Петли

      Айзаву Шоту до скрипа в зубах расстраивало и доводило до ручки их общество, помешанное на причудах. Все благоволили способностям, оценивая человека не иначе, как по ним. Не важно кем ты был: гением, глупцом, женщиной или мужчиной – пока у тебя есть сильная и яркая, «геройская», причуда, ты будешь на вершине социальной лестницы. Культ причуд и героизма дошел до точки кипения, когда люди сходили с ума и закидывали камнями тех, кто не подходил под их стандарты. Дискриминация достигла пика.       У тебя мутационная причуда, которая не делает из тебя чью-то сексуальную фантазию? Ты будешь отменен. Ты никогда не найдешь престижную работу, если у тебя недостаточно средств или связей, чтобы попасть под антидискриминационную политику. У тебя ментальная или излучательная причуда, которая делает тебя могущественным или жутким? Поздравляю, ты почти на самом дне социального рейтинга, а ниже только беспричудные. О, беспричудные, которых и за людей-то не считают. Как Шота «обожал» находить таких людей на краю крыш.       А самое поразительное, что все просто откинули возможность того, что дар может стать проклятьем. Айзава слышал много историй, которым оставалось лишь сочувствовать. Некоторые даже не доживали до совершеннолетия, сломанные своими причудами, а некоторые сходили с ума, например те, кто мог читать мысли. Все эти случаи, естественно, подминались, а если и нет, то быстро забывались.       Сам Шота никогда не встречал людей, которые назвали бы свою причуду проклятьем. Никто и никогда не говорил ему, что лучше бы стал беспричудным, чем жил со своей силой. Даже его муж, которого его причуда сделала почти глухим и разрывала перепонки другим: для него это было не более, чем неудобством. И, наверняка, так и не встретил, если не пошел бы той ночью в патруль.

***

      Айзава, профессиональный герой Сотриголова, сидел на выступе крыши и наблюдал. Рационально было восстановить силы после затяжного боя с группой наркоманов-злодеев. Все, как один, на зло, были с мутационными причудами и не стеснялись использовать их. Казалось бы, что под приходом те ничего не смогут, а нет, еще как смогли.       Ничего серьезного, но Тсукаучи настоятельно рекомендовал перевести дух, прежде чем прыгнуть в новое сражение. Тем более, ему всегда нравилось ночью ловить прохладный ветерок длинными локонами, наблюдая за редкими прохожими.       – Здравствуйте, Сотриголова, сэр, – тонкий голосок совершенно застал героя врасплох. Не теряя времени, Айзава обернулся, чтобы увидеть на другом конце крыши тонкий низкий силуэт. Объёмная толстовка не могла скрыть худобу незнакомца, а накинутый капюшон – густоты кудрявых темных волос. «Ребенок» – пронеслось у него в голове.       После приветствия он не предпринимал никаких действий, просто стоял там и смотрел. Шота осмотрел неожиданного гостя, параллельно размышляя как он мог так пропустить шум, издаваемый им. Мальчику, казалось, было не больше восьми – максимум, сколько он мог ему дать. Может, у него причуда, которая позволяет ему не издавать звуки или причуда телепортации? Одет был маленький в, как говорилось раньше, толстовку на пару размеров больше нужного, ниже были длинные шорты, скрывшие колени и… голые ступни.       – Я живу в этом доме, на верхнем этаже. Выбрался в окно, если вы думаете об этом, – пропищал тот, прерывая молчание. Из-за темноты и густой шевелюры Сотриголова не мог с такого расстояния рассмотреть выражение лица мальчика, но отчетливо видел поджатые пальцы на ногах и подрагивающие руки. Он что-то сжимал в единственном кармане толстовки, расположившимся на животе.       – Возвращайся домой, ребёнок, ты должен уже спать и не доставлять родителям проблем, расхаживая по крышам ночью, – меньшее, что нужно было Айзаве сейчас – это нянчиться с ребенком.       – Конечно, но я не могу упустить возможность – сам Сотриголова передо мной! – мальчик скинул с головы капюшон и мужчина смог разглядеть до невозможности зеленые глаза напротив и сломанную улыбку. Мальчик пытался казаться в порядке. Ладно, тут все не так просто. – У меня есть просьба к Вам, пожалуйста, не отказывайте, тем более, что вам не сложно, а мне приятно.       Он выдавил из себя озорную улыбку и без страха подошел ближе. Герой не стал расслабляться: мало того, что какой-то мальчишка узнал его, что не все полицейские и герои могут сделать, так еще у него какое-то дело к нему было. Наоборот, он напрягся еще сильнее, когда смог разглядеть покрасневшие глаза маленького и высохшие дорожки слез под яркими глазами.       – Что там у тебя, малыш? – поддался Шота, чуть нагибаясь, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. Айзава поймал себя на том, что прокручивает в голове разные сценарии, что могли заставить этого ребенка плакать и подойти к нему за помощью. Это плохо, он начинал привязываться. Да, вот так до невозможности быстро. Во всем была виновата чертова слабость к детям, о которой знали только его муж и близкие друзья, и огромные оленьи глаза, что потеряли былую наивность, что напоминали ему глаза его мужа – тоже когда-то большие и наивные.       – Знаете, я так ненавижу свою причуду. Вам же не сложно отменить её на пару секунд, чтобы я в кой-то веки смог почувствовать себя свободным? – малыш глянул на Шоту уставшими от плача глазами, в которых плескались искорки безумия, предвкушения и отчаянья. Мужчину смутил странный, казавшийся случайным, набор эмоций, но все они были объяснимы. – Всего пара секунд, одно мгновение, чтобы я смог все закончить?       Пусть картина перед ним была странной, а интуиция кричала, что его где-то обманывают, но тот не нашел причины отказывать мальчику, хоть его глаза будут сохнуть и чесаться.       – Ладно, всего пара секунд, ясно? – мягко согласился мужчина, когда руки ребёнка сильнее напряглись и сильнее сжали что-то. Его сердце забилось чаще, маленький давил комок в груди и глубоко вдохнул.       Всего секунду он смотрел на сияющие алым глаза героя, что планировал дать мальчику не больше двадцати секунд побыть беспричудным, а потом с небывалой скоростью вытащил из кармана толстовки острый кухонный нож.       На подобные выкидоны Айзава научился реагировать, привыкший к тенденции подлых уличных сражений, но мужчина никак не мог ожидать, что удар будет направлен не на него.       Голова ребёнка блаженно откинулась назад, открывая бледную шею, и нож был направлен точно, чтобы проткнуть ее насквозь. Но на губах у него не расцвела облегченная улыбка, как тот рассчитывал: страх все ещё заставил все внутренние органы скрутиться и подступить тошноту к горлу, но отступать было поздно, он знал. Холодная рукоять ножа отрезвляюще грела его ледяные ладони, ступни все еще горели от холода, на улице только март, как никак, мальчик помог себе головой, чтобы точно не промахнуться. Вот только он остановился, как только расстояние между наточенным ножом и его горлом стало меньше пары миллиметров.       Нож был вырван из слабых детских рук и отброшен скользить по крыше, далеко, чтобы он не дотянулся. Горячие ладони Сотриголовы пламенем обожгли руки ребенка, а глаза героя уже не сверкали красным. Старший смотрел на маленького со страхом и облегчением, повторив в голове «черт» уже вот сотню раз.       – Давайте еще раз попробуем? – как ни в чем не бывало спросил мальчик. Так, будто предлагал снова попытаться пройти уровень в какой-нибудь подростковой игре, вот только Айзава всё видел. Теперь да, теперь всё понимал, глядя в большие глаза, которые совсем не померкли, в которых всё ещё было желание жить и страх перед смертью. Он успел, он уберег, а теперь он спасет.       – Не попробуем, малыш, больше нет, никогда, – задушено прошептал Шота, пытаясь поймать взгляд ребенка, который тот отчаянно отводил. Дрожь забила его руки еще сильнее, ужас наполнил глаза, пока он сосредоточенно буравил взглядом откинутый нож. – Ты не хочешь умирать, я знаю, я вижу.       Это стало концом. Прорывом плотины эмоций, которую малыш так старательно сдерживал. Да, он не хотел умирать, а теперь ревет на плече у профессионального героя, который крепко обнимает незнакомого ребенка и нежно поглаживает по голове, шепча ободрительные слова.       «Все хорошо. Ты в безопасности. Я с тобой. Все закончилось. Ты молодец. Можешь плакать»       До боли, до вырванных волос, до крови прикушенной губы, до плача всю ночь он хотел услышать эти слова. Хотел получить теплые объятья и поглаживания по голове.       Он плакал, захлебываясь слезами, даже не заметив, как Сотриголова аккуратно опустился с ним на крышу, облокотился о бетонную коробку, внутри которой был спуск в подъезд и опустил легкую ношу себе на колени. Нагретое телом героя оружие захвата опустилось на босые ноги ребенка, которые, к ужасу Айзавы, успели жутко покраснеть.       Около десяти минут мальчик беспрерывно и надрывисто рыдал, выпуская накопившиеся эмоции за долгое время, а Шота баюкал его в объятьях, пытаясь согреть.       – Как тебя зовут, малыш? – как только почувствовал стихшие всхлипы, спросил Айзава, все еще прижимая своей широкой ладонью голову мальчика к груди.       – Изуку… Мидория, – хрипящим голосом прошептал младший, прижимаясь еще ближе.       – Хорошо, Изуку, я же могу тебя так называть? Хорошо… – он все еще продолжал поглаживать густые кудри, массируя кожу головы. – Ты можешь все рассказать, я выслушаю и не сделаю ничего, что ты бы не хотел, обещаю. Но я больше не допущу, чтобы тебе грозила опасность, слышишь? Я тут, я выслушаю…       Ребенок на его груди сдавленно прохрипел и на его глазах снова начали скапливаться слезы, пока тот прижимался к теплой мозолистой руке и влажно усмехнулся.       – Да, я знаю, ты всегда таким был…       Айзаву явно напрягло высказывание Изуку, но тот не подал вида, боясь спугнуть начавшего говорить мальчика.       – Я-я уже не знаю чего хочу, – начал Мидория. – я устал, хочу закончить это, но умирать так страшно! И я знаю, что не смогу… Я уже потерял чувство самосохранения, ну, я так думал… что больше не боюсь смерти, но когда всё дошло до дела, то… – он снова всхлипнул. Как же Айзава был рад слышать, что малыш не имеет суицидальных наклонностей, а просто не видел другого выхода, с этим можно работать, да.       – Меня все… даже мама, считают меня беспричудным. Они так жестоки, слишком жестоки, – мужчина незаметно вздрогнул при упоминании беспричудности. Некоторые моменты обрели смысл, и он ужаснулся от того, как сильно угнетали это маленькое невинное дитя, которое сейчас всем телом жмется к единственному источнику тепла и понимания. – Даже врач сказал, что я не совсем беспричудный, но как только таймер вышел, – доктор сказал, что если причуда не проявит себя до восьми, то отсутствие сустава – это просто мутация – все как с цепи сорвались. Беспричудных никто не любит.       – А твоя мама, малыш...? – осторожно спросил он.       – Нет, она хорошая, она любит меня, но… Я для нее стеклянная статуэтка, которая нужна, чтобы стоять за стеклом и бережно хранить. А Кат-чан… он больше не мой друг, ему не нужны беспричудные друзья. Никто не верит мне…       Взгляд Изуку стал немного безумным, когда он вновь сильно закусил свою губу, проливая кровь. Айзава осторожно отнял его голову от своей груди и заставил взглянуть на себя, чуть постучав большим пальцем по нижней губе младшего: зубы перестали терзать собственную плоть.       – Не верят о чем?       – О том, что у меня есть причуда! – почти отчаянно выкрикнул он, заглядывая в черные зрачки взрослого. – Ты тоже не веришь...? – с предательством и разочарованием прошептал Мидория. Шота не успел слишком уж яростно для самого себя опровергнуть поспешное заявление, хотя на самом деле не бы уверен, что малыш не придумал себе суперсилу от отчаянья и пренебрежения. – Ты – Сотриголова, подпольный герой, раскрыл десять дел только за последний месяц, у тебя характерное оружие захвата и желтые очки. Ты – Айзава Шота, учитель геройского курса UA – 1-А, ты женат на Сущем Мике, Хизаши Ямаде, преподавателе общеобразовательного курса в той же старшей школе. У вас три кошки и нет детей, Вы называете детей в своем классе «Проблемными Детьми» и поддерживаете репутацию строгого учителя, хотя любите их всех!       Ребенок протараторил все это так быстро, что Айзава чуть не упустил половину, а когда осознал сказанное случайным мальчиком с крыши, то резко поверил ему. Никто, кроме него, Хизаши, Немури и Тенсея не знали о их кошках и том, что Шота должен держать репутацию. Мальчик никак не мог узнать об этом, не имея никакой силы.       – Я верю, верю тебе. И не нужно было доказывать.       – Нет, нужно, ты бы сомневался до последнего… – возмутился Мидория.       – Ладно, ты прав, малыш, то есть… ты можешь узнать все и обо всех с помощью своей причуды?       – М-м, нет, не совсем, – чем больше они разговаривали о его причуде, тем больше Изуку расслаблялся, хрипота из голоса проходила, но глаза все больше тухли под натиском воспоминаний. – Я застреваю.       – А?       – В петле. Моя причуда делает временные петли, в которые я попадаю, когда мне грозит опасность, – ребенок снова погрузился в воспоминания, пока Айзава пытался поднять с пола упавшую челюсть. На осознание этого факта ушло слишком много времени, так что на глаза Изуку вновь начали наворачиваться слезы. – А когда возвращаюсь из петли, то никто ничего не помнит!       – Проблемный ребенок, ну же, посмотри на меня, – тот вздрогнул, услышав нежное обращение. Шота уж было поспешил исправиться, когда малыш поднял полные застывших слез глаза и лучезарно улыбнулся сквозь не начавшийся плач. – Всё в порядке, продолжай.       – Ну, я многого не знаю, но я не могу её контролировать, – горько-сладко он начал свой рассказ. Было видно, как Мидория любит причуды, как загорается, когда выдается возможность порассуждать, но очевидно то, что свою он ненавидит. И Айзава мог понять его. – она произвольно активируется, когда мне угрожает опасность и когда происходит то, что может причинить в будущем много вреда. Я впервые попал в петлю в семь лет и застрял там на несколько месяцев, пока меня продолжали убивать: кто-то нападал из переулка, кто-то сбивал на машине, иногда я просто срывался и все снова откатывалось назад. Я смог спастись и все прекратилось, – ребенок глубоко вздохнул и устроился на коленях Сотриголовы поудобнее.       – Иногда я не понимаю, что мне нужно сделать. Просто не понимаю, что в будущем может стать проблемой. Тогда я могу застрять на много, много месяцев. Я прожил… девять лет, не зная, что находился в петле. Я заводил друзей, привязывался, делал успехи, но потом меня просто откинуло назад! – Изуку задушено всхлипнул и ухватился за комбинезон героя, пока тот удивленно вздохнул и неосознанно прижал его голову к груди. Слушая биение чужого сердца, мальчик успокоился, убаюканный постукиваниями мужчины по руке.       – Проблемный Ребенок…       – Я был в Вашем классе, – впервые Мидория улыбнулся счастливо, без примеси грусти и слез на глазах. – Вы стояли за нас горой, лишились… Неважно. Я прожил свои счастливейшие годы, а потом просто… вернулся. Это было больно. Снова и снова я жил свою жизнь, знакомился, ссорился, притворялся, чтобы не быть странным и снова всё было напрасно. Но я понял, что от меня хотели, сделал всё возможное и меня отпустили, – Изуку поднял голову, заглянув в напряженные глаза Шоты. – И знаете что я получил за все эти старанья? Возможность вернуться туда, откуда начал, обратно во времена жалости и презрения ко мне.       Ребенок произнес это с такой болью в голосе, что сердце Айзавы сжалось. Мальчик притянул к себе колени, это не было неудобно для героя из-за маленькой комплектации Мидории, а тому так явно комфортнее. И все же, Шота укрыл его ноги оружием захвата и приобнял за плечи.       – После того, как возвращаюсь из петли я записываю все события, которые нужно предотвратить. И в девять меня снова затянуло в петлю. С ней я разобрался быстро: у меня остались некоторые знакомства после предотвращения прошлых петель, но…       Казалось, Изуку вновь ударится в плач. Сердце Шоты больше не могло вынести истерики ребенка. И, когда он понял, что дыхание Мидории сбивается, а нос начинает хлюпать, то поспешил настукивать ритм.       – Я здесь, слушай мое дыхание и сердцебиение, малыш, давай: на счет один вдох, на счет семь задержи дыхание и выдох на десять, – Айзава начал считать, а Изуку контролировать дыхание. Уже через пару вдохов сдавливающее грудь чувство прекратилось, и он тихо и нежно буркнул «спасибо». – Вот так, не за что, Проблемный Ребенок, можешь продолжить.       – Я перешел дорогу не тем людям. Ну, понимаешь, если считать в общем, то мне около… двадцати, я думаю? Но я почти не ощущаю себя, как взрослый. Я хочу дурачиться, есть мороженое и обниматься с мамой, хочу, чтобы мне читали сказки на ночь и водили в парк на выходные. Я помню те времена, когда нужно было принимать тяжелые решения и ощущаю себя гораздо увереннее в стрессовых ситуациях, умею договариваться и заводить знакомства, но те «я», более взрослые, и для меня, как старшие братья, как наставники. Я пользуюсь их опытом, слушаю советы, которые давали они и им, но не могу всего того же. Я так запутался…       Изуку немного помолчал, устремив взгляд на полностью черное небо, дорогу, мерцающую огнями, вдалеке и на все еще теплое оружие захвата.       – Но я подумал, что могу быть взрослым в тот момент. Решил, что пора перестать ждать и начать исправлять триггеры петель. Думал, что я смогу, но облажался.       Шота заглянул в потухшие изумрудные глаза и принялся выводить ладонью круги на детской спине. На него так много свалилось всего за пару часов, что просто уже не было сил продолжать удивляться. Было неимоверно больно слышать о всех ужасах, что пережил малыш, хоть он не рассказал, наверняка, и половины всего, что пережил, но еще больнее было оттого, что он ничем не мог помочь. Айзава никак не мог забрать боль или изменить прошлое – ему оставалось молча слушать и сжимать травмированного ребенка в объятьях. И кажется, что он привязался к зеленому карапузу, черт.       – Они пришли в наш дом месяц назад. Знаешь, просто ворвались, – Шота был рад, что Мидория чувствовал себя достаточно комфортно с ним, чтобы перейти на неформальное обращение, но то, к чему клонил ребенок, заставляло кровь застыть в жилах от ужаса. Герой догадывался, о чем ему расскажут. – Я только и успел, что спрятаться и ждать, пока мама одна справиться с этим. Выйти удалось только к ночи, было так страшно, что даже пошевелиться не мог, – признался он, сжав оружие захвата. – Я нашел маму на диване в гостиной. Ей перерезали горло.       Айзава застыл. Вся кровь схлынула с лица и сердце, казалось, перестало стучать. Изуку сказал это ровным тоном и, лишь прислушавшись, можно было отчетливо услышать отчаянную боль.       – Получилось… безэмоционально. – разочарованно вздохнул он. – Я так виноват перед ней, мамочка… – подавив всё новые и новые всхлипы, он продолжал говорить, преодолевая себя. – кровь была повсюду, у неё были открыты глаза, но она не смотрела на меня, пульса не было. Я-я не знал, ч-что делать дальше, поэтому оставил всё к-как есть, – его голос уже начал дрожать, но он продолжал, а Айзава не мог его остановить. – Мама начала с-сильно пахнуть, у нее перестали двигаться ноги и руки, и она п-похудела. Я знаю, что это признаки разложения, но я не хочу в детский дом, я могу позаботиться о с-себе сам. Это время жил на продукты из холодильника, но я знаю, где мама хранила деньги, так что п-пожалуйста, Айзава…       Как только ребенок позвал мужчину по имени, тот словно очнулся от транса, обнаружив, что почти не дышал и крепко-крепко прижимал своего Проблемного Ребенка ближе. Не выдержав, Сотриголова забрал свое оружие захвата и надел обратно на себя. Глаза Мидории наполнились животным ужасом, когда он вскинул голову, чтобы посмотреть в лицо вставшему взрослому.       – Я-я-я...!       – Мы идем домой, малыш, потерпи чуть-чуть, – одним рывком герой поднял легкого мальчишку на руки, но вовремя обратил внимание на все еще холодные ноги Изуку. – Но сначала зайдем за обувью, какая у тебя квартира?       Мидория прикусил губу и отвел взгляд. Айзаве это не понравилось.       – Проблемный ребенок? Твоя квартира здесь недалеко, верно?       Он ничего не ответил.       – Она… в десяти минутах ходьбы.       Были бы у Сотриголовы свободны руки, он бы непременно шлепнул бы себя по лицу и протяжно застонал. Но в данной обстановке он мог позволить себе лишь короткий вздох и секунду раздумий, прежде чем поставить Мидорию обратно на крышу и снять собственные высокие тяжёлые ботинки.       – Давай, надевай, – Изуку округленными глазами наблюдал за тем, как тот самый Айзава, которого боятся все ученики UA, что хоть раз были на его уроке, тот самый, которого знает всё подполье за уникальную причуду и стиль боя, стоит в одних черных носках с розовыми кошачьими лапками на крыше и надевает свои сапоги на десятилетнего ребенка, который застыл от шока.       Конечно, обувь оказалась ему неимоверно велика, да так, что спадала, когда Шота поднимал мальчика на руки. Мидории пришлось изо всех сил растопырить пальцы на ногах и поднять ступни вверх, чтобы те не спадали. Было тепло и приятно от заботы.       Айзава быстро вытащил свой телефон и набрал сообщение для мужа. И, как оказалось, они просидели на холоде всего два часа.

SleepyCat

Я возвращаюсь домой. Нагрей чего-нибудь поесть. И приготовь гостевую комнату, пожалуйста

Loudtoo Что-то случилось? Ты рано! Кто-то придет к нам? Или… Шо, ты не ранен? Скажи, что это не что-то серьезное!

SleepyCat

Нет, все в норме.

      Как бы сильно он не хотел оказаться дома, покормить ребенка и уложить того спать, но было просто необходимо забежать к Тсукаучи. Труп женщины месяц протух рядом с ребенком, больше так продолжаться не должно.       – Держись, малыш.       И они соскочили с крыши, удерживаемые оружием захвата Сотриголовы. И нет, Изуку не было страшно, это было захватывающе! Ещё ни разу ему не выпадал шанс прокатиться на шарфе самого Ластика! Вот только нужно было постоянно следить за ботинками, чтобы не слетели при очередном рывке, а то он чуть не потерял левый…       Когда двое приземлились рядом с полицейским участком, то Мидория здорово запаниковал. Сколько бы он ни был уверен в Айзаве, а тревожность и паранойя никуда не делись. Он всё ещё ожидал самого худшего, если бы не успокаивающие похлопывания мужчины по спине.       В участке было тепло, пахло кофе и макулатурой. Мидории нравилась стоявшая атмосфера безмятежности и спокойствия, нравилось отсутствие суеты и почти любых разговоров. Он не мог сдержать смешка, когда несколько человек глянули на них, потом на босые ноги героя, конкретно на него и на серьезное выражение лица Айзавы. Кто-то даже подавился своим напитком! Сотриголова что-то проворчал, когда Изуку захихикал ему в плечо.       – Ластик, – к чести Наомасы он не изменился в лице, держа каменный покерфейс.       – Ага, Тсукаучи. Не окажешь мне услугу? – дождавшись, когда бровь детектива заинтересованно поднимется, Шота аккуратно отнял от себя ребенка и заглянул ему в глаза. – Малыш, не мог бы ты назвать свой адрес?       Изуку напрягся. Он догадался почему они в участке и догадался зачем детективу знать адрес. Он не хотел этого, но что он мог поделать?       – Вы заберете маму? – грустно спросил он, медленно мирясь с тем, что больше никогда её не увидит, даже полузасохший труп.       – Нам придётся, ты сможешь попрощаться...       Мальчик знал, что скоро прольются слёзы, поэтому быстро буркнул адрес и вновь уткнулся в шею героя. Щетина мужчины раздражала кожу на лбу, заставляя ее чесаться, но так даже лучше, ему даже нравится.       – Это..? – неуверенно подал голос Наомаса.       Ластик покачал головой в отрицании, поняв, что детектив спрашивает о возможности домашнего насилия. «Труп» – одними губами шепчет он, чтобы в следующую секунду наблюдать полные ужаса глаза полицейского. Тсукаучи сообразил, что скоро они встретятся с зеленоволосым малышом вновь.       Всю оставшуюся дорогу до дома Изуку молчал, думая о чем-то своём, Айзава не возражал – ему же проще. Очнулся от дум мальчик только когда ключ дважды провернул в замке со стороны героя и один раз со со стороны квартиры: Мидория сразу проглотил новую информацию о паре Ямадзав – они запирали дверь с двух сторон.       – Шо, добро пожа...! – миг молчания, Изуку встретился взглядом с Сущим Миком, который в тапочках-кроликах, футболке с ним же и в шортах выше колена, был по-домашнему уютным и смешным с этим выражением лица. Всего секунда потребовалась Ямаде, чтобы осознать, что у них появился ребенок. – Что это за милый маленький Слушатель?       Блондин точно вибрировал на месте, разглядывая Изуку со всех сторон. Мальчик знал, что такое поведение вполне типично для активного ведущего радиостанции, но все равно зарделся и попытался спрятаться за оружием захвата Сотриголовы.       – Не пугай его, – строго осадил мужа Айзава, но затем нежно чмокнул того в щеку. Оба супруга никак не стеснялись Мидорию, вели себя, как обычно и не пытались давить. Улыбка сама расползлась по юному лицу.       – Ты будешь удон, Слушатель? – понизив голос на несколько тонов, спросил Хизаши, теперь мальчику казалось, что ему предлагают что-то запрещенное.       – Это не затруднит? – неловко уточнил младший.       – Конечно нет! Что сложного в том, чтобы разогреть порцию удона? Мне не сложно, а нам приятно.       Ямада задорно зашагал к плите, пока Изуку пытался найти потерявшегося из вида Айзаву, который, видимо, ушел переодеть геройский костюм.       – Нам? – опомнился Мидория.       – Ага! Удон – объедение, а мне будет приятно понаблюдать, как ты ешь с аппетитом.       Пока взрослый насвистывал песню, Изуку забрался на высокий стул. Вышедший из комнаты Айзава только улыбнулся и придвинул стул ребёнка ближе к столу.       – Заши, это Изуку. Изуку – Хизаши.       Пусть его муж и не нуждался в представлении, но Изуку – да, так что Шота решил соблюсти все нормы приличия. Что, к слову, он делает редко.       Мидории нравилось и тут, в доме Айзавы и Ямады, где витает атмосфера спокойствия и убежища, где живут три кошки, которых не особо креативные хозяева назвали «Ублюдок», «Бродяга» и «Соня». Ему нравилось, что в небольшой квартирке, что планировкой очень напоминала их с мамой дом: две комнаты и столовая-зал, пахло кофе и свежестью. Нравилось, как даже в тишине ему не было неловко, а постукивание палочек о тарелку убаюкивало его.       – Я планирую воспользоваться лицензией на экстренную опеку, – как ни в чем ни бывало сообщил Айзава и, поблагодарив за еду, встал из-за стола. Полусонный Изуку очнулся и в неверии уставился на брюнета, а, переведя взгляд на его мужа, понял, что тот совершенно не против.       На самом деле Хизаши с самого порога понял, что этот маленький Слушатель остается у них и во все глаза рассматривал мальчика, сдерживаясь, чтобы не начать задавать неудобные вопросы. Шота знал, что его муж уже на низком старте, так что поспешил разобраться с этим как можно быстрее.       – Вы правда сделаете это ради меня?       – Я не вижу причин, чтобы не сделать этого, малыш, – спокойно ответил взрослый и забрал пустую тарелку Изуку, потрепав того по кудрям. Ямада скривился в зависти, но все ещё не был уверен может ли прикоснуться к ребенку.       А Изуку все еще не мог поверить в происходящее. Теплая кровать, никакого трупного запаха, никаких навязчивых воспоминаний и мыслей, теплые дружелюбные коты и взрослые, которые готовы поддерживать его, успокаивать и сделать ещё много чего, что Изуку пока и представить не может. Всё это звучало, как сладкий сон, как мечта, но реальность предстала перед ним болью в покрасневших глазах и в мышцах.       – Ты можешь спать здесь, не стесняйся, – с привычным энтузиазмом проворковал Хизаши, укладывая своего Слушателя на широкую кровать после того, как убедился, что тому не слишком неудобно во взрослой пижаме.       Шота закончил разговор по телефону и присоединился к милой картине, выключая свет в комнате. Блондин шустро достал откуда-то звездный ночник, бурча, что не зря он его всё-таки купил, и пролил в полный мрак теплый слабый свет ночника.       – Спокойной ночи, малыш. Обо всем остальном будем волноваться утр… – не успел договорить Айзава, как Изуку вскочил с постели и, запутываясь в длинных штанах, налетел на взрослых с объятьями.       – Спасибо, спасибо, спасибо, – самозабвенно шептал мальчик, утыкаясь носом в торс брюнета и прижимая к себе блондина, как можно сильнее.       В этот момент оба супруга окончательно поняли, что не смогут больше распрощаться с маленьким кудрявым мальчиком и что скоро временная опека станет постоянной.

Fin