмы ужасов, не уставая критиковать тупость главных героев, опять родивших гениальное решение разделиться и поискать маньяка в подозрительной заброшке. Гулять с ним хлопотнее и веселее, чем с Серёжей: он шастает по туристическим точкам и костерит пряничные домики, шапки-ушанки, магниты и матрешек вперемежку – призрачный Олег в такое безобразие не суется. Как, интересно, дела у Серёги? Эта странная грустноватая идиллия по-своему приятна, но бесконечно продолжаться не может. У Димы закончится отпуск, вернется из поездки семья. Серёга в конце концов понадобится кому-то сильно и срочно, а не на уровне «ладно, отпишись, когда освободишься». Лучше бы он там поторопился… *** Подготовка к эпичной шахматной партии – процесс небыстрый. Просить Олега ускорить операцию Серёжа побаивается: он не нанял Волкова с командой за много денег, как в комиксе. Он теперь Олега в принципе побаивается. Впрочем, того почти не бывает дома. Серёжа сам кое-как готовит себе еду, бродит по заброшенной деревушке, жует одну за другой соломинки, умирает со скуки и думает, как там Дима управляется с Разумовским и Птицей, не подняли ли тревогу родители и не вернется ли он на пылающие руины, если Дима управляется с Разумовским и Птицей не так хорошо, как хотелось бы. Но это же Дима. Этот пуленепробиваемым спокойствием хоть саблезубого тигра угомонит – глянет проникновенно своим фирменным всепонимающим взглядом, и готов клиент. Наконец, когда он начинает потихоньку психовать, возвращается Олег и докладывает: – Готово. Поехали работу принимать. Едут долго и по каким-то ебеням. Серёжа описал «игровой зал», даже нарисовал по мере сил, но он прекрасно понимает, что комнату из итальянского замка Олег не воссоздаст. Олег и не воссоздал. Хотя… Получилось атмосферненько. Пусть совсем на комикс не похоже. Заброшенное промышленное здание торчит посреди примерно нигде. Окна заколочены. Войдя внутрь, Серёжа видит, что единственный крупный источник света – прожектор на потолке. Пространство у стен тонет в темноте, но мрак полнится сдавленными звуками, и Серёжа догадывается, кто там. Пол грубо выкрашен в темно-светлую клетку. В пятне света перед журнальным столиком сидит… Тихон. То есть Игорь Гром, какой, нафиг, Тихон. Выглядит хреново – бледный, мокрый, в рваной майке, кепку где-то потерял. Видать, сопротивлялся до последнего. Ноги и торс привязаны к металлическому стулу, руки скованы за спинкой. Перемотали, как гуся на рынке. Секундочку, а играть он как будет? – Разумовский! – голос Игоря (голос Тихона, только нарочно заниженный, с гоповатыми интонациями) гулко отражается от стен. – Выбрался, псих. – Спасибо, кэп, – без запала огрызается Серёжа. Он жестом отзывает Олега в сторонку и шепотом спрашивает: – Какого вы его скрутили? Чем он фигуры переставлять будет? – Говорить будет, а Мальвина – ставить. Мент дерется, как берсерк, пришлось перестраховаться, а то он и со скованными руками дел наворотит. Заодно по башке чуток приложили, – Олег криво улыбается, – на случай если шахматист из тебя такой же, как актер. Да пошел ты, Волков, вот что! Кинокритик, понимаешь, выискался. Серёжа возвращается к Игорю и, старательно игнорируя злобный взгляд, рассматривает стол. Два стакана с водой, шахматные часы, фигуры на доске уже расставлены. Фигуры нестандартные, выполнены в виде птиц. Ничего себе экзотика, ручная работа небось. Кажется, что-то подобное на Etsy продавалось. Олег определенно подошел к заданию с фантазией. Что ж, время демонстрировать актерское мастерство. (Что бы там недалекие наемники ни вякали). Серёжа садится на свой стул вальяжно, будто под ним антикварное итальянское кресло. – Чего ты от меня хочешь? – рычит Игорь. Надо же, прям по комиксу заговорил. Что-что, а «Игру» Серёжа перечитывал не раз и чертовски внимательно, реплики чуть ли не наизусть вызубрил. Кто ж знал, что в сценарии от оригинала мало что останется. Зато сейчас пришло время их освежить! Ничтоже сумняшеся Серёжа тоже шпарит по комиксу, на ходу подгоняя текст под фильм: – Реванша! Я собираюсь доказать, что ты тупой дуболом, которому лишь бы всех избивать, и победил ты меня исключительно благодаря друзьям. – Я этого и не отрицал, – бормочет Игорь. Секундочку, стопэ! Что за поддавки? Они даже начать не успели! Серёжа продолжает, сделав вид, что ничего не услышал: – Впервые в жизни тебе предстоит положиться не на мышцы, а на интеллект: сейчас мы с тобой сыграем в шахматы… – Че ты за хрень несешь? – перебивает Игорь. – Какие шахматы? Совсем кукушечка отлетела? А, ну да… Да еб твою!.. Сада Грешников на него нет! Серёжа почти наяву слышит, как за спиной хихикает Олег. Пипец! Почему в фильмовой вселенной все такие… несговорчивые? Серёжа мечтал о сюжете с Венецией и шахматами, а тут один едва в дикие леса вместо Венеции не увез, а второму, видишь ли, играть неохота. – Не буду я с тобой ни во что играть, – хорохорится Игорь. – Что за детский сад? Еще бы филворд предложил! Кхе-кхе. Замнем для ясности. – Будешь, – ледяным тоном возражает Серёжа. – Потому что сыграем мы… – он выдерживает мхатовскую паузу, – …живыми людьми. – Че за… – по новой заводит Игорь. По обе стороны зала с гудением вспыхивают яркие лампы, вдребезги разбив темноту. Быстро проморгавшись, Серёжа вертит головой, жадно вглядываясь в залитых безжалостным светом людей. Перед клетками стоят вооруженные автоматами Шура Мальвина и Вадик Дракон. Их Серёжа угадывает сразу же по синим волосам и большой яркой татуировке. Лица, правда, незнакомые – актеров Серёжа не знает. Дракона, получается, сыграет не Зайцев. Фанатки расстроятся. С пленниками Олег тоже подстраховался. В комиксе они просто толпились внутри, как перепуганные овечки, но здесь по периметру клетки стоймя зафиксированы широкие доски и к каждой привязан человек с кляпом между зубов и в массивном металлическом ошейнике с биркой – Серёжа щурится – в виде шахматной фигуры. На Игоревой стороне Юля, Прокопенко, Дима, Игнат Бустер, Леша Макаров, Цветков, Зайцева и с десяток людей, которых Серёжа по фильмам не запомнил. Вероятно, одноклассники и однокурсники, оставшиеся за кадром. С его стороны ни одного знакомого лица. Не видеть Олега за решеткой – огромное облегчение, хоть он и порядочный гад. Игорь шарит взглядом по клетке. Лицо у него такое, что Серёжа заранее чувствует себя отомщенным, дальше можно не играть (нет). – Правила простые, -- поясняет Серёжа, – съеденная фигура обозначает смерть закрепленного за ней человека. Поставишь мне шах и мат – можешь забирать своих близких. Тех, кто останется. Проиграешь – убью их всех. – Разреши продемонстрировать, – вмешивается Олег. – Дракон, тащи сюда вон того малохольного. Дракон отвязывает от доски одного из незнакомцев, щуплого лысого мужика, и выводит из клетки. Ошейник на нем без бирки. В выпученных глазах безысходный ужас – Серёжа отводит взгляд. Мужик что-то панически мычит в кляп, но ничего не разобрать. – Шаг назад. Дракон отступает, и мужик не будь дураком рвется к выходу. Но не успевает он преодолеть и трех метров, как по ушам бьет отвратительный режущий звук, из ошейника вырывается сноп искр, мужик на мгновение вытягивается неестественным «солдатиком», а затем валится на пол и не двигается. На рубашке около ошейника вспыхивает язычок пламени, и Дракон споро затаптывает его ногой. С обеих сторон несутся дружные вздохи ужаса и одиночные истеричные всхлипывания. Интересно, а своим людям Олег сказал, что это не совсем по-настоящему? Или не сказал, чтобы выглядело правдоподобнее? Или… это вовсе не его люди, а несчастные случайные прохожие с улицы? Звук и искры – это, наверное, Олег спецэффекты подкрутил. Не то чтобы Серёжа смотрел кучу видео, где людей током бьет, но искр многовато, не в трансформаторную же будку он залез. Расчетливые мысли скользят на фоне панического «бля-бля-бля-да-что-ж-творится». Серёжа старается представить, что он в фильме. Черт, да он и есть по сути в фильме. Тем более c Олегом договорились, что на самом деле никто не помрет, ни позже, ни сейчас. Мол, электротравма второй степени – сознание потеряют и через несколько минут очухаются. – Блефуешь, – хрипит Игорь, хотя убедительности в его интонациях маловато. Олег пожимает плечами и подходит к нему со спины. – Я отвяжу одну руку, без глупостей. Шура покидает свой пост и приставляет к затылку Игоря дуло автомата. Олег наклоняется, возится и отводит освободившуюся руку в сторону. Видно, что Игорь пытается её выдернуть, но скорее из упрямства. – Дракон. Дракон хватает мужика за шкирку и небрежно, как мешок с песком, подтаскивает к столу. Олег кладет Игореву руку на его шею повыше ошейника. – Щупай пульс. Спустя секунды тяжелой тишины Игорь рычит так яростно, что Серёжа подскакивает, и рвется всерьез, но Олег сдерживает его руку и с натугой прикручивает обратно. – Ну что, убедился, родной? – он треплет Игоря по волосам. – Откажешься играть – Сергей твою компашку без всяких шахмат кокнет, по очереди, у тебя на глазах. Кончай ерепениться и подключай мозги, авось под удар попадет кто-нибудь не очень нужный. – Да пошел ты! – надрывно орет Игорь и заходится кашлем. Олег с издевательской заботой тычет ему в зубы кромку стакана. Стоп. А как? В комиксе или фильме в ход вполне могла пойти инъекция супер-пупер-препарата, замедляющего дыхание и сердцебиение до такого минимума, что не прикопаешься, но на самом деле… Насколько в этой вселенной работают художественные допущения? Пока, как на его вкус, все чересчур реалистично. Серёжа тупит, провожая взглядом Дракона, за ноги отволакивающего лысого мужика к тяжелой двери около задней стенки клетки, но Олег звучно и сердито прочищает горло. На лице у него явственно написано: «Только не говори, что ты в шахматы не умеешь играть, дебил». Нет уж, Серёжа умеет. Гроссмейстер из него аховый, однако выигрывать ему как раз не нужно. Он должен проиграть, но постараться при этом забрать как можно больше фигур, желательно тех, чья «потеря» станет для Игоря болезненной: Прокопенко, как в фильме, или Юлю, как в комиксе, или на худой конец Диму. Серёжа глубоко вздыхает, садится прямее и кивком указывает Шурику на часы. – Начинаем игру. Хочется надеяться, что голос не дрожит. * Как хорошо, что он не настоял на комиксных взрывающихся ошейниках. Посмотрев на первое «выбывание», Серёжа предпочитает сделать вид, что увлечен только и исключительно соперником и ситуацией на доске. И вроде нет ничего невыносимо жуткого: ни крови, ни кишок – режущий уши звук, искры, человек дергается, деревенеет, обмякает и роняет голову набок, исказившееся на миг лицо расслабляется. Дракон и Олег заходят в клетку, оперативно выносят выбывшего вместе с доской и, надо думать, складируют в примыкающем помещении за отсекающей всякие звуки дверью. Череп как ватой набит, гениальным ходам это не способствует, но Игорю хуже, и, кажется, фильмовую версию, в отличие от комиксной, угроза любимым не шибко стимулирует припоминать детские шахматные достижения. За спиной громко, несмотря на кляп, рыдает женщина, и хочется уже, чтоб её вырубило поскорее. Одного мужика с первого раза ток не берет. Он мычит от боли, но звук обрывается вторым разрядом. Серёжа не может сосредоточиться и делает дурацкие ошибки. Но Игорь тоже делает дурацкие ошибки. Мальвина в открытую цокает языком, передвигая фигуры, еще немного и комментировать начнет. Серёже удается «съесть» Прокопенко и Юлю. Комиксный Игорь, потеряв любимую, рвал и метал, расколотил интерактивную доску и избил Разумовского, но этот молчит, только сильнее хрипнет голос и лицо после первого шока становится таким же застывшим, как у людей, которых вытаскивают из клеток. Самое время с издевкой поинтересоваться: «Ты чего грустный? У тебя кто-то умер?», да язык не поворачивается. Серёжа теперь смотрит только на доску: на Игоря страшно. – Шах и мат, – сипит тот через несколько бесконечных минут. Мальвина с уважением присвистывает. Серёжа окидывает взглядом клетки: народ в них сильно поредел. Игорь продолжает сверлить застывшим взглядом птичьи фигуры на доске. Радости Серёжа не чувствует, да и не удивительно: тут бы только маньяк-психопат порадовался. Ему вообще вся эта затея резко разонравилась. Но что сделано, то сделано. Как минимум, есть надежда, что теперь Разумовский не умрет совершенно дурацкой смертью. Олег что-то втолковывает Дракону и манит Серёжу на выход. На улице он чувствует себя странно. Как будто в фильме. Бля, он же и есть в фильме… – Водички? – лыбится Олег. – Что-то ты зелененький. – Я хочу посмотреть на людей из клеток, – буркает Серёжа. – Ага, – говорит Олег и без предупреждения плещет ему в лицо из бутылки. – Эй! Олег жмет плечами. – Просто у тебя реально морда словно вот-вот в обморок рухнешь. Взрывать он собирался, дубинушка. Пререкаться нет сил. Олег ведет Серёжу в пристройку через другую дверь. Весь пол устлан связанными телами, но – слава тебе господи – живыми. Люди бледные и ошарашенные, кто-то ошеломленно моргает, кто-то тихонько всхлипывает, но все абсолютно точно живы. Серёжа ищет того самого первого мужика и – не находит. – А где лысый? – спрашивает он. – Который? А! Сразу в ямку скинули, чтоб наших гостей не нервировал, им и без того невесело. – В ямку? – тупо переспрашивает Серёжа. – Он… мертвый? – Ну да. Надо ж было Грому показать, что все серьезно. Ой, не куксись, – Олег закатывает глаза. – Если тебе от этого станет легче, нежный ты мой, как раз на смертную казнь хмырь и наработал. Кабы не мораторий. Можешь его не жалеть. Хороши у Игоря одноклассники. Или кем ему этот чувак приходился… Серёжа, честно, не жалеет. Он в целом ничего толком не чувствует. Или чувствует слишком много. – Пошли, – Олег за локоть тащит его к машине. – А что теперь со всеми будет? – Грома парни вырубят и подкинут туда, откуда взяли. Остальных денька через три отпускать начнут. Нет, ты прикинь, – Олег весело фыркает, – он там кипеш поднимет, будет рыдать, что всех прямо у него на глазах порешили, а потом эти мертвые души станут появляться целые и невредимые. Бабу его, начальника и напарника последними выпнуть думаю, еще через недельку, чтоб помариновался. А если прям сильно свезет, он первого «мертвеца» увидит и решит, что все, кукушечка того, и очутится аккурат у дока в палате. Круть идея, да? – Угу, – без интереса отзывается Серёжа. Они едут обратно. За окном тошнотворно мельтешат деревья, но взгляд отвести лень. – И чего ты расселся? – неожиданно спрашивает Олег. Что? В смысле? Он на заднем сиденье автомобиля, который катит по шоссе со скоростью под сотку. Что ему положено делать кроме как сидеть? Лезгинку плясать? – Вали в свою вселенную и верни мне моего Серого, – поясняет Олег. Пиздец. Олег до сих пор считает, он между мирами чисто по желанию бегает? Его ждет неприятный сюрприз. А Серёжу, по ходу, ждет пинок из машины среди леса. Или пуля в лоб. Хотя тело Разумовского – Олег его дырявить не станет. – Ты ж дело свое сделал? – Сделал. – Доволен? Сложно сказать. Затея обернулась совсем не такой веселой, как в его фантазиях. Но технически… – Да, доволен, – отвечает Серёжа. 8 – …доволен, – отвечает Серёжа. – Супер. Тогда вали восвояси. Янки гоу хоум. Он в машине. Не связан, как в начале показалось, а пристегнут. За рулем… Олег??? Он все-таки пришел, как только что пообещал Д… – Олег, – зовет Серёжа. Олег – Олег же? – молчит. После чего машина резко тормозит, взвизгнув шинами, его кидает вперед, не будь ремня, он бы расквасил нос о спинку кресла. Олег изворачивается, больно хватает его за подбородок и вглядывается в глаза. – Что мы делали на детской площадке возле общаги на твоем третьем курсе? – Бесились, – шепчет Серёжа. – И сломали к-качельку. Из глаз текут слезы. Олег срывает ремень, выскакивает из салона, распахивает пассажирскую дверь и, скользнув на заднее сиденье, стискивает Серёжу в медвежьих объятиях. – Сссука, – шипит он. – Наконец-то… Он прижимает Серёжу к себе – твердому, горячему, живому – до резкого выдоха и хрипа. Если Серёжа задохнется прямо сейчас, то умрет самым счастливым в мире человеком. *** Серёжа быстро ставит миску с недоеденным попкорном на пол, и к Диме разворачивается Птица. – Мы уходим, – выдыхает он не то с радостью, не то с паникой в голосе. – Я чувствую. – Серёжу дай, – требует Дима и, поймав встревоженный взгляд, выпаливает: – Олег жив. Он жив и идет тебя спасать. В серо-зеленых глазах шок сменяется недоверчивым восторгом, а затем моментной пустотой и снова шоком, как стеклышки в калейдоскопе. – Ну? – спрашивает Дима после секунды настороженной тишины. – Баранки гну. Это Горошко. Ошеломленный, будто подушкой стукнутый, причем не раз, но совершенно точно Серёжа Горошко. – Изменил, что хотел? – Угу. – А чего ответы односложные и вид словно черти вилами гоняли? – Потому что это вы тут… – Серёжа оглядывает разворошенную постель и хмурится. – А что вы тут делали? – Смотрели второй сезон «Вампиров» и попкорн лопали, – честно отвечает Дима, надеясь, что из-под ворота домашнего свитера не выглядывают следы вчерашних Птицыных нежностей. – Вы попкорн лопали! А я… – Серёжа вздрагивает. – Не спрашивай, понял? Вообще никогда. И еще одно, нам нужно пригрозить Артему разрывом контрактов, взять в заложники сценаристов, что угодно сделать, но заставить их в третьем «Громе» написать Волкова милой няшкой. Потому что это не Олег, а пиздец вселенского масштаба! – Как пожелаешь, – легко обещает Дима. С вернувшимися из другого мира, как с пьяными и психами, лучше не спорить. Серёжа хмуро кивает, тянется за попкорном и даже не морщится, обнаружив, что он сладкий, а не соленый. – Ммм… господи. Как же я соскучился по всему, что не гречка с тушенкой! Бедолага. Похоже, Волков ему там устроил веселую походную жизнь. – В холодильнике пицца есть, будешь? – Боже, да. Дима, пряча улыбку, вынимает из холодильника коробку, греет ломти пиццы и приносит тарелку Серёже. – Ты мой герой! – урчит тот и жадно набрасывается на угощение. *** – Расчехляй свои секретные счета, и полетели в Венецию. Мне один актер так ею уши прожужжал, что аж в натуре побывать захотелось. Почему бы и нет. В Италию, в Германию, да хоть в Сирию. Лишь бы вдвоем. На кровати тесно, Олег лежит на Серёже, вознамерившись, видно, расплющить ему все, что не раздавил в машине, но пофиг, слишком хорошо. И тут чертиком из табакерки выпрыгивает Птица. – Опаньки, капитан дальнего плавания явился. – Пошел ты, – беззлобно огрызается Олег, щекотно перебирая волосы. – Кстати, пока вас не было, мы отомстили Грому. Убить-не убили, но нервишки у него уже не те. – Супер, – каркает Птица. – Я с ним сам закончу. Когда-нибудь. Чао. Серёжа моргает. – И это все? – озадаченно спрашивает Олег. – Куда он так быстро свинтил? – Не знаю, – Серёжа прислушивается к себе и медленно расплывается в улыбке. – Но, кажется, догадываюсь. *** У Серёжи определенно шок, Дима начинает за него нешуточно переживать. Он просится побыть в квартире до завтра, выедает полхолодильника, потом вроде копается в телефоне, разгребая накопившиеся завалы сообщений, но по итогу морской звездой лежит на кровати и глядит в потолок. – Что, совсем всё плохо? – Да не. Просто фильм оказался немного… реалистичнее, чем мне казалось, и Волков отжигал не по-детски. Но в целом ничего катастрофичного не случилось. Я сделал, что хотел, и даже никто не умер. Почти. Он на автомате хлопает себя по карманам, но искомое в них по понятным причинам отсутствует. – Купить сигарет? Серёжа задумывается. – Знаешь… Не надо. Я уж как-то и притерпелся. Попробую бросить. Скоро тридцатник стукнет, старость не радость, пора вести здоровый образ жизни. Весьма разумное решение. Дима присаживается на край кровати, включает футбол без звука и смотрит повтор матча, потирая Серёжину щиколотку через штаны. Серёжа снова закапывается в телефон, ногу не убирает. – Хочу то ли накидаться, то ли со всей этой хренотенью переспать, – заявляет он через четверть часа. – Есть снотворное? Что-то должно быть в аптечке. Дима находит таблетки, читает инструкцию и наливает в чашку воды из фильтра. Краем глаза замечает движение. В дверце шкафчика отражается Птица. Опять??? Птица дышит на стекло с той стороны (изнутри?) и когтем карябает: «Я в гости». Ну пройдоха! Раз туда-сюда перекинуло, и он уже дорогу вычислил. – Серёжа встретил Олега? – шепотом спрашивает Дима. Птица демонстративно кривится, показывает когтистыми лапами сердечко и живо изображает бурный приступ рвоты. Дима расплывается в улыбке. Значит, все было не зря.

КОНЕЦ