Болен тобою.

Арсений нервно сжимает шариковую ручку в кулаке, и та жалобно щëлкает, ломаясь, но мужчина не обращает на это никакого внимания. Он смотрит в стол, изучая его извилистую деревянную отполированную структуру, и слышит, как за спиной громко хохочат. Антон сидит на диване, предназначенном для отдыха в их офисе, рассказывает что-то увлекательное из жизни, да так, что весь коллектив заслушивается, кроме Арсения, конечно, а с ним рядом, прижимаясь к теплому боку, уложив голову на плечо и обнимая того за руку, сидит его миловидная девушка — Ирина. Шастун иногда бегло проходится пальцами по еë бедру, скрытому обтягивающими джинсами, утыкается при смехе в еë длинные волосы, вдыхает аромат какого-то дорогого шампуня, и наслаждается этими секундами. А Арсений места себе не может найти в такие моменты. Глазами мечет, за что бы зацепиться, лишь бы не наткнуться опять на эту сладкую парочку, от взгляда на которую отдалëнно тянет в груди. Нет, он не против отношений Антона и Ирины — даже в каком-то смысле "за", ведь посмотреть на Шастуна полгода назад, когда он ходил как чëрт, небритый, нестриженный, с огромными мешками под глазами от недосыпа и лëгким запахом спиртного, и сейчас, когда он словно сияет изнутри, улыбается ярче, чем в детстве, и смеëтся так искренне. Ирина сделала с Антоном что-то невероятное, что у любого другого человека не получилось бы никогда. За это он благодарен девушке. Сама она приятная в общении, красивая, и то, как она аккуратно чмокает в губы Антона, когда думает, что за ними никто не наблюлает — только доказывает еë подлинную любовь к этому мужчине. Антон тоже до безумия счастлив с ней. Так счастлив, как не был никогда. Это видно. И Арсению печально, что он не может, как, например, Дима Позов, - лучший друг Шастуна, - радоваться так же искренне, взаправду получая кайф от того, что хоть у кого-то в жизни не говно, размазанное по сценарию его судьбы. Очень хотел бы, но не может. Не может, потому что уже который год не сводит глаз с этого страннючего, высоченного, с улыбкой как у кота, громким смехом и завораживающе смотрящими зелëными глазами парня. Парня, который при первой же встрече запал в душу, и никак не хочет оттуда выбираться. Сколько бы Арсений не искал тому замену — и с парнями, и с девушками, не выходит. Шастун въелся под корку его подсознания, засел там, словно вирус, и нет никаких атнибиотиков от этой страшной болезни — влюблëнности. Эта херота длится уже на протяжении трëх с половиной лет, и с каждым разом Арсению ещë более тошно осознавать это. Хочется блевать от собственного бессилия — Антон на него не обращает внимания. Антону это не нужно. Арсения просто угораздило неудачно. "Нет, Арсений, это настоящая жизнь — это предназначенная для тебя мука, вместе с которой ты родился, ещë не осознавая этого, и вместе с которой ты умрëшь, скорее всего от неë же", — говорил внутренний голос каждый раз, как Арсений скрывался за дверью ванной кабинки, оседая на пол и буравя кафель взглядом. Раньше истории про неразделëнную любовь казались такими далëкими. Когда мама рассказывала маленькому Арсению, как она познакомилась с папой, как она улыбалась при этом, мечтательно поднимая глаза вверх, Арсений даже не подозревал, что может быть альтернативная версия счастью — горе, и говняная депрессия, накрывающая с головой от осознания того, как же всё хуëво. В первые годы было тяжело. Хотелось заполучить своë, несмотря на то, что полностью до нуля не интересен человеку. От этого становилось печально и больно. Последнее полугодие для Арсения — крах. Если раньше Антон встречался с девушками лишь для разового секса, то тогда, пятнадцатого января*(да, да, Арсений помнит эту ужасную дату), всë перевернулось вообще с ног на голову. Антон забежал в офис сияющий, счастливый, прямо как сейчас, с радостной(нет) новостью. "Ребята, я влюбился!" — прокричал он, и коллектив(особенно женская сторона) кинулся к нему с расспросами. Арсений тогда почувствовал, как его внутренний мирок раскололся с громким лязгом на миллионы мелких кусочков, которые пришлись прямиком по сердцу, и не собрался до сей поры, хотя так сильно болеть прекратил. Несомненно, Ирина прекрасная девушка — любящая, заботливая. Антон всегда в чистой, выглаженной до последней складочки рубашке. Подбородок гладок и, наверное, приятен наощупь, в отличии от запущенного Арсения, который каждое утро обещает себе встать пораньше и наконец побриться. Волосы уложены, словно он только что из парикмахерской. И глаза — глаза живые! Несмотря на все эти плюсы, Арсений готов биться головой об стенку. Прилюдно он своих настоящих чувств не показывает, всегда улыбается Ирине, наклоняется, чтобы она по-дружески-приветственно поцеловала его в щëку, и непроизвольно морщится, почувствовав запах еë слишком уж приторных духов. Иногда себя становится слишком сложно сдержать, и он исподтишка кидает на Антона короткие взгляды. В эти моментны он чувствует себя ещë более поршивее, ещë более втоптанным в грязь, потому что взгляды эти беспочвенны, не приведут ни к чему, как бы Арсению ни хотелось. Он не идиот, и вполне осознаёт, что так, как хочет он никогда не будет. Он даже не станет что-то делать для этого. Может, в этом и ошибка — в его пассивности? Арсений не плачет по ночам, не кричит в подушку как молодая девушка, гадко брошенная своим парнем. Не рвëт на себе волосы, не громит всë вокруг. Не пытается подкатить к Антону, этим самым как-то ущемив Ирину. Он уже давно словно плывëт по течению, поддавшись влиянию дня. Смотрит на их пару практически пусто, как и чувствует себя — он пустышка, прекрасно это осознавая, но не стремясь с этим что-то делать. Он лучше будет просто молчать, наблюдать. Курить на балконе в квартире, выдыхая надоевший дым. Будет зрителем, той самой женщиной, которая до сей поры смотрит никчëмные мелодрамы, мечтает о таких же счастливых отношениях, а потом, всплакнув чуток, идëт дальше работать и всë забывается за рутиной очередного дня. Как же Арсений захотел убиться с этого самого балкона, когда в один из дней ему позвонил Антон, сообщив радостным и полным счастья голосом, что приглашает его на свадьбу к себе, и что наконец-таки сделал Ирине предложение. Недокуренная сигарета выпадает из пальцев, летит вниз, и Арсений теряет еë из виду. Что ж, нужно это было предполагать. В конце-концов, этот день должен был наступить. Мужчине приходится выдавить из себя фальшивую улыбку, чтобы звучать более правдоподобно, и он, копируя интонацию Шастуна, говорит бегло в трубку: "Конечно приду! Господи, наконец-то ты решился! Представляю еë счастливое лицо! Я так рад за вас!". В тот же вечер Арсений напивается до кружащейся головы, из-за чего не приходит на следующий день на работу. И всë бы шло как обычно, своим чередом, Арсений бы продолжал каждое утро вставать с состоянием пиздеца на душе, выпивать таблетки от боли в голове, видеть себя в зеркале и фыркать от собственного противного отражения, приходить на работу и опять сгорать по новой, пока Антон безумолку будет тараторить о свадьбе. Да, так было бы намного привычнее, но однажды мужчина просыпается с болью не только в голове, но и в районе груди. Он всë смахивает на обычную простуду, ведь на дворе сейчас стоит середина марта, и заболеть — вполне возможно для любого человека. Забрызгав в горло ангидак и прихватив с собой пару конфет "шалфея", как будто они помогут, отправился на работу. Не смотря на то, что Попов стал теплее одеваться, на ночь все окна ставить на микропроветривание, и теперь в комнате было не столь свежо, начал пить таблетки от горла, горячий чай вошëл в его рацион как главный напиток, хотя раньше им являлся небольшой стаканчик горького эспрессо, помогающий прийти в себя на работе, боль в груди так и не проходила. Он даже стал задумываться, а не сходить ли к врачу, но потом вспомнил, во сколько ему обошëлся прошлый приëм у врача и забросил эту идею на самую дальнюю полку. С каждым днëм состояние всë ухудшалось и ухудшалось. Арсений мог это чувствовать по усилившейся боли в груди, которая теперь иногда отдавала в глотку и становилось больно глотать. Слабость накрывала, и ему пару раз даже предлагали взять больничный из-за его полуварëного состояния сосиски, но тот всë отказывался. Серëжа Матвиенко, хороший и, можно сказать даже, что лучший, ведь отношения между ними тëплые и доверительные, друг Арсения, стал странно поглядывать в его сторону, замечая, как в течение рабочего дня мужчина то и дело хватается за бок, морщится, пьëт какие-то таблетки что-то вроде обезболки, и ложится головой на стол, до крови закусывая нижнюю губу. На вопросы Серëги: "что с тобой, Арс?" — отвечал либо односложно, наподобие "ничего, просто простуда", или "всë ок, немного живот прихватило просто", либо вообще не отвечал. В один из многочисленных дней, когда уже наступил апрель и шло второе число месяца, Арсений как обычно собирался на работу. Ничего непредсказуемого, вроде бы, не должно было случится, но Арсений понимает, что это не так, когда его начинает подташнивает. Однако странно — по утрам он не завтракает и никогда не хочет, так что его организм уже привык, и такая странная реакция на "не поел" наводит Арсения на странные мысли. По истечении двух часов чувство тошноты всë ещë присутствует, и даже заметно усиливается. Арсений может чувствовать, как по глотке стекает густая слюна. Он встаëт из-за рабочего стола и направляется прямиком в офисный туалет, по дороге осознавая, что это было правильное решение, потому что буквально как только он подходит к туалетной комнате, он чувствует сильнейший и резкий рвотный позыв. Забежав в кабинку и закрыв за собой дверь, его тут же выворачивает наизнанку. Так плохо ему не было буквально никогда. Тошнит его водой и желудочным соком. Как только его немного отпускает, от оседает на пол, облокачиваясь об стенку и откидывая на неë же голову. Так он сидит около получаса, пока его опять не хватает рвотные позывы, ещë более сильные, чем предыдущие. Арсений не знает, чем он мог так сильно траваруться, но цвет выходящей из него на второй раз жидкости буро-фиолетовый. Возвращается он в офис под странные взгляды, ведь пропадал где-то больше получаса. "Курил", — объяснил он тут же подлетевшему с вопросами Серëге, замечая на себе обеспокоенный взгляд Шастуна. Блять, лучше бы тот вообще не обращал на него внимания, Арсению бы, честно, было так даже намного лучше, чем теперь — после этого взгляда, полного волнения. Домой он приходит в состоянии "ни рыба ни мясо", заваливается прямо в офисной рубашке и брюках на кровать и отключается. Этот день высосал из него все силы. Через пару недель эта ситуация в туалете забывается. На еë место приходят более весомые проблемы, например — скорый тур по городам, открытие шоу "Громкий вопрос", злящийся Шеминов и рычащий на всех Позов, потому что прекратил высыпаться с появлением второго маленького ребëнка. Ну и конечно же Антон со своим счастливым и довольным таблом. Боль в груди никуда не ушла — стала лишь ещë более ощутимее, и теперь перебралась к кишечнику. Как же Арсений это ненавидит, но теперь он встаëт по утрам не только с дерущей болью в голове и груди, но теперь ещë и в животе. Он окончательно забросил попытки принять что-то в пищу, потому что как только он это делал, организм его реагировал мгновенно — его тут же выворачивало наизнанку в прямом и переносном смысле этого слова, всë той же фиолетово-водянистой жидкостью. Серëжа не сводит глаз с Арсения. Тот изменился, стал менее общительный. Прекратил улыбаться, хотя раньше делал это на постоянной основе, даже если не хотелось. На предложения Матвиенко сходить в бар, подцепить тëлочек или сгонять в тир отвечал двумя словами, либо "лень", либо "не в настроении". До свадьбы оставалось не больше двух месяцев — она должна была состояться в июле месяце, двадцать восьмого числа. Пора бы уже задуматься, в чëм идти, что дарить и так далее, но Арсений всë никак не может собрать себя в кучу. И зачем только согласился? Однажды ночью Арсений просыпается из-за рези где-то в районе груди. Ощущения ему не нравятся. Такое чувство, что тебе сейчас грудную клетку скайпелем разрезают, даже не позаботившись о наркозе. Такой сильной боли он ещë не испытывал. Не в силах больше терпеть, мужчина поднимается на ватные ноги, удивляясь тому, как он вообще может идти, и спешит на кухню выпить обезболивающее. По дороге запинается об ковëр и летит прямиком в висящее на стене непримечательным образом зеркало. Слышится треск, и Арсений тихо матерится. Нащупывает рукой выключатель и врубает противный жëлтый, режущий глаза свет. Смотрит на стену и действительно видит, что разбил зеркало и по нему пошли большие трещины. Замечает что-то странное в себе, и приближается ближе, рассматривая своë отражение через полосы трещин, и тут же с испуганным визгом отпрыгивает назад. Он пару секунд лупит глазами в зеркало, смотря на причинное место, и дëргает рукой, дабы убедится, что это правда, а не очередной странный сон. Спит он обычно без футболки, поэтому не составляет труда разглядеть, как по собственной грудной клетке тянется небольшой порез, действительно как от ножа. Но что самое странное, так это то, что прямиком из этого пореза торчат фиолетово-зелëные отростки. Щупает рукой, чуть дергает за самый длинный стебелëк, чувствуя, как внутри это движение отдаëтся болью, и неверяще отходит от зеркала. "Что за хуйня, блять?!" В этот же день в офисе он появляется одним из первых, не считая Шеминова, который всегда приперается ни свет ни заря, как будто тому делать нечего. Сам же Арсений так рано, потому что после увиденного уснуть он больше не смог, даже не пытался, понимая, что затея херня, поэтому как только на часах появилось полседьмого утра, он засобирался на работу, хотя по идее он мог ещë посидеть на кухне и попить чай, так как рабочий день у него начинается с восьми утра. Дома оставаться было тяжело. В одиночестве было невыносимо. Нужно было увидеть людей, даже самых себе ненавистных, чтобы почувствовать хоть какую-то оболочку спокойствия — в толпе наши переживания, даже самые веские, теряются и ненадолго уходят на второй план. Стас удивлëнно смотрит на него, а Арсений улыбается ему, и проходит вслед за ним, когда тот открывает общий кабинет, где они в основном проводят всë время. Вскоре подтягиваются и остальные сотрудники. Дима Позов опять приходит с глубокими синяками под глазами, но зато с улыбкой на лице и с радостной новостью о том, что мальчишка вчера сказал первое слово. Стас улыбнулся, похлопал отца по плечу и ушëл к себе в кабинет. Арсений тоже улыбнулся, поздравил того, сказал передавать привет Екатерине и сил им обоим на будущее, и тоже вернулся к работе. Через какое-то время, ближе к восьми, в кабинет прилетает Сергей, минут за пять до начала рабочего дня. Стас даст ему пизды, если узнает, что он только что пришëл. Поэтому просит ребят не выдавать себя ему, и те охотно соглашаются. Вскоре подтягивается и Шастун, кажется, даже не думающий о том, что сделает с ним Шеминов за опоздание, ведь тот проверяет каждый день, заходит в кабинет без предупреждения и обязательно записывает тех, кто опоздал. "Козëл",— дружно думает коллектив в такие моменты. Арсений сидит как на иголках, ощущая, как ладони потеют интенсивнее, а под слоями одежды шевелится... нечто, обнаруженное этим утром. Когда Позов отходит на обеде из кабинета, Шастун утыкается в телефон, девчонки идут за кофе обсуждать личную жизнь, и в кабинете не остаëтся практически никого кроме Арсения, Серëги и ещë пары человек, Попов поднимается с места, подходя к Серëже, присаживается тому на стол, и говорит напряжëнной, тихой интонацией: "пойдëм покурим?". Тот поднимает на него глаза, осматривая внимательно-изучающим взглядом, а потом ловит взгляд Арсения, молящего просто послушать его, молча подняться и уйти. "Пойдëм. Как раз хотел тебе предложить", — и они выходят из кабинета без каких-либо подозрений. Арсений тянет Серëгу к туалетам, и Матвиенко примерно предполагает, что разговор предстоит не просто серьëзным, а ещë и личным. Попов запихивает Матвиенко в одну из кабинок, и наблюдает на его лице спектр эмоций от удивления до последней стадии шока(ахуя), когда быстрыми движениями начинает расстëгивать на себе рубашку. Матвиенко раскрывает рот, думая что-то сказать, но тут же его закрывает, когда видит у Арсения под рубашкой слегка окровавленный эластичный бинт, обмотанный в несколько слоëв вокруг его торса. Когда Арсений срывает и бинт, Серëжа достигает той стадии ахуевания, при которой человек лупит в одну точку и не произносит ни слова, осмысливая происходящее около полминуты. На всю грудь, разрезая ту напополам ровно по ложбине, тянется небольшой порез, который доходит лишь до солнечного сплетения. И даже это странно, но Серëжа больше удивляется тому, что торчит из этого пореза. Несколько коротеньких, тëмно-фиолетового цвета отростков свисает из этой дырки. Они маленькие, тонкие, но сам факт о их наличии пугает. "Что мне делать с этой хуетой?!" — слишком громко восклицает Арсений, но в туалетной комнате кроме них больше никого нет, поэтому они не зацикливаются на этом. "Арсений, это пиздец, — Серëга качает головой. — Ты знаешь, что это?" "Если бы я знал, я бы не задавал вопроса "что делать", — хмурится Арсений. "Эта болезнь называется ханахаки", —  говорит Матвиенко серьëзным тоном. "Хана" кто"? "Ханахаки, — повторяет мужчина. — Ханахаки —  это... Так сказать, отравление любовью. Можно сказать, она вымышленная, но... Ею поражается человек от безответной любви". "Что это такое, черт возьми, ты мне объясни!" — Арсений начинает выходить из себя из-за непонимания ситуации. "Короче, ханахаки — это когда в твоих лëгких, то есть внутри тебя, начинают расти цветы. Растение развивается, ему становится тесно, оно перемещается в глотку, и тебе перестаëт хотеться есть, становится трудно дышать. На первых стадиях идëт откашливание этих самых лепестков. В итоге всë приходит к тому, что ты задыхаешься бутонами, которые распирают тебе глотку". "У меня... У меня были рвотный позывы, да и не ел я уже более... — он запнулся, поражаясь числу, которое нарисовалось в голове. - Около двух недель. Лепестки я не плевал, но... Почему оно лезет наружу?!" "Блять, я не ебу, это пиздец, — Серëжа ударяет себя же ладонью по лбу. — Я вообще слышал, что заболевание этой болезнью приводит к летальному исходу событий." "Пиздец, надо начинать копить на гроб", — горько усмехается Арсений, заматывая обратно бинты и натягивая рубашку. После этого разговора Серëжа глаз с Арсения не сводил. Наблюдал, как тот иногда хватался за грудь, ощупывая, но тут же убирал руку и морщился, по всей видимости, от боли. "Блять, их можно как-то подрезать, они меня бесят?" — спрашивал Попов, когда они вместе оказывались дома у него, потому что по словам Серëги ему будет проще идти домой, осознавая, что с Поповым всë хорошо. Они сидели около двух часов на кухне, распивая чаи, потом Матвиенко просматривал рану, как грëбаный медик, блять, словно что-то смыслит, с каждым разом осознавая, что пиздец потихоньку приближается, потому что только на маленьком порезе эта херота не закончится, и тело Попова пошло далее трещинами, из которых начали пробиваться всë новые и новые ростки. "Я не знаю, Арсень, — мягко говорит Серëга, гладит Арсения по волосам, и аккуратно мажет какой-то обезболивающей мазью все новые трещинки на плечах. — Лучше не надо. Это ведь стало твоей частью, и я боюсь, что если мы отрежем, то сделаем тебе больно." Арсений облокачивается головой на грудь мужчины, ластясь под движения его рук, аккуратно гладящих и размазывающих мазь, дабы не надавить слишком сильно и не сделать больно. Так проходит ещë один месяц, и вот Арсений открывает телефон, а на экране светится уведомление от календаря: "1 июня. Арсений, пора готовиться к Аду". "Блять", — с этим "харамаки", или как там его, Арсений совершенно забыл о намечающейся свадьбе. Всë же одним из вечеров, когда Серëга опять приходит к Арсению, они залезают в интернет и смотрят костюмы для "дружка на свадьбу". "Серëж, а ты не знаешь, я скоро сдохну? А то так неохота покупать костюм за пятнашку, понимая, что ты всë равно помрëшь, и будет он валяться без дела", — пытается пошутить Арсений, но Серëга различает в его голосе частичку отчаяния и печали. "Нет, не знаю, милый, — без толики на усмешку говорит Матвиенко. — И знать, если честно, не хочу." Костюм всë-таки был куплен. Шастун сделался нервным из-за этой свадьбы — на все вопросы к нему он словно гавкал ответы, часто раздражался и один раз заехал Позову по морде, потому что тот подлез в неподходящий момент с каким-то вопросом. Арсений тоже нервничал. Нет, не потому, что скоро ему придëтся прийти на свадьбу, делать целый день счастливое выражение тыквы, контактировать с Ириной и так далее, а потому, что стал замечать ухудшение самочувствия. Лепестки попрежнему он не отплëвывал, что давало хоть какую-то надежду на "пожить подольше". Но ростки всë не прекращали своего роста, один из них достиг размера в десять сантиметров(они с Серëгой замеряли), и их стало так много. Ему пришлось перерыть весь гардероб, чтобы найти нежаркую, но закрывающую одежду, потому что трещины теперь даже на запястьях. Отдышка не появилась, что очень радовало. Но теперь он отчëтливо чувствует, как где-то глубоко в горле шевелится это самое растение и подбирается всë ближе и ближе к тому, чтобы начать торчать ещë и изо рта. Не хотелось такого, однако. Серëжа теперь совсем не покидает квартиры Арсения, и на его вопросы "почему?" или "зачем?" отвечает лишь тем, что просто обнимает того покрепче за плечи, прижимая к груди, и говорит о том, что беспокоится о его состоянии, на что Арсений лишь пожимает плечами, и стелит тому на диване в гостиной, а на утро, в знак благодарности, угощает Серëгу вкусным кофе, варить который его научил ещë папа когда-то давно, когда Арсению было лет четырнадцать. В один из дней Серëже всë же пришлось уехать от Арсения на ночь, так как дома у него важные отчëты, которые нужны были завтра, и когда он их отыскал, ехать куда-либо уже было слишком поздно. Арсений обязательно был уведомлëн об этом, и слова "чтобы не творил всякую поеботу, отпизжу ведь" заставили его тогда хрипло рассмеяться. Серëжа приходит в офис за две минуты до того, как стрелка коридорных часов, на которые обращал внимание походу только он один, не покажет восемь. Коллектив смотрит на него взглядом, а'ля, ебанутый что ли, или бессмертный? Серëжа как бы и не планировал опаздывать, просто неожиданная пробка на проезжей части заставила его поехать по длинному пути, и он едва успел ко времени. И пиздюльца не отхватил, что несказанно радует. Арсения на рабочем месте не оказалось. Серëжа сильно удивился, ведь тому вообще не свойственно опаздывать. Он набрал номер Попова, но тот не ответил. Три попытки дозвониться до мужчины оказались провальными, и Серëга понял, что дело — хуйня, попросил ребят сказать Шеминову что его сегодня не будет на работе, потому что приболел, а сам вылетел из кабинета и понëсся вниз по лестнице. "Доброе утро, Станислав Владимирович", — соврать не получится, ведь начальник оказался на лестничной площадке между первым и вторым этажом. "Доброе утро", — поздоровался он, не догоняя, куда это Матвиенко собрался. Он поднялся в кабинет, пару раз постучался, а потом, просунув внутрь лишь голову, спросил: - "Ребят, а куда Матвиенко побежал?" — коллектив дружно пожал плечами, мол, не знаем. Сам Матвиенко уже на всех парах мчался к дому Попова, нарушая правила скорости и пролетая на красный. Похуй, потом выплатит эти ебучие штрафы, сейчас его мысли занимает Попов, который, сука, не отвечал на звоноки, от чего в голову стали закрадываться не слишком-то уж желательные мысли, и Серëжа придавил педаль газа в пол. Он забегает в подъезд, взлетает бегом по лестнице и дëргает ручку всегда открытой двери. У Арсения странная привычка - он никогда не закрывает дверь квартиры, даже если спит. Даже когда выходит из дома, иногда забывает закрыть. Он не удивиться, и бровью не поведëт, когда однажды придëт домой и обнаружит себя обворованным. Заходит внутрь и, быстро скинув кроссовки, наступая на задники, проходит вглубь квартиры. Свет везде потушен, ничего не работает, даже телевизор, который Арсений включает фоном; пусто, воняет табаком и... тонким запахом каких-то цветов, которыми от Арсения уже который месяц потягивает, и Серëжа не удивляется этому. Но тишина квартиры напрягает. Тут несколько вариантов развития событий: либо что-то случилось, чего Серëжа боится сильнее всего на свете, либо Арсения просто нет дома(что маловероятнее всего, ведь тот бы обязательно предупредил, так как знает что ему может быть за это от Серëги), либо он ещë спит, что тоже невозможно, потому что сон у него чуткий, и он бы точно услышал, даже с третьей попытки, как звонит телефон. И точно бы ответил, если это Серëга. Как оказалось, Арсений дома. Это можно понять по мягким тапочкам, валявшимся кто куда около двери в его спальню. Тот всегда их носил, даже летом, как сейчас, когда до ужаса жарко. Серёжа открывает эту самую дверь, проходя в комнату. Здесь он был пару раз, когда укладывал Арсения спать(как будто это требовалось, блять) пока тот болел простудой, и однажды по его же просьбе искал здесь важные документы, ведь этот лох забыл их, а они оказались пиздецки важными на встрече. На полу лежал мягкий ковëр, по которому Серëга прошёл к кровати, на которой и обнаружился Попов. Комната была небольшая, в неë вмещались лишь рабочий стол, заваленный всякими бумажками(он никогда, на памяти Серëги, не расчищался), шкаф с книгами и папками с рабочими документами, и полутораместная кровать у стены. Сейчас же перед его глазами словно оранжерея какая-то: стены завешены плотным покровом какого-то плюща, и непонятно, откуда тот взялся. За этой же живой стенкой не видно и дневного света из окна. В комнате отчëтливо различается аромат голубой гортензии, и, если присмотреться, можно рассмотреть среди зелëных бесконечных сплетений эти самые цветы. "Арс?" — тихо спрашивает Серëга, ошеломлëнный увиденным. Арсений ведь никогда не отличался особой любовью к этим цветам, и сам бы точно на всю стенку не сделал такие джунгли. Серëжа бы не сказал, что сейчас произойдет что-то адекватное, и оказался прав. С кровати послышалось кряхтение, вошканье, а после из-под одеяла вылезла рука, усеянная мелкими-мелкими ростками и голубыми, совсем ещë нераскрывшимися бутонами цветов. "Ëб твою мать!" - прошептал одними губами Матвиенко, и, спохватившись, кинулся к кровати, откинул одеяло и в ужасе вскрикнув, отступил на пару шагов назад. Попова было не узнать. Волосы его перепутались и выглядели гнездом, а между чëрными прядками торчали всë те же цветочки гортензии. Лицо его было всë испещренно мелкими, тонкими и чëрными трещинами, которые тянулись от корней волос, проходились по впалым щекам, задевали сухие, почерневшие губы, и переходили на шею, далее скрываясь под воротом растянутой футболки. А ниже... Серëжа боялся опускать глаза вниз, потому что в его голове наконец сложилась картина о представлении о том, откуда именно взялись эти цветы в комнате Арсения. "Арсений? — на грани слышимости позвал Серëжа, в ответ получая лишь слабое, тихое, но такое громкое на фоне окружавшей их тишины, дыхание. — Арсений?..." Арсений приоткрыл глаза, поднимая те на Серëгу, осевшего на колени перед кроватью и схватившегося своей рукой за руку Арса, почти остывшей, охладевшей. Смотрел он стеклянно-печальным взглядом. Ещë чуть-чуть с сожалением, каким-то сочувствием, но Серëжа не стал подробно разбираться, так как чувствовал, как сердце, в приступе бешенного стресса, сейчас же выпрыгнет из груди, свалится кровавой кучей на белоснежный ковëр и так и останется лежать, пока его не всунут обратно. "Твою мать, твою мать", — Серëжа облокотился спиной о сзади стоящую тумбочку, запрокинув голову. Этот день нужно было предполагать, это личный просчëт их обоих. Они не были готовы к столь резкому концу. Просто Серëжа жопой чувствовал какую-то надвигающуюся хуйню, когда уходил вчера вечером из квартиры Попова, а Арсений проснулся среди ночи от адской боли в груди, когда стал чувствовать, что из его живота что-то лезет, разрывая мягкую плоть в клочья, но так и не смог дотянуться до телефона, который до сих пор безучастно лежит на тумбочке, чтобы позвонить Серëже. Он мог чувствовать, как растение прорастает буквально из него, пробивается стеблями, как из земли, как из почвы. Чувствовал то, как его нечеловечески ломает, скручивает в разные позы, спирали, как под кожей струятся тонкие витки, далее выходящие из-под ногтей или просто прорезая кожу. Чувствовал, как потихоньку начинает холодеть, как остывает его вспотевшая во время вошканья спина, как прикрываются глаза, и он словно хочет спать. А когда слышит, как через толщу воды, как открывается входная дверь и слышит отдалëнный голос Серëги и его тихое "ëб твою мать, что делать?!", вспоминает, что ещë жив, что всë ещë хочет что-то сказать. "Серëжа... — тихо зовëт Арсений, обращая на себя внимание Сергея, схватившегося за волосы и что-то неразборчево шепчущего себе под нос. — Серëженька..." "Арс?! Арсений, что происходит?! Почему... Откуда это? — тараторит он, и замечает, как Арсений сводит брови от пульсирующей боли в висках, появившейся в тот момент, когда Матвиенко повысил голос и буквально пропищал эти слова. Поняв это, Серëжа, чуть понизив голос, вновь спросил: — Неужели это... конец?" Арсений улыбается, и Серëжа понимает, с каким трудом он держит глаза открытыми, чтобы в последний раз увидеть лицо Серëжи. Увидеть Серëжу, того героя, который сейчас приехал сюда, в жопу мира, потому что Арсений просто не ответил на звонок. Увидеть того, кто пробыл с ним все эти последние месяцы, помог в трудную минуту, когда Арсений не представлял, что делать. Того, кто променивал свои свободные вечера на вечер с Арсением, и вместо того, чтобы смотреть фильм или гулять с кем-то, Серëжа приезжал сюда, в эту квартиру, и осторожно, так трепетно мазал все новые трещинки на теле Арсения, выслушивал причитания о том, что "эти сраные стебельки мешают, раздражают и вообще я хочу чай с лимоном!". Серëжа мягко улыбался, вставал с дивана, на котором они вместе с Арсением либо что-то смотрели, либо просто валялись, вставал и плëлся на кухню делать этот самый чай с лимоном в гребаные два часа ночи. И почему-то Арсений подмечает это только сейчас, когда уже поздно что-либо исправлять. Смотрит на Серëжу печальным взглядом, с полными слëз глазами, и шепчет одними губами: — "Прости...". Серëжа слышит, как о ковëр ударяется капелька солëной воды, упущенной им же. Затем летит и вторая, а по щекам Арсения тоже текут тëмные, почти чëрные слëзы, впитываясь в футболку. "И ты меня прости... — говорит Серëжа, мнëтся пару секунд, слушая тихое, глубокое дыхание Арсения, и наклоняется ближе.— Прости, что я такой дурак, — смотрит прямиком в глаза, потемневшие от яда болезни, и наклоняется так низко, что между его губами и губами Арсения остаются считанные миллиметры. — Мы такие идиоты... " Арсений молча соглашается, содрогается от ещё одного болезненного спазма внутри, кривит губы, и просит поцеловать. Шëпотом, совсем не слышно. И Серëжа тоже не услышал его слов, но, словно прочитав по губам, едва шевелящимся, исполнил прошëное. Нежно прижимается губами к губам, сначала боязливо, а потом с несильным напором. Сминает нижнюю, проводит кончиком языка по верхней, чувствуя на своих губах дыхание Арсения. "Люблю... Люблю тебя..." — шепчет Серëжа, и ощущает, как его тоже трясëт. Трясëт не от боли, как Арсения, а из-за внутренних чувств, переваливших за края. "Люблю", — повторяет Арсений, издаëт какой-то звук, похожий на болезненный стон, и силится поднять руку, дабы положить еë на спину Сергею, почувствовать его живое тепло. Серëжа перехватывает его руку, берёт в свою, прижимается губами к еë тыльной стороне, выцеловывает каждую костяшку по-очереди, сжимает своими пальцами пальцы Арсения, который еле ими шевелит, чтобы тоже ухватиться за руку Серëги. "Всегда любил. Просто не понимал этого", — читает, как текстом напечатанное, Серëга. — А теперь поздно..." — рука совсем слабеет. — "Серëж, обещай, что будешь счастлив," — уже вслух спросил Арсений, с трудом проговаривая буквы осипшим голосом, и это было больше похоже на лепет маленького ребëнка, чем на речь взрослого мужчины, но Серëжа понимает. Каждую буковку считывает с губ. "Постараюсь, — сглатывая вязкую слюну, так же шëпотом говорит Серëжа. — Очень постараюсь, но я очень буду скучать..." "Я тоже... — Арсений прикрывает глаза, и голова его падает на плечо. Он обессиленно выдыхает, и Серёжа понимает, что этот выдох был его последним. Живая стенка в миг начинает вянуть. Бутоны высыхают, и падают на пол с противным звуком бьющегося стекла. Зелëные лианы падают на пол с грохотом, так, что аж тумбочка трясëтся. А потом это всë растворяется, словно и не было вовсе. Арсений лежит мëртво-серый, бездыханный. И следов от растения на нëм не осталось — все трещинки срослись обратно, огромный разрыв под солнечным сплетением затянулся в уродливом, кривом шраме. Лицо его спокойное, умиротворëнное. Серëжа вскакивает, кидается к окну, открывает его настежь и впускает в комнату летний зной. Хочется кричать, рыдать, или вообще выкинуть что-то из окна, и Серёжа поддаётся этому желанию: хватает с тумбочки стакан и швыряет его за пределы оконной рамы. Слышится звук бьющегося стекла и отдалённый испуганный вскрик какой-то женщины. Он садится на пол, хватается за волосы и что есть мочи кричит, разрывая глотку в клочья, сжимает в руках ворс ковра, вырывает ткань и откидывает еë к чертям. Арсений так же лежит на кровати. Серёжа трогает остывший лоб, щеки; дотрагивается сначала пальцами, проводя нежно, чуть раскрывая, а потом опускается, и, как делал это минутами ранее, целует холодные губы. Как квартиру покидал — не помнит. Как домой приехал — тоже не помнит. Не помнит и того, как скидывал звонки Стаса, и как разъебал в порыве отчаяния и гнева телефон об стенку, после очередного отклонëнного звонка. "Что с Арсением?" — спрашивал его Шеминов, а за ним и весь коллектив. "Куда он пропал?" — взволнованно интересуется Шастун, а рядом стоит ничего не понимающая Ирина. "Сука, нет его, нет! Понятно, блять! — в один из дней, после очередного вопроса такого рода, взрывается Матвиенко. — Между прочим из-за тебя, гандон!" Антон непонимающе лупит на него глазами, и весь коллектив выпучивает глаза, наблюдая за Серëжей, который явно был не в себе. "Серëж, а что я?... " — Антон не успевает договорить, так как его перебивает Матвиенко. "Ебало, блять, закрой, слышать тебя не могу, уëбок, блять! — он стучит кулаком по столу, и ноутбук, стоявший на нëм, летит вниз, разбиваясь в крах. Серëжа опять слышит этот звук разбивающегося стекла. Становится ещё больнее, он хватает свой рюкзак и выбегает из кабинета, но перед выходом, более спокойным тоном, что далось ему ужасно тяжело, говорит, обращаясь скорее ко всем, чем отдельно к Шастуну: - "Я... Его похоронили неделю назад, в Омске. Если кому-то интересно." И уходит. Антон непонимающе уставляется на дверь, а все уставляются на Антона.                           *** Серëжа присаживается на недавно выкрашенную оградку, смотря на надгробный камень, и читая такое родное, такое больное: "Попов Арсений Сергеевич". За спиной слышится шелест, тихий шëпот, и в следующее же мгновенье на его плечи ложатся маленькие ручки, сжимают так крепко, комкая в пальцах ткань рубашки, и он чувствует жгучий, приятный поцелуй в щëку. — Па-ап, а это кто? — девочка смотрит на отца внимательным взглядом своих прекрасных, голубых глаз. Она обходит оградку, и присаживается рядом с мужчиной, прижимаясь всем телом. — Это, милая, друг мой хороший, — Серëжа печально возводит глаза к небу, обнимает дочку покрепче, чтобы та не упала, и вновь смотрит на надгробный камень. — Арс... Арсе-ений По-попов? — с трудом читает девочка. Всë же, та только в этом сентябре в школу пошла, и умениями читать обладает пока плохо. — Это твой друг? — Да, милая, — отвечает Серëжа, сжимает хрупкие плечи девочки крепче и всматривается в прекрасные, хоть на этой фотографии и бесцветные, глаза. Вспоминает, как смотрел в эти глаза в последний раз, и тайком утирает выступившую слезу. — Красивый, — говорит девочка, потом вскакивает и на всех парах несëтся к показавшейся из-за дерева женщине. — Мама! Серëжа улыбается жене и по совместительству матери своей дочери — прекрасной дочери, с ясным умом, с красивыми, неописуемыми, выразительными, а главное - голубыми, глазами, и ещё раз взглянув на небо, говорит прямо туда, чтобы Арсений точно услышал: — Ты хотел, чтобы я был счастлив, Арс? — в ответ тишина, лишь лешест листвы, тронутой сентябрьским ветерком. — Я счастлив. Я так счастлив, ты не представляешь, милый. Я надеюсь, ты сейчас улыбаешься, ведь мне на душе так тепло... — Серëж, — его прерывает Елена — та самая его жена, мать его ребëнка и его любимая женщина. Не любимее Арсения, честно. — Всë хорошо? — Всë не просто хорошо, — Серёжа встаëт с оградки, подходит вплотную и аккуратно целует женщину в уголок губ. — Всë прекрасно. Женщина улыбается, наблюдая за тем, как Серëжа опускается на колени перед могилой, долго смотрит на фотографию, сделанную им же в далëком двадцать третьем году на одном из туров, когда Арс заваривал всем чай и смеялся, и прикасается губами к распечатанным губам Арсения, прямо в эту улыбку. Камень такой же холодный, как тогда, в последний день, сам Попов. Но больше не так сильно больно. Теперь скорее просто грустно, хотя Серёжа знает, что по приезде домой он уйдëт в ванную комнату и два часа будет рыдать от нахлынувших воспоминаний. Елена обеспокоенно смотрит Сергею в глаза, но тот лишь мотает головой и выходит за заборчик. Дочка ждëт их уже у машины, сидя на корточках и играясь с камушками. Елена начинает причитать, что мол руки будут грязными, что девочка потом обязательно потянет их в рот, и всë в этом духе. Серёжа последний раз оглядывает взглядом Омское кладбище, отыскивает глазами впечатавшуюся картинкой со внутренней стороны век, оградку, долго смотрит на кажущийся из-за отливов утреннего солнца серый камень, и садится на водительское сиденье. Образ Арсения встаëт перед глазами, но Серëже не больно — Арсений счастлив вместе с ним, и он это знает, ощущая, как внутри что-то приятно шевелится. Нет-нет, не растение — давношняя любовь, оставшаяся с ним по сей день.