Айседора из Вельнштейна

Сколько раз мы уже виделись, Геральт? Сколько раз ты сбегал из моих объятий, в которых никто тебя не держал? И сколько раз я позволяла себе думать, что на этот раз ты останешься… Комната пахла сушёными травами, зельями, чистотой, кровью и свежим хлебом. Пахла тобой, Геральт, грязью, слизью, кровью, потом и неповторимым терпким запахом твоего тела. Пахло тем, что от тебя осталось после столкновения с какими-то тварями. Чудовища скорее всего погибли от твоего разящего серебряного меча, но раны, нанесённые ими, остались на тебе: сотрясение головы, проткнутый левый бок, задевший печень, четыре сломанных ребра, длинный порез на бедре. Впрочем, что страшнее, так это изможденность и малая толика жизненной энергии. Не говоря о том, что магии в твоем бренном теле осталось чертовски мало. Глупый Геральт... Я взяла с полки колбу с белой жидкостью внутри, то был Белый мёд. У тебя явно была долгая и тяжелая схватка при которой ты, старый дурак, явно воспользовался большим количеством эликсиров, и более того по внешнему виду заметна общая интоксикация. Белый мед поможет тебе, сильно стимулировав производство очищающих ферментов, он освободит твое тело от эффектов отравления, хоть я и буду рисковать тем, что жизнь в твоем теле поддерживалась только этими же эликсирами. Магическое обследование и наметанный глаз редко ошибались... Тяжело вздохнув, я прикусила нижнюю губу в нерешительности, нужно было думать и думать быстро. В дальнем ящике, спрятанном от глаз люда и нелюда лежал отвар из тролля, редкое пойло с токсичностью в 70%, но благодаря долгим исследованиям я недавно смогла снизить её до 35%... Как удачно. Какой же ты везучий дурак, Геральт. Спешно обернувшись, рассмотрела комнату в сомнении, пробежавшись глазами по всем полочкам, вздохнула, и, спешно хлопнув по столу, использовала магическое исцеление, оно не могло помочь тебе должным образом, но помогло бы продержаться дольше. Эффект заклинания был виден невооруженным глазом, тебе становилось лучше на глазах, посеревшая кожа с черными прожилками стремительно бледнела в привычное состояние. Покуда я, охваченная хаосом, повела в неприятии носом. Холодок и чужеродная энергия вели себя послушно, но это также отвращало меня. К сожалению или чужому счастью, но прибегать к магии я терпеть не могла, только в исключительных случаях, и то был один из них. Окончив сие действо, я с легкой злобой посмотрела на тебя, но тут же обмякла, ты не просыпался и даже не сдвинулся, от чего на душе становилось чуть лучше. Твое безэмоциональное лицо было без привычной хмурости и тяжести взгляда, от того пока ты без сознания, я могла позволить себе смотреть на тебя, не скрываясь, с присущей мне нежностью. Да, я понимаю, что ты и так знаешь все обо мне. Всё же ты слишком «нечеловек», чтобы не видеть реакции тела, но я хочу позволить себе такие вольности и мысли, знаешь ли. В скором темпе я подошла к скрытому за занавесью магических знаков шкафу, там хранились наиболее ценные экземпляры моей коллекции, отыскав взглядом зеленые пузырьки, взяла один из них. Недавно настояла так, что это уже получился экстракт эликсира. Аккуратно сжав пузырек, поставила его на стол, взяла котелек, налила дистилированную воду, вскипятила её, налив ровно десять капель и добавив одну меру эфира, сняла с огня, откладывая в сторону остывать. Осталось самое сложное — влить белый мед, пережить наступившие последствия от выведения всех эликсиров, поддержать тебя, и влить зеленого тролля для поддержки во время операции. Все же я была слишком осторожной. Даже зная возможности ведьмаков, мне было сложно и морально тяжело изнашивать твой организм еще большей нагрузкой. Пока же стоит обмыть тело, снять всё лишнее, обезоразить инструменты, очистить раны, прислушиваясь к хрипловатому дыханию. — Даже не вздумай помирать, — сказала я в пустоту, подготовив все к операции. Я знала, что живым ты вновь вернешься ко мне, как делал это всегда.

***

Свет в других окнах в отдалении мирно гаснул по прошествии времени, объятья тьмы брали свое, и по мановению хаоса приходилось добавлять больше света. Капли настоя, капающие с пальцев, падали на пол с тихим «плюк», обычный настой из календулы, эфира, ромашки и каплей эхидны. Я зашивала твоё тело как старую ткань любимого платья, того, что уже не раз штопала. Нет, не потому что не было возможностей взять новое, более красивое или дорогое, а потому что оно было слишком дорогим для меня. Старое, местами истлевающее, но родное, связывающее меня и тебя. Возможно я штопала тебя, так же. Забавно, но ты стал так дорог мне, Геральт. Шрамы, одни шрамы, их было столько, что уже и не упомнить. Этот был у тебя ещё десять лет назад. Или двадцать? А этот совсем недавний, совсем рядом с шейным позвонком — года два? Я прижала к ране на боку кусок ткани, чтобы остановить кровь, и невольно заметила... у тебя белеет шрам на шее, словно и он стареет. Правда, как говорить о старости нам, тебе, ведьмаку, или мне, магической твари? Кто бы, что не говорил, но чародейки те же дьявольские отродия, если не хуже. — Ты каждый раз являешься вот так, как будто это само собой разумеется. Веришь, что я спасу тебя? — шепчу, вытаскивая из раны занозу. Судя по всему, кол. Может охотился на бруксу? — Ты старый ублюдок, Геральт. Играешь со смертью, как в кости. Когда-нибудь она устанет уходить ни с чем, и твое предназначение окажется совсем иным. Издохнешь случайно, наткнувшись на бедовую толпу с воспалением мозга. В этот момент ты застонал и что-то прошептал. Я склонилась ближе, ненароком, не прерываясь от магического обследования, и непроизвольно замерла. Йеннифер. Йеннифер. Имя, которое я слышала даже в твоих бессознательных шепотках. Пусть и не на одре, но ты произносишь в горячке её имя так, будто это что-то родное и самое дорогое, что у тебя есть. Даже не дитя, Лютик, Трисс, да никто из твоих бывших любовниц не удосужился такой чести, старый ты козел. Я отвернулась, закончив с обследованием, и пошла за ещё одним зельем, на этот раз кроветворным, заодно заваривая себе чай с мятой.

***

Я вытирала руки о льняное полотенце, уже и не глядя на черную кровь, пребывая в странном состоянии, покуда мысли текли плавно и непрерывно, но с присущей моей душе усталостью и ощущением бренности. Нужно было радоваться, что ты был жив, и этого пока хватало, но... Он был жив, быть может, на день. Может, неделю. Может, на месяц. Кто знает, сколько ему осталось. Ведьмаки не умирают в постели. Они исчезают где-то в чаще, на болоте, под когтями очередной твари, имя которой потом никто не вспомнит, как и не вспомнят и бедного ведьмака, страждущего собственной целью в сохранении баланса мира за чеканную монетку. То было не мое предназначение, судьба и жизнь, но... Я молча смотрела на тебя, замечая, что ты уже был в отличном состоянии, просто спал, окутанный магией, благодаря которой пребывал в исцеляющем сне. Глупый ведьмак. Идущий на смерть, будто на свидание к любимой. Но... с легким волнением и толикой грусти я признавала, что пока ты дышал, я была готова латать тебя до бесконечности, давать приют и утешение, ждать...

***

Он очнулся медленно, как будто возвращался с того света, на котором почти вольготно устроился. Веки будто налились свинцом, язык, как после укуса пчелы, но запах… Запах был знакомый. За годы странствий он был одним из самых приятных в его долгой жизни. Так пахла Айседора. Он приоткрыл глаза. Было темно, лишь огонь в камине отбрасывает причудливые тени на деревянный потолок. Густые меха под телом, чистые бинты, воздух, напоённый травами с зельями и… ею. Она сидела у окна в кресле-качалке. Не спала, что-то вышивала под светом горящей свечи. Её тонкий стан был изящен, она выглядела словно кто-то из снов, существующая бледной тенью чего-то прекрасного и кажущегося неземным. Айседора ведь действительно была одной из самых прекрасных женщин, что он встречал, не было у неё красок Йен или Трисс, она была иной, совершенно иной женщиной. — Очнулся, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был слегка хриплым, то ли от долгого молчания, то ли от эмоций, но все таким же приятным на слух, не высокий, но и не низкий, спокойный и слегка приглушенный. Лютик бы сказал, томный и чарующий. Он хотел было приподняться, но тело отозвалось болью. Проклятье. Он явно чувствовал, что его подлатали, и он, как никогда был свеж и достаточно здоров. Впрочем, как всегда, когда он приползал к ней. — Спасибо, — выдохнул он. — Пожалуйста, — всё ещё не оборачивалась. Ненароком он подумал, быть может, он обидел её чем-то? Раздалась пауза, окутав тишиной, прерываемой звуками комнаты. Он попытался встать, и на удивление получилось легко. Она, наконец, повернулась. — Ты же не думаешь, что сможешь сбежать сейчас? — Мне нельзя оставаться, — тихо сказал он, задумавшись, почему он ощущает себя больным, хотя тело явно подлатали наилучшим образом. Айседора не сразу ответила, она прикусила нижнюю губу и сжала узел на поясе домашнего платья чуть сильнее, чем нужно, спокойное, почти равнодушное лицо отозвалось маской, которая скрывала бы многое, но нечеловеческий глаз, чутье и годы знакомства давали понять, что сейчас чувствует эта добрая женщина с необычайными глазами. — Конечно. Ты ведь никогда не остаёшься. Но… знаешь ли, всегда приходишь ко мне, — в голосе её не было укора, слышалась привычная усталость от всего и него, в частности, все звучало констатацией факта, от которого невозможно было откреститься. Он замолчал, не зная, что ответить. В чем-то она была права, в чем-то нет, но возможно за последние полвека он зачастил к ней, раньше такого не было, и они не были связаны так, как повелось ныне. Она встала и подошла к нему легкой походкой девы, но с усталым покачиванием, от чего ему стало совестно. Айседора не любила магию, несмотря на отзывчивость хаоса к ней, прошлое оставило ей слишком большой след, из-за которого она по сей день предпочитает не пользоваться ей без лишней необходимости. За время его размышлений, она села на край мехов совсем рядом. — Сколько раз, Геральт? Он закрыл глаза, не желая видеть голубые глаза, полные боли, усталости и понимания. Он причинял боль многим, но привыкнуть к этому все равно не мог, особенно, если боль он причиняет своим немногим близким. Глаза Айседоры были прекрасны, они были сравнимы с хрусталиками льда или драгоценными камнями, схожими на горный хрусталь или топаз. Глаза Лютика тоже были голубыми, но в них всегда была голубизна неба и свободы, в глазах Йен было сосредоточение обаяния и коварства, а глаза Трисс отдавали зеленью трав и лесов, но ни у кого из них не было настолько светлых глаз, да и не было столько лет, что связывали бы их... — Ты знаешь, — продолжала она, мягко, почти шёпотом, — если бы я была глупее, я бы подумала, что ты действительно меня любишь. Он зажмурил глаза, и вновь слова, которые проносились безмолвными строками в их судьбе. Открыв, он видел огонь и страх, проявляющиеся в лихорадочном блеске и расширившемся зрачке с оттенком хаоса внутри, пока на стройном лице мелькала то улыбка, то смущение, то легкий гнев и даже ненависть с печалью. — Но я не глупая, — улыбнулась она, криво, безрадостно, от чего появились мелкие морщинки в уголках потемневших глаз и на краешках нежных полных губ, на крохи секунды выдавая возраст. — Ты не можешь остаться, и не можешь по-настоящему уйти. Он смотрел на неё внимательно, даже чересчур внимательно, но того требовало уважение, которое он чувствовал к ней. — Твоя правда, — тихо. — Конечно. Мы ведь не первый год знакомы, Геральт. Она наклонилась. Длинная коса русых волос скользнула вперёд, упав с её плеча. Она провела ладонью по его щеке, и он не отстранился. Прикосновение было нежное, даже трепетное, от чего невольно хотелось продлить его, приласкаться, ощутить ту ласку и тепло, которых порой хочется дрянному сердцу. — Я не Йеннифер, — сказала она, внимательно рассматривая его. Лицо её вновь обрело серьезную маску с равнодушностью. — Знаю. — Я не великая колдунья, не самая красивая женщина, не покорительница. Я обычная старая женщина, Геральт, и ты это знаешь. Он резко схватил её за тонкое, но сильное запястье. Она не дёрнулась. Он хотел сказать: «Я скучал», «Я знаю это», «Тебе и не нужно быть Йен», но из рта как обычно вышла какая-то чушь. — Ты не менее опасна, Айседора, — выдохнул он. — Это ты так думаешь, Геральт. Он притянул её ближе. Медленным тягучим движением, как будто спрашивая: можно? Она не ответила ему, но не отпрянула. Поцелуй меж ними был не страстным, скорее жадным и жаждущим, как у тех, кто знает, что им никогда не дадут остаться вместе, что клятым предназначением не они выбраны друг другу в пару. Их близость была не про плоть, грубое соитие и качели из разных эмоций, а про время вместе, в которое не нужно слов, про руки, что могут дрожать от нежности, про старые шрамы, только по которым можно понять течение времени. Айседора провела пальцами по его шраму под сердцем. Она всегда начинала с этого места. Первый их шрам. Её собственные швы, что она накладывала, захлебываясь слезами. Он нежно целовал её, она гладила его спину, пробегая тонкими пальчиками по каждому шрамику. Они оба знали: он уйдёт, пока его зовет зов большой дороги, но сейчас он был с ней. Её ладонь легла на его грудь, между рёбрами, где медленно билось сердце. Он положил свою большую и крепкую ладонь сверху. Они лежали молча, смотря в потолок, украшенный звездами, когда-то это была детская. Айседора самостоятельно разрисовывала её и зачаровывала, но с течением времени стало понятно, что никто здесь поселиться не мог, и она переделала эту комнату в свою спальню, оставив лишь этот примечательный потолок, свидетельствующей о былом - мечтаниях, любви и возможном счастье. «Уходишь?» — услышав на рассвете шорохи, она не произнесла даже этого слова. Айседора приоткрыла глаза, смотря сонными, но не менее внимательными глазами на него, а после отвела взгляд и отвернулась, крепко сжимая одеяло, все еще пахнущее ими. Так было проще. Они всегда так делают. Но кому они врали?

***

Геральта не было. Я кажется выучила его. Его дыхание. Его тихий шаг. Взгляд, которым он прощается, даже когда не говорит ни слова. Я выучила его до мелочей. И всё равно я не могу удержать этого вредного старика рядом. Ты ушел, как всегда рано, молча, аккуратно, почти вежливо, так по-английски. Если бы была в своем мире, то так бы и сказала, а здесь... Что ж, ни записки, ни прощального взгляда, ничего. Как вор, который крадёт не вещи, а остатки моей души, от которой казалось осталось уже слишком мало. Я медленно встала с кровати. Ощущая, что простыни пропахли нами, то был смешанный аромат кожи, пота, настоек, трав и металла. Ноги слегка ныли — бедра особенно, от твоих чересчур крепких ладоней, при том ощущая негу от прожившего былой ночью удовольствия. Я бы усмехнулась, если бы не… … если бы не это пустое место рядом. Накинула халат. Плотный, тёплый, из старого синего бархата, поношенного на локтях. Когда-то его привезли из Цинтры по просьбе супруга. Теперь это была просто ткань, в которую можно спрятаться от сквозняка, бродящего в этом тихом поместье. Я ремонтировала его, но даже умелые руки мастеров и магия были неспособны бороться со старостью. Пошла на кухню. Пальцы легко находили нужные пучки сушёных трав, не глядя. Липа. Мята. Кора ивы. Чуть-чуть пустырника и меда, нет, не потому, что тревожно, а потому, что внутри пусто, а привычные действия по завариванию любимого напитка немного скрашивали досуг. Вскипятила воду, заварила отвар, поставила чашку на подоконник, посмотрела в большое окно. Утро было серым, как будто кто-то решил разбросать пепел по округе. Лёгкий туман поднимался с засеянных полей. Где-то внизу копошились люди — мои люди. Мои крестьяне. Мои земли. Мой проклятый титул. Баронесса Айседора из Вельнштейна. Вдова. Целительница. Чародейка. Ведьма. Знаешь, звучит так, будто этого слишком много для одного тела. Когда-то я даже думала притвориться своей дочкой, которой никогда не было, чтобы не пугать жителей и не привлекать чужое внимание, но потом поймала себя на мысли, что жить скрывшись таким низменным способом было бы ужасно. Я Айседора. Айседора Митрилл Фелиция Маркес. И более имени вы не увидите, я с гордостью и любовью буду носить свое имя до последнего вздоха. Запах отвара, утренняя суета и душевная пустота потянули за собой воспоминания. Когда-то здесь жил мой муж. Когда-то я думала, что умру вместе с ним. Когда-то я была юна и невинна, полна желаний, надежд и чаяний.

***

Будучи перерожденной в этот мир я была на удивление удачливой девушкой. Мне повезло. Я родилась в семье богатых купцов из Цидариса, что души во мне не чаяли. Я была младшенькой. Два старших брата и красавица дочь, я. Я была любимицей, красавицей и счастливицей с "толиками" магических сил. Росла, окруженная любовью и лаской, которые исцелили мои метания и тоску по прошлому миру, уняв её, воспоминания блекли с каждым годом, но чувство инородности не уходило, от того обеспокоенные родители давали мне еще больше любви. Я была куколкой, взявшей всю красоту родителей, почти выбеленные волосы и светлые голубые глаза, белая кожа и изящный стан, все во мне выдавало, что когда-то среди наших предков бывали и эльфы. Это не редкость, ведь Цидарис был первым оплотом эльфов, но не замечать такого было не невозможно. С годами, правда, волосы начали темнеть, приобретая русый оттенок, схожий с цветом волос матушки, но это даже добавило мне больше "земного". Старшие братья Мальком и Дориан были чутки и заботливы, они были сильно старше меня. Рожденные с разницей в год, они были похожи друг на друга так, что казалось будто они близнецы. Они были отражением друг друга, и обществу других они предпочитали общество друг друга, так им было интереснее жить. С ранних лет они присоединились к отцу, и зачастую отсутствовали дома, а когда выросли, то и вовсе смогли найти свою команду и путешествовать по всему миру. Их влекло море, приключение и жажда открытий и сокровищ, потому я не часто их видела, хотя неизменно получала большие подарки от них. Чего уж говорить, если большую часть приданного, на которое не мало косили глаз дворяне и даже некоторые принцы, дали мне они. При том в шестнадцать я вышла замуж за влюбившегося в меня барона Вельнштейна из Темерии. Родители и братья не особо настаивали на моем выборе, но им нравился Кароль, его личность, репутация, ну и немаловажную роль сыграло то, что его земли находились недалеко от Цидариса. Кароль Брутус Миколай Вельнштейн — барон тридцати лет, без семьи и детей. Прошлую его супругу с ребенком унесла болезнь, и с тех юношеских пор он был без супруги. Он был добр, спокоен, умен, и что самое главное меня любил, как никто и никогда, а еще у него была улыбка, от одного вида которой хотелось улыбаться в ответ. Он был потрясающим человеком, удивительным дворянином, что не сидел на месте, вечно путешествовал, сам торговал, любил народ, и народ любил его в ответ. Он сдружился с моими братьями, был любим моей семьей и мною лично. В тоже время, когда я потеряла юность на брачном ложе, и окончательно пробудила все воспоминания, то появилось куда больше магической силы. Первые два года получилось игнорировать, но в какой-то момент продолжать такое стало банально опасно, одно дело простые магические фокусы, а другое, когда готова снести поместье в порыве эмоций. Тот случай был ужасным, мало того, что я была сильно обеспокоена из-за отсутствия вестей о беременности, так еще и Кароль с братьями отправились куда-то вблизи Зарикании, и долгое время не присылали мне вестей, так потом они вернулись, и все втроем были ранены. Благо среди них оказался маг, что унял мой всплеск магии, так еще и подлатал их. И все же мне и тут повезло, супруг не испугался, лишь удивился, но поддержал меня и даже договорился с тем чародеем, он собственно и стал моим учителем. Позже Кароль в своих путешествиях даже находил книги по магии и скопом вез их мне, то были либо глупые розыгрыши и откровенная ересь, то по-настоящему важные и стоящие фолианты, за которые чародеи могли бы отдать многое. Долгих четыре года мы были счастливы. За это время я освоила основы магии, и учитель дал мне свободу, сказав, что контролировать я себя могу, да и пользоваться магией мне можно без ужасных последствий, после чего отбыл. Он был увлекающейся натурой, обожающей магических тварей, потому постоянно был в разъездах, хотя родиной его был Цидарис Дитя, правда, мы к тому времени так и не зачали — Кароль не винил. Он только баловал меня, улыбался и смотрел, как на самое сокровенное. Я была любима и любила. Хотя я слышала все шепотки от прислуги и гостей, и не могла ничего сказать им в ответ, ведь примерно тогда я и поняла, что чрево моё пусто. Магия, похоже, не терпела плоти. Проклятая магия, что была мне близка с рождения, с которой я с восторгом игралась, подействовала на меня сильнее, чем я думала. У всего есть цена, и о цене я забыла. Пожалуй, Кароль и сам догадывался об этом, он был очень умным и эрудированным человеком с большим жизненным опытом. Возможно еще тогда, когда он нашел учителя, он и понял, что никакого дитя не будет, и все мои чаяния пусты, но не стал расстраивать меня. Примерно в тоже время произошел памятный разговор.

***

Вечер был тёплым. Из открытого окна тянуло запахом яблонь, груш и винограда, что цвели в саду, морским бризом и готовящимся ужином. Внизу, во дворе, слышался смех и разговоры — крестьянские дети гоняли друг друга между телегами, слуги быстро бегали по свои делам, было суетливо, но живо и тепло. Я сидела у зеркала, распуская волосы. Кароль стоял за моей спиной, опершись ладонями о спинку кресла. Он любил смотреть, как я расчёсываюсь — говорил, что в этом есть что-то умиротворяющее. — Ты сегодня необычайно тиха, — сказал он мягко. Я пожала плечами. — Усталость. Он не поверил. Он редко верил моим простым ответам, Кароль будто знал меня лучше, чем я сама себя. Некоторое время мы молчали, он ласково смотрел на меня, я расчесывала волосы и плела косы. За окном кто-то закричал от радости, то был высокий детский голос. Я поймала в зеркале взгляд Кароля. Он тоже услышал. Он подошёл ближе и осторожно провёл ладонью по моему плоскому животу, это не было настойчиво, да и не требовательно, просто коснулся. — Мы можем попробовать ещё раз, — тихо сказал он. Слова не были тяжелыми, вводящими меня в страх или заблуждение. Он произнёс их так, будто предлагал поехать к родителям в гости. Я накрыла его руку своей, ощутив то, насколько крепкой и большой она была. — Мы пробуем уже шесть лет. Он улыбнулся, той самой своей улыбкой, от которой хотелось улыбаться в ответ, но в глазах его было уже привычное принятие. Ямочки на щеках с любимыми веснушками и солнечным лицом только и делали, что притягивали взгляд. — Я не виню тебя, — произнёс он почти шёпотом. — Слышишь? Я кивнула, но я винила саму себя. Я чувствовала это в себе так же ясно, как чувствовала хаос. Магия текла по венам, послушная, сильная, холодная. Она отзывалась на каждую эмоцию, на каждый страх, и с каждым годом становилась сильнее. — Учитель говорил… — начала я и замолчала. Кароль присел передо мной, чтобы смотреть прямо в глаза, его голубые глаза были обеспокоенными и слегка взволнованными. — Что? — Что иногда дар это требует… что магия и жизнь… они не всегда уживаются. Он молчал долго. Я видела, как он осмысливает сказанное, как думает обо всем, сверяет, анализирует и признает это наряду с другими неприятными истинами. — Тогда пусть будет так, — наконец сказал он. — Что — так? — Тогда у нас может и не будет ребёнка, но зато будет весь мир. И знаешь, Айседора, я считаю, что друг друга нам хватит. Мы любим друг друга и это самое главное. Я не выдержала и отвела взгляд, слезы не в первый раз начали скапливаться и течь из глаз. В горле стоял ком, но я не позволила ему прорваться, хотя бы не рыдать в голос. Я чувствовала, как Кароль целует мои руки, как влага начала скользить по ним, и поняла, что и он проливает слезы. — Ты достоин наследника, Кароль. — Я достоин тебя, — спокойно ответил он, голос его был также тверд, как обычно, хотя Айседора фибрами души чувствовала, что и он опечален. — Остальное излишества. В конце своей речи он поцеловал меня в лоб, и в ту ночь я в который раз поняла, что иногда доброта и любовь причиняет боль сильнее упрёков. А ведь я уже шесть лет готовила детскую...

***

Полгода брака Айседоры и Кароля. Комната пахла свежей известью и масляной краской. Окна были распахнуты настежь, и занавески лениво колыхались от летнего ветра. Кароль стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал, как я, закатав рукава, стою на столе и стуле и рисую. — Ты уверена, что это необходимо? — с улыбкой спросил он. — Абсолютно, — ответила я, не оборачиваясь. Потолок уже был тёмно-синим, глубоким, почти ночным. Я аккуратно выводила тонкой кистью маленькие серебристые точки. — Это будет небо, — пояснила я. — Чтобы он… или она… не боялись темноты. — А если родится малыш, что будет бояться всего на свете? — Тогда я научу его не бояться хахах! Кароль! Не говори ерунды, малыш может быть любым! Я буду его любить несмотря на любые его капризы. И ты будешь, дурачок! Я спустилась со стремянки и, щурясь, посмотрела вверх. Звёзды были разными — крупнее и мельче, некоторые я слегка растушевала, чтобы казались далёкими. — Ты всё продумала, — тихо сказал Кароль. Я улыбнулась. — Конечно. Я даже наложу лёгкое заклинание. Они будут чуть светиться ночью и давать спокойствие. — Магия ради детских снов? — Ради спокойствия матери! Он подошёл и обнял меня со спины, подбородком коснувшись моего плеча. — Ты будешь прекрасной матерью. Я закрыла глаза. Хаос внутри меня откликнулся мягким теплом, и звёзды на потолке едва заметно начали мерцать, словно отвечая. Тогда я еще верила, что в этой комнате будет стоять колыбель, что под этим небом кто-то будет тянуть ко мне руки. Колыбель я, кстати, отдала дальним родственникам через пару лет, как и остальную мебель. Когда стало ясно, что ждать больше нечего, я хотела закрасить потолок, убрать все из детской, но рука поднялась только на мебель. Кароль тогда тоже остановил меня. — Оставь, — сказал он. — Это красиво. Даже если смотреть будем только мы.

***

Счастье, что казалось длилось миг и вечность, резко оборвалось. Однажды… на Скеллиге... А не будешь есть супчик — придут берсерки и съедят тебя, — шутили там. На Скеллиге ходят легенды о людях, прозванных берсерками, которые, будучи охвачены боевой яростью, превращаются в медведей. В этот миг они теряют разум и всяческое осознание происходящего. Их ведет лишь жажда крови, которую они должны утолить, чтобы вернуть себе людской облик. Мало кто однако верит этим леденящим кровь историям — даже на самом Скеллиге, жители которого обычно относятся к легендам с убийственной серьезностью. Кароль заразился. Проклятие берсерков — териантропия. Кароль держался, как мог, искал разум в теле животного, но если раньше он был спокойным человеком, то с момента заражения каждая мелочь раздражала его, и все могло окончиться крайне печально. Порой он был обычным Каролем, но порой он становился совершенно другим, чужим и страшным. Братья были в дальнем путешествии и ничем помочь не могли, с ними даже связываться не получалось, они отправились куда-то чуть ли не на край света. То было вторым ударом для меня. Отсутствие привычной поддержки сильно ударило по мне, те дни были крайне тяжелыми. Я естественно не могла бросить доброго супруга в беде, потому закрыла наше поместье, сказав народу, что барон болен, а потому пока хозяйство наше закрыто. Было тяжело и больно для нас обоих. Близких подруг у меня не было, дворянки завидовали, подруга из Цидариса давно вышла замуж и жила где-то в Редании. Третьим ударом стала смерть братьев, однажды мама написала записку в которой оповещала о случившемся и просила вернуться на прощание, но я ничего сделать не могла. Оставить Кароля? Это было невозможно, только в моем присутствии ему было чуть легче, только рядом со мной его проклятие ослабевало. Родителям я не говорила о проклятии, зная, какая у них будет реакция, лишь передала ту же новость, что и другим. Кароль тяжело болен, и ему нужен постоянный присмотр. После этого события на меня обиделись родители, не понимая, как можно было остаться равнодушной к такому, мои племянники Мередит от Малькома и Гертрудий с Жанет от Дориана остались без отцов, мать Мередит погибла в родовой горячке, и племянницу фактически воспитывали мои родители, тогда как Гертрудия и Жанет воспитывала Талия, супруга Дориана. Они также обиделись на меня, перестав слать письма, но поделать что-либо я не могла. Три года мы скрывали особенность Кароля, как могли, но слухами земля полнится, а вой и крупное тело рыжевато-алого медведя видели всё чаще. Супруг безумел, и казалось, что я сама безумела вместе с ним в изоляции и одиночестве. Благо, земли были под присмотром надежных людей Кароля, наш управляющий знал о всей ситуации, поэтому взял бразды на себя, время от времени приходя проведать нас, но этого было мало. В те года, когда я поддерживала супруга, начала сильнее развивать магию, чтобы найти способ снять проклятие мужа, чтобы он смог стать прежним. Я хотела вернуть мужа. Любимого. Прежнего. Доброго. Иногда ко мне присоединялся Кароль, и мы могли часами обсуждать какие-то магические свойства, пока он не терял контроль. В тоже время я связывалась со своим учителем, но даже он со всеми своими знаниями ничем не смог помочь. Все закончилось резко. В ту ночь супруг решил не приходить ко мне. В ту ночь я проснулась от предчувствия, от ощущения… неправильности. Будто нечто в мире перекосилось, будто сдвинулась ось моего дома, моего тела, моей жизни. Такое чувство, как будто где-то неподалёку кто-то умер — и я уже знала об этом, просто ещё не поверила. Тогда то я и начала чувствовать, когда костлявая проходила рядом, её дыхание. Прошла в его покои, в кои он заходил редко, скорее по нужде, все же спали мы всегда вместе, и... Я встала, как вкопанная, вслушиваясь в темноту, и в этот момент точно знала: что-то случилось. Прошла в белой ночной рубашке, в теплых тапочках, что подарил мне муж, прошла по холодному полу, держа в руке светильник. Направилась в его покои — в те, что он почти не посещал. Он говорил, что спальня слишком пустая, слишком официальная, что любит спать со мной. Мы всегда спали вместе. А в те комнаты заходил разве что за книгами или за письмами. Дверь была не заперта. Я толкнула её. Внутри было темно. Тихо. Странно. Гнетуще. Только моё сердце билось глухо, с тревожными перебоями. Воздух будто застыл в нерешительности — как перед бурей. И пахло… Кровью. Не лёгким кровавым шлейфом, который знаком целителям, а густым, насыщенным, тяжелым запахом железа, боли и чего-то окончательного. Металл бил в ноздри. Я поморщилась. Меня чуть не вырвало. Но я шагнула вперёд. Светильник дрогнул в руке. Пламя закачалось, как будто тоже не хотело смотреть, и тогда я увидела его. Кароль лежал на полу. В своём любимом белом костюме, который он надевал на нашу помолвку и смешных теплых тапочках, которые дарила ему я. На ковре, который я когда-то выбирала сама в Новиграде — терракотово-алый, мягкий, тёплый, с золотистыми краями. Он говорил, что на нём приятно сидеть босиком. Теперь на ковре была кровь. Рядом с его раскрытой рукой лежал кинжал. Серебряный. Наш свадебный подарок от какого-то дворянина из Темерии, того самого, что хвастался на пиру своей охотой на грифона. Я тогда смеялась, а Кароль сказал, что этот кинжал слишком красив, чтобы использовать его по назначению. Кароль лежал спокойно. Лицо расслаблено, глаза закрыты. Будто спал. Я рванулась к нему. Опустилась на колени рядом. Тронула руку, уже холодную, ладонь, уже твёрдую, запястье, уже обескровленное. Я начала кричать. Не помню, что. Может быть, звала его. Может быть, молилась. Может быть, ругалась. Потом пыталась лечить. Колдовала. Срывала голос. Мне казалось, если просто сильно хотеть, то его можно выдернуть обратно. Если не отпускать, то он не уйдёт, но он уже был ледяным. Геральт пришёл в ту же ночь, уже почти когда начал заходить рассвет. Вломился в дом, сломав замок на задней двери. Слухи дошли до ведьмачьих ушей. Тварь, говорили, завелась в доме баронессы. Тварь, медведь, чудовище, проклятие. Он не знал, что это мы и есть — источник. На пороге покоев он замер. Я не обернулась. Он видел только спину. Я сидела на полу, в ночной белой рубашке, босая, в крови, и держала на руках Кароля. Качала его, как качают младенцев. Гладила по алым волосам, ярким, как пламя. Шептала: «Ну же. Ну же. Ну же…» Геральт не сказал ни слова, не приблизился, он просто стоял. А потом… Потом остался и выведывал, что же произошло в этом доме.

***

С тех пор он иногда приходил. Проведывал. Просто заглядывал. То по дороге на заказ, то случайно, то мимо проезжал. Я не задавала лишних вопросов. Не ловила взглядов. Я скорбела по супругу, тихо плакала в одиноком поместье, воя, но держалась. Просто открывала дверь. Он входил. Я наливала ему отвар, иногда лечила раны. Иногда могли перекинуться словами. Я предлагала ему гостевую комнату, но он отказывался, и подобно псу засыпал у очага. У него даже было свое одеяло — старое, тёплое, ватниковое. Он не жаловался. А я перестала предлагать ему большее. Мы почти не говорили. Он чинил забор, если видел сломанный. Чистил крышу от снега. Как будто искал предлог остаться хотя бы на пару дней. Это было странно, но я не вопрошала. Помогал с чем-то. Слуги у меня были, но я по старой привычке наказывала им оставаться у себя дома, по необходимости звала их, чтобы поддерживать поместье. Я собирала для него зелья в дорогу, клала в сумку растущие на заднем дворе яблоки, груши и персики, сухие лепёшки, мёд, варенье, вяленое мясо и сало. Он благодарил и смотрел ядовито желтыми глазами, в которых в то время никогда не могла понять эмоций. Потом — что-то поменялось. Он начал оставаться дольше. Как-то раз он вдруг пришёл в мою спальню. Нет, не для того, чтобы возлечь со мною. Просто — стоял у двери, смотрел, как я расчесываю длинные волосы. Я спросила: — Не можешь уснуть? Он не ответил. Я кивнула и махнула ему на кресло у окна, он заснул прямо там. С тех пор он иногда засыпал в кресле, смотря на то, как я расчесываю волосы, вышиваю или читаю. Я не прогоняла. В то время мне самой было тошно от одиночества. Однажды он подошёл ближе. Взял у меня из рук миску, в которой я мяла травы, и сказал: — Ты уже устала. Позволь мне. Руки его были грубыми, с порезами и мозолями, но осторожными. Он знал, что делает. Я не сказала ничего. Просто смотрела, как его пальцы вдавливают мяту. Мы с того времени начали говорить. Потихоньку. Не о чувствах, конечно, не о них. Что может говорить о чувствах вдова и ведьмак? Мы говорили о чудовищах, зельях, о мире. Когда-то он засмеялся. Впервые. Так, как будто и не знал, что может. Я даже не поняла, что зажмурилась, чтобы не вспугнуть это чувство — будто весна проснулась посреди зимы. Голос у него тяжелый, хриплый и низкий, от того смех был глубоким и очень приятным. Иногда он спрашивал: — Ты когда-нибудь любила кого-то после него? Я не отвечала. Он не настаивал. Иногда я спрашивала: — А ты когда-то любил? Он отводил глаза. И молчал. Мы стали пить отвар вдвоём. За одним столом. Иногда — молча. Иногда — с редкими смешками. Иногда он смотрел на мои руки чуть дольше, чем нужно. Иногда я чувствовала, как ловлю на себе его взгляд — на шее, на щеке, на изгибе запястья. Он никогда не прикасался. Но это было ближе, чем прикосновение. А потом — однажды — он остался в моём доме во время дождя. Гроза лила, как из ведра. Казалось, даже толстые стены поместья дрожали. Я зашла в гостиную — просто сказать, что ужин готов. Он стоял у окна. Мокрая рубашка прилипла к плечам. Он обернулся. И впервые не отвёл взгляд. Мы молчали. А потом он подошёл. Медленно. Слишком неуверенно для него. Словно спрашивал без слов: можно? Я не ответила. Но не отступила. И когда он коснулся моего лица — впервые, аккуратно, как будто я могла рассыпаться от одного неверного движения, — я поняла: это случилось не внезапно. Просто стало возможным спустя года некой дружбы. Мы не срывали друг с друга одежду. Мы не горели. Мы — дрожали. Словно оба боялись, что утро всё развеет. Он прикасался ко мне так, как будто знал: это не сон, но как сон. Я гладила его шрамы и не чувствовала страха. Это была не страсть. После этого он остался до утра. А я не попросила его уйти.

***

Я смотрела в окно и думала: Это любовь? Или просто привычка? Жалость к несчастной вдове? Что я для него? Пристанище? Женщина, о которой можно забыть, пока не станет больно, но которая всегда примет его? Любым? Сломленным? Яростным? Печальным? Быть может мы оба — два элемента чьей-то несмешной судьбы? Я отпила глоток отвара. Горький. Отвратительно горький. — Мне пора. Кто-то ведь должен помогать этому чёртову тёмному миру. Перекинула волосы за плечо, умылась, переоделась и вышла из дома. Открыла дверь. На крыльце уже кто-то ждал. Крестьянка с девочкой — та вся в ссадинах и побоях, испуганная с тонкой нитью крови, что скрывалась под платьицем и капала на землю. — Заходи, — сказала я, уже понимая, что произошло. Мерзких тварей никогда не становится меньше.

***

Он вернётся. И снова уйдёт. А я снова останусь. Но буду ждать. Она могла бы стереть его запах с простыней. Но не стала. Могла бы заколдовать двери, чтобы он не вышел, но всегда оставляла их открытыми. Она могла бы многое, но прощала ему столь же многое. Любовь — не обязательно притяжение. Иногда — это умение отпускать, и всё равно любить. Ждать — не для него, а для себя. Ждать, верить и надеяться.