朔月 [Shuòyuè] || New Moon.

Новолуние. Самое, как казалось Лань Сиченю, восхитительное время в Гусу Лань. Юный месяц робко и несмело бросал свои серебряные лучи, словно бусины слёз, а туман послушно принимал их, как будто упиваясь. Они были заодно. Они были гармоничны. Все в Облачных глубинах, в общем-то, было донельзя гармоничным и симметричным. Вымощенные камнем дорожки, лица младших и старших адептов, облака, туман, постройки — все было спокойным и умиротворенным. Правильным, праведным. Он единственный выделялся. Он был эмоционален, непостоянен, иногда чересчур наивен, сентиментален. Он не был камнем, он вовсе не Нефрит… Вот его брат был идеальным образцом адепта его ордена. Он как будто был воплощением самого ордена. Сиченю до него далеко. Глупо получается — старший брат должен брать пример с младшего. И он, конечно, стыдился этого. Он стыдился очень многого. Он стыдился своего нрава, характера, неуместного поведения и повышенной чувствительности. Он старался быть холодным, но его внутренний огонь не давал остыть. После комментариев Миндзюэ-сюна на счёт увлечений Сань-эра, Лань Сичень начал стыдиться своего увлечения. И правда, а что от него толку? Как оно поможет обществу? Никак. Это просто эмоции, переведенные на бумагу, приведенные в движение, в осязаемый предмет, в жизнь. Излишняя эмоциональность неуместна. Значит, живопись тоже. Но пальцы все равно рано или поздно тянулись к кисти, та к акварели, а после к холсту в попытках распутать паутину мыслей и чувств юноши. Даже сейчас он шел в задумчивости, подмечая старые, уже давно въевшиеся в память элементы узоров и фресок на стенах и… чувствовал вину. Ну разве он мог не чувствовать себя виноватым? Он же просто ужасен, ведёт себя неподобающе, а потом сам же себя за это грызет. Гуляет после колокола, мысленно бранит себя всеми известными ему плохими словами. Но не может себя пересилить и продолжает так делать, съедаемый чувством вины. Замкнутый круг. В гнетущей задумчивости юноша не заметил, как дошел до края резиденции. Стена. Оставалось только разворачиваться и идти обратно в Ханьши, из которой он и не должен был выходить. Неожиданно, не только для самого Лань Сиченя, но и, казалось, для всего, что было вокруг — тумана, юного месяца, для тишины и для холодных стен — послышался звук маленького колокольчика, на границе слышимости. Ресницы дрогнули, глаза расширились в удивлении. Кто может гулять в такое время и в таком месте? Но почти сразу понял, что достаточно взглянуть в медное зеркало, чтобы получить ответ на свой вопрос. Месяц скрыло облаком, света стало крайне мало. Темный силуэт залез на стену, сопровождаемый шорохом одежд и тихим смехом. Лань Сичень сощурился, пытаясь понять, кому принадлежал этот силуэт. Точно не адепту Гусу Лань, их-то одежды Лань Хуань ни с какими другими не спутает. Кто-то из приглашенных на обучение? Порыв теплого ветра ласково потрепал пряди Лань Сиченя и загадочного гостя. Любопытство победило, и Лань Хуань одним резким прыжком забрался на стену, с которой загадочный гость только-только собрался спускаться. — Доброй ночи, молодой господин, — поприветствовал Лань Сичень в свойственной ему серьезно-теплой манере. — Представьтесь, пожалуйста. — Г-глава Лань, какая встреча… — нервно заговорил загадочный гость, пряча за спину, как стало понятно по звуку, пару кувшинов. — Что же вы гуляете в столь поздний час? — Пожалуйста, представьтесь, молодой господин, — повторил Лань Сичень, предпочитая проигнорировать вопрос. Они сейчас в похожих положениях. — Ну что же вы, молодой господин, молодой господин. Заставляете бедного юношу представляться, а сами называть свое имя не спешите. Лань Сичень прикрыл глаза. А этот господин, видимо, профессионально умел выводить из себя. Вежливая улыбка тронула его губы. — Простите мне мою бестактность. Мое имя Лань Сичень. Месяц вышел из своего укрытия, поливая светом аккуратное лицо юноши. Лань Хуань сразу же впился в его черты, как будто пытаясь найти какой-то подвох. Но удалось только отметить, что выглядит он достаточно привлекательно и отвращения с первого взгляда не вызывает. Лань Сиченю показалось, что он его уже встречал. Юноша же улыбнулся с нескрываемым ехидством, как будто затеял что-то донельзя пакостное. Внутри Лань Хуаня заклокотало нехорошее предчувствие. — Лань Сичень… Очень приятно. А меня зовут, — небольшая пауза. Интригу юноша точно умел сохранять. — Мэн Сянси. Кончики ушей незамедлительно вспыхнули, глаза расширились, а мозг пытался переваривать смысл сказанного. Лань Сичень закрыл глаза, глазные яблоки будто плавились, а пальцы начало пощипывать от раздражения. Они только что впервые встретились, а он уже выдает такие возмутительные фразы с очевидной целью вывести из себя и смутить. Внутри волнами заплескались возмущение, замешательство и праведный гнев. Лань Хуань благодарил Небеса за то, что румянец на щеках ему удалось подавить. Правая бровь дрогнула. Юноша, стоявший напротив, кажется, уже не в силах сдерживаться, сдавленно захихикал. А потом и вовсе перестал церемониться и рассмеялся в голос. Этот звонкий детский смех, похожий на звон колокольчика ясности, что висел на поясе молодого господина, как будто что-то разблокировал, что-то щелкнуло в голове, смутные воспоминания сложились в разборчивую картинку. Вэй Усянь. Так называли юношу его друзья. Про него дядя говорил, что обучать его невозможно и выражался о нем как о «извращающем естественный порядок вещей и отрицающем этику и мораль». Что ещё можно было ожидать от подобного человека. — В Облачных Глубинах запрещено врать, молодой господин Вэй. Вэй Усянь слегка удивился, задорная улыбка сошла с его губ. Он и не думал, что его шутка так быстро будет рассекречена. — Я настолько популярен, что даже Сичень-сюн знает мое имя? Но ведь и гулять после колокола запрещено, чем вы сейчас и занимаетесь, — он прекрасно понимал, что они оба в невыгодном положении. Лань Сичень почувствовал азарт, которого в детстве ему так не хватало. Почему-то с ним, даже после неприличных шуток, диалог хотелось продолжать. — Господин Вэй, покажите свои руки, пожалуйста. — А с моими руками что-то не так? Мои пальцы и запястья недостаточно тонки и изящны в сравнении с вашими? — Вэй Ин спрятал руки ещё дальше за спину, переводя тему. Сичень был готов почти наверняка сказать, что пустые комплименты всегда безотказно работали в пользу господина Вэя и помогали выйти из многих ситуаций. Но Лань Сичень не юная девица, чтобы на него это подействовало. В противоречие своим мыслям он тут же схватился за свое запястье, стал трогать, проверяя — действительно ли они так тонки? Вызвав этим действием смешок у юноши, он мысленно хлопнул себя по лбу за глупость. Он отпустил свою руку и посмотрел на Вэй Ина таким выразительным взглядом, каким мог, как будто говоря: «Я не буду повторять просьбу». Капелька пота скатилась по лицу Вэй Усяня. А с первым Нефритом все не так просто. — Да ладно, хорошо, я покажу, только не смотрите на меня такими глазами, — Вэй Ин с видом проигравшего достал из-за спины руку с двумя перевязанными кувшинами. А Лань Хуань, в свою очередь, с видом победившего, улыбнулся и констатировал: — На территории Облачных Глубин запрещено распивать и хранить алкоголь. Вэй Усянь, задумавшись лишь на несколько мяо, уселся прямо на то место, где стоял, развалившись, словно хозяин этого места, сказал: — Хорошо, раз на территории Облачных Глубин запрещено, я не буду входить в них, а выпью прямо тут! — абсолютно бесцеремонно, без капли стеснения, Вэй Ин откупорил кувшин и залпом выпил, по счету Лань Хуаня, чуть ли не полдюжины глотков. Лань Сичень оторопел от такого уровня бесстыдства. Никого подобного этому юноше ему никогда не доводилось встречать. Он бессовестно нарушает правила прямо на глазах действующего главы клана! Лань Хуаню просто не постичь такой уровень наглости. Избавившись от шока, он стал думать, что же сделать. Как пресечь его кошмарное поведение, чтобы это было действенно и при том подобающе для главы ордена? Решение не заставило себя ждать. Лань Сичень сложил пальцы в нужную печать, послал нужное количество светлой ци, после чего печать исчезла, и послышался щелчок пальцев. Вэй Усянь только-только вытер губы рукавом, как уловил тонкие, еле заметные нити светлой энергии, движущиеся к нему, казалось, быстрее скорости звука. Все, что он успел, это вытянуть руку с кувшинами, прежде чем нити ци связали сосуды и раскрошили их на мельчайшие осколки. Все вино разлилось по крыше, стекая, половина — в Облачные Глубины, а вторая — уже за их пределы. Вэй Ин тут же подскочил на ноги и взвыл. — Сичень-гэ, что же ты наделал? Оно было таким вкусным! Если тоже хотел — мог просто попросить! Я бы поделился! Мне не жалко! — активно жестикулируя, Вэй Усянь даже не постеснялся показать язык. Вена выступила на лбу Лань Сиченя. Этому юноше точно пятнадцать лет, а не три года? — Я же правда считал тебя красивым, мои комплименты искренни! Как так получается, что первый в списке самых красивых молодых господ такой зануда? — не прекращал причитать Вэй Усянь. — В Облачных Глубинах запрещено шуметь, господин Вэй… — как-то слишком неуверенно произнес Сичень. — Я ценю то, что вы считаете меня красивым, но я вынужден был так поступить. Сами подумайте, вы бы послушали мои просьбы прекратить? Вэй Ин как-то слишком по-детски нахмурился и уверенными шагами приблизился к Лань Сиченю, да настолько близко, что между ними осталось едва ли не меньше половины бу. Приподняв голову, заглядывая в глаза, Вэй Усянь продолжил: — Зачем же действовать так радикально? Например, я, может быть, хочу тебя поцеловать, и я знаю, что ты мне не разрешишь. Значит, я должен сделать это без спроса? — произнес Вэй Усянь как-то слишком серьезно, по сравнению с тем тоном, которым он причитал совсем недавно. Сичень выдохнул. Тело напряглось, и, будто разучившись шевелиться, встал как каменное изваяние. — Какие бесстыжие сравнения, молодой господин Вэй, — ещё более неуверенно ответил Лань Хуань. Как бы он ни старался, непрошеный румянец покрыл чуть ли не всё лицо, а в горле вдруг пересохло. — Вполне обычное сравнение. А что, Сичень-гэ, я выразил в словах то, что у тебя на уме? Я правда столь неотразим? — в голосе проскользнуло уже знакомое ехидство, а Лань Хуань, казалось, разучился дышать. Грудную клетку сжало то же самое плохое предчувствие, но уже намного более сильное. И опять интрига. Что же он сделает дальше? — Сичень-гэ, ты расскажешь кому-то, что я пил алкоголь? — Вэй Ин прикоснулся к холодному запястью Сиченя, медленно скользя пальцами выше. Хуань оторопел вкрай. Кажется, он в одночасье забыл всё — как дышать, как моргать, как шевелиться, как говорить. Он лишь еле заметно дёрнул головой в отрицательном жесте. Вэй Усянь удовлетворительно хмыкнул. — Я буду наказан поутру? — на этот раз жертвой стала талия Сиченя, на которую легла ладонь и проследовала выше — к ребру, а потом дошла и до груди. Кадык Лань Хуаня дрогнул, он сглотнул. И опять отрицательно махнул головой. Вэй Ин улыбнулся. — Последний вопрос, — сердце билось о рёбра в ожидании, заглушало все звуки, кроме голоса напротив. — Мне продолжить? Щёки стали до невозможности красными. Он застыл, не зная, что ответить. Тело было натянуто до предела, словно струна гуциня, норовя вот-вот лопнуть. Нужно было ответить нет, отказать, оттолкнуть, уйти, забыть это как страшный сон. Но он потерял возможность хоть что-то предпринять. — Посчитаю это за «да», — только и успел тихо прошептать Вэй Усянь, перед тем как прижать свои губы к устам человека напротив. Сердце взлетело высоко вверх, словно маленькая бабочка, голова пошла кругом, Лань Сичень был уже не в состоянии воспринимать происходящее вокруг, он не понимал где он находится и что он делает. Он с силой зажмурился и сжал губы в полоску. Первый поцелуй, хранимый им двадцать лет, был отобран, да ещё и так нелепо. Вэй Ин медленно двигал губами, будто рассказывая о чём-то, и так тягуче, словно пытаясь отразить в памяти каждую ноту вкуса и запаха этого человека. Он улыбнулся в губы — его, разумеется, смешила реакция первого Нефрита. Он взял Лань Сиченя за руку, которую уже всевозможными способами исследовал своей, и оторвался от его губ. Вместо этого прижался ими к холодным пальцам Лань Хуаня в элегантном жесте. Но для сознания Сиченя это послужило рычагом, щелчком, сигналом, стоп-словом. Он снова научился думать, отшатнулся и отошёл на несколько шагов, испуганно глядя на юношу напротив. Он закрыл ладонями своё раскрасневшееся лицо и неуверенно залепетал. — Что, что вы… Что м… Что я наделал? — он стоял с таким отчаянным видом, как будто совершил великий грех, глаза блестели сквозь пальцы, подрагивающие чувством вины, да таким сильным, как будто он прямо сейчас расплачется. К Вэй Усяню тоже пришло запоздалое осознание произошедшего, и его с головой захлестнул стыд. Любой, кто был хотя бы немного знаком с Вэй Усянем, с полной уверенностью мог сказать, что его имя и слово «стыд» не могут стоять в одном предложении ни при каких обстоятельствах. За исключением: «Вэй Усянь потерял всякий стыд». Как оказалось, могут. Его тут же загрызла совесть. Он ощутил себя чудовищем, как будто он совращает самое красивое и невинное. И как он только мог? — Лань… Лань Сичень, прости, пожалуйста, я не должен был этого делать, — он подошёл и потянул к нему руку, не решаясь притронуться. Лань Хуань же резко сел на корточки, прижал колени к груди и зарылся носом в них, изо всех сил пытаясь скрыть смущение. Как бы стыдно сейчас ни было Вэй Ину, реакция Лань Сиченя всё равно невероятно умиляла. — Ничего, это моя вина, я должен был вовремя вас остановить, я же старше. Вэй Ин присел на корточки, подобно тому, как общаются с ребёнком, затронул кончиками пальцев прядь волос рядом с ухом, тем самым заставляя Лань Сиченя поднять голову и взгляд. — Может, хватит извинений? Вставайте, уже поздно, я могу проводить вас до Ханьши, — Вэй Усянь поднялся и протянул руку Сиченю в примирительном жесте. — Да, — он принял предложение, неуверенно вкладывая в ладонь Вэй Ина свою. — Не стоит жить сожалениями о том, что уже было. Мы не вольны это изменить, а значит, не лучше ли просто забыть? — размышлял вслух Вэй Усянь, спрыгивая со стены. — Верно, вы правы, — улыбнувшись, Сичень плавно приземлился на землю, и вместе с Вэй Усянем последовал в сторону Ханьши. «Поистине незабываемая ночь», — одновременно прозвучало у обоих юношей в голове.