А могут ли...

—Снимай рубашку. Скомандовал Тадмавриэль, сын послушался и расстегнул пуговицы рубашки, а после с слегка дрожащей рукой постарался снять её, но получалось плохо из-за того, что была задействована лишь одна рука, хотя и это приносило ноющую, тупую боль. Не выдержав едва слышных стонов сына от боли, он сам снял надоедливую рубашку, практически сдёрнув с него, он недовольно пробубнел: —Какой ты идиот, Эграссель! Ничего не можешь сделать нормально, что за наказание?! Остался только гипс, который наложили из-за сломанной руки. Эграссель понимал, к чему это ведет, и даже это не помеха опытам. В это время Отец нашёл желаемое – острый нож, чтобы снять повязку от локтевого сустава до самого запястья левой руки. Да, это будет болезненно и огромный риск повредить кожу и сломанную кость, но это Тадмавриэля мало беспокоило, лишь добавляло интереса к новому опыту. Нож скользнул от локтя, начиная резать гипс, переодически задевая кожу, оставляя ранки и порезы. Новые и новые стоны от боли заполняли лабораторию, он сдерживался, лишь бы не сорваться на громкий крик. Лилась кровь, ведь никто и не собирался её останавливать, становилось только хуже в состоянии сына. К тому же гипс очень много пылил и крошился по поверхности, что добавляло трудностей к выдержке. Когда был готов первый разрез, Тадмавриэль улыбнулся, с нетерпением ожидая увидеть оголённую руку, чтобы сделать то, что он хотел. А глаза сына были заполнены страхом и грустью, в них будто гас свет с каждым таким опытом, которое наносило ему ужасную боль. "Надо быть сильным" - сам себе говорил Эграсса, в надежде, что он просто это забудет, как страшный сон. Ему хотелось убежать к своему близкому другу — Лололошке. Убежать и остаться с ним, в бесконечной поддержке и заботе. Привычных добрых посиделок с ласковым "будешь чаю, Эграсса?" и бессмысленными разговорами. Из добрых мыслей его выбила резкая боль у запястья. Была снова кровь, но не было сил даже реагировать как - то, в сердце и в голове теплилось одно имя, приносящее спокойствие. В такой прострации Эграсса просидел до самого момента, пока не почувствовал, что ему что - то вводят в место перелома. Это выдернуло его из своих размышлений,заставив выкинуть шокированную фразу. —Папа, что это? - будто ребенок спросил светловолосый. —Это будет не больно, сынок. Тон был мерзким, предвещающим как раз боль,но не только физическую. Содержимое шприца исчезло довольно быстро. Тадмавриэль стал лишь наблюдать за реакцией сына и руки, кидая взгляд туда - сюда. Через десять минут сын заметно стал закусывать губу до крови, чтобы сдержать стон. Он стремительно бледнел, пальцы дрожали, а тело с трудом держало ту позу, в которую его усадили. Сам Эграссель ощущал удущающий жар по телу, хотелось лечь на холодный пол и свернуться клубочком, плакать и кричать от боли, впиваться ногтями в холодный пол, умоляя о том, чтобы выжить. Срастание костей началось слишком быстро, слишком живо, не как заживление — как пытка. Под кожей — покалывание, жжение, словно тысячи игл двигались вглубь. Он был уверен, что еще пара мгновений в этой агонии и он сойдёт с ума от смеси боли, страха и безысходности. Эграсса не выдержал. Стон сорвался сам — резкий, истошный, как крик зверя, загнанного в угол и прижатого к стене. Но Тадмавриэль даже не вздрогнул от криков собственного сына. Он лишь методично водил пером по блокноту, губы изогнулись в едва заметной, холодной ухмылке, как будто всё происходящее — лишь интересный эксперимент, а не чужая мука. Через ещё пару мучительных мгновений всё резко стихло. Мышцы сына дёрнулись в последней, обречённой судороге — и он рухнул вперёд, безжизненно оседая на металлический стол, словно сломанная кукла, лишённая воли. Губы его дрогнули, и в полубессознании, на грани боли и отключки, он в полуголос сказал заветное имя: «Лололошка..» - будто ожидая помощи, которая не придёт. Это не понравилось старшему. Неужели в каком - то слабом мальчике из Глассгарфа он видел своё спасение? —Вот идиот С легким отвращением сказал Тадмавриэль, но почти сразу же переключился на изначальную свою цель. Медленно,почти с вялой скукой, он начал убирать стол от крови, вытирая багровые пятна как пятна чернил на бумаге. Затем, склонившись к руке сына, стал внимательно изучать место, где произошло сращивание костей. Он щупал пальцами края, водил ручкой по бумаге, записывая дальше плоды экспримента: — покраснение, — температурный отток, — пульсация в тканях. Как будто перед ним не родной сын, когда - то любимый, а материал для своих опытов. Удачный и податливый. Он даже слегка улыбался — не от радости, а от интеллектуального возбуждения.