Время не лечит

Ночь стояла глубокая, тихая, словно мир затаил дыхание под её чёрным покрывалом. Окно оставалось открытым, и легчайшее веяние ветерка, пробегая по комнате, едва заметно колыхало лёгкую занавесь. Издали доносился странный, неясный, переменчивый звук: то напоминал он стрёкот насекомых, то приглушённый всплеск воды, исходящий, быть может, от какого-то скрытого за деревьями ручья. Воздух был тёпел, чуть влажен, насыщен запахом молодой травы и ещё, может, запахом давних лет, когда сердце ещё не знало тяжести воспоминаний. Чосо восседал у подоконника, не шелохнувшись, как изваяние, сотканное из ночи и дум. Его босые ступни покоились на прохладных досках пола, скрытые в глубокой тени, что падала от массивного шкафа. Он не издавал ни звука, не совершал ни малейшего движения — лишь взор его, устремлённый в бездонную темень ночного небосвода, оставался «живым», исполненным из молчаливой тоски, что зарождается в душе, когда сердце предчувствует, но не смеет произнести. Его мягкий взгляд словно искал ответы в звёздах, что ныне были скрыты пеленой тьмы. Пробуждение пришло не сразу — скорее почувствовалась утрата, нежели ясное сознание. Вторая половина ложа, ещё хранившая отпечаток его пребывания, была уже лишена тепла — не пыл живого тела струился оттуда, но лишь едва зримый отголосок. Ты поднялась, ступая осторожно, дабы не выдать присутствие скрипом пола, и неслышно приблизилась. Села рядом, так, чтобы не нарушить хрупкую тишину, что висела меж вами. — Чего не спишь? — спросила ты едва слышно. — Ночь душная, — последовал сдержанный ответ. — Оттого тревожно? Чосо не ответил сразу: всё же тишина его была многозначнее любого слова. Ты не настаивала, минуты продолжали стекать между вами, как тёплая вода сквозь пальцы, правда, ускользающая.  — Сегодня вспомнил… — наконец начал парень, потупив взгляд в собственные ноги. — Что? — Как один из братьев прятался под тряпками, когда шёл дождь. Всё время думал, что если промокнет, то растворится, как бумага, — грустной и нежной усмешкой закончил предложение Чосо. — А другой тогда обвинил меня, что я его пугаю. А я ведь просто сказал: «Если ты намокнешь, не забудь выжаться». Это была шутка, но они не поняли. Воцарилась тишина. Он безмолвствовал так долго, что показалось, будто он не станет говорить больше. Но потом вдруг… — Порой мне кажется, что не запомнил их всех, как должен был. Ты слабо нахмурилась, глядя на его профиль, тонко очерченный размытым светом луны. — Я помню имена. Лица — смутно, как сквозь воду. Что любили есть, как смеялись. Иногда я боюсь, что вспоминаю не их, а то, какими я хотел бы их видеть, — с очевидной грустью продолжил Чосо, поднимая взор к ночному небу, глядя на россыпь звёзд. — Мы ведь почти не жили по-настоящему. Большую часть времени… мы просто ждали в темноте, под холодными потолками. Они все были такие маленькие, а я не смог ни спасти, ни защитить. Ты пребывала в молчании столь долго, что тишина, казалось, начала врастать в стены. Он же — по всему видно — не взывал к ответу и, быть может, вовсе в нём не нуждался, будто в череде таких минут любое слово неизбежно было бы лишним. В этом беззвучии жила какая-то вязкая неторопливость, и ты невольно внимала этому ходу, словно слушая тиканье часов в доме, где все давно спят. Его лицо в полумраке было неподвижно, словно вырезано из сумрака, и только в глазах таилась не ночь, а нечто более зыбкое, будто отражение неясной памяти — как пар над водой. И в этот краткий миг, быть может впервые, как холодок пробежал по позвонкам, ты ощутила — он здесь телом, но душа его ускользнула, шагнув куда-то далеко, в иные залы и коридоры, пропахшие пылью, затхлым страхом и сырой кожей, туда, где смех не звучал свободно, но где кто-то, несмотря ни на что, всё же пытался ему научиться. — Иногда, — тихо начала ты, не столько говоря, сколько думая вслух, — я думаю, что страшнее всего — не боль, а то, как мы с ней свыкаемся. Как учимся дышать сквозь неё, спать с ней, есть, разговаривать. Как она становится чем-то вроде привычки, как запавший ноготь или шрам, который больше не болит, но тянет при дожде. Чосо не отозвался, и всё же ты почти кожей чувствовала, что он слышал. — А ещё… — ты чуть наклонила голову, прищурившись в темноту за окном, — я думаю о том, что время не лечит. Оно просто развешивает таблички в коридорах памяти: «сюда не заходить», «опасная зона». И мы ходим, аккуратно, по безопасным маршрутам, пока не оступимся. Молчание вновь потянулось, обволакивая и душа вас, как густой дым. Ты увидела, как его плечи чуть дрогнули, будто бы боль в них стала гуще, плотнее, и всё же он заговорил: — Когда они исчезли… внутри словно что-то обрушилось. Просто вдруг стало пусто. Так, что даже дышать некуда. А потом я привык, и это было самое страшное… Не то, что я плакал, а то, что перестал это делать. Ты вглядывалась в резкие, но утончённые черты его профиля, словно те были высеченные не резцом, а пламенем, что уже угас. Лунный блеск ласкался на щеке его, якобы видая скорбь и не дерзала коснуться сильнее.  — Я всё пытался вспомнить, — продолжал он. — Не просто лица, но и голоса, тон, даже то, как они произносили моё имя. Что чувствовали, когда боялись. Я хотел удержать… хоть что-то, и непонятно теперь, выдумал ли я всё… Парень умолк. То была не просто печаль — то было одиночество, укрытое в глубинах памяти. Одиночество той меры, где уже не зовут вспомоществовать, ибо поздно, и помощь была бы лишь напоминанием о бессилии, почти оскорблением. Ты было неуверенно потянулась к его руке, с затаённым порывом, но вовремя отдёрнула. Это была не та ночь и не для того прикосновения. Его не следовало жалеть. Его можно было лишь слушать и молчаливо быть рядом.  — Они были детьми, — вымолвил он почти шёпотом. — Я должен был быть старшим, сильным, умным, а я не справился. Всё, что у меня осталось — это вина, которую я прячу за якобы любовью и памятью. Но, может быть… всё давно сгнило внутри, и я просто играю в живого. Ты отвела глаза. Ночь сгущалась, не разглядеть уже ничего за окном. — Мне кажется, — тихо произнесла ты, — память — это не храм. Это сад. И даже если мы забыли, что сажали — там что-то всё равно цветёт. Без нас. Потому что любовь не просит хронологии. Ей не нужны лица, ей достаточно следа. Он чуть вскинул голову, будто намеревался что-то сказать, но передумал. А может, и вправду слов больше не осталось. Тишина вновь обрела звучание: где-то вдалеке — стрёкот, одинокая капля, сорвавшаяся с крыши, да еле слышный хруст дерева в темноте. И ты вдруг подумала, что, возможно, в этом и заключалась истина: боль не уходит, но она перестаёт быть тюрьмой, если её пускаешь за стол. Если позволяешь ей сидеть молча рядом, а не лечить. Просто разделить с ней ночь. А там, может быть… и утро наступит.