Аудиенция

      Всё было забавно, пока в этом месте — столь тёмном, холодном и одиноком, где никто не услышит твоего отчаянного крика о помощи, — не раздался ужасающий грохот, сопровождаемый стонами боли.       Всё было весело, пока сын Божий — Ангел Озорства Амон — не оказался впечатан в одну из величественных колон, разозлив Бога, которому служит.       Всё было хорошо, пока он под властью сего места не лишился своих Потусторонних сил.       Боль. Невероятную боль и страх — такой малознакомый, необычный и в то же время чарующий — он испытывал, пока падал на землю, почти лишившись обычных человеческих сил. И даже если тело его подрагивало, внутри был словно суп из органов, а в голове проносились бесчисленные «я умру?», Амон сохранял прежнюю, хоть и более натянутую, улыбку и с какой-то неизвестной эмоцией в глазах смотрел на Господина, уже стоявшего перед ним.       Шута этот взгляд раздражал. И последняя картина, которую в этом месте увидел Амон, были пальцы Господа, стремительно и безжалостно пронзившие его глазницы, лишив возможности видеть и — как это милосердно — оставив возможность только чувствовать. Пальцы с каким-то лёгким удовольствием продолжали копаться в остатках глазных яблок, собирая на себе всю кровь и внутриглазную жидкость, пока наконец Шуту не наскучило это занятие и он не вытащил их, наблюдая, как некогда по-своему красивая и необычайная по цвету жидкость не стала превращаться в червей, падающих на пол дворца и одеяния Шута.       Амон игнорирует оставшиеся стекляшки в его глазнице и просто отбрасывает монокль в сторону — вернее, то, что от него осталось, — и всё это для того, чтобы «невольно» подрагивающими пальцами коснуться века и почти малозаметно поджать губы, в полной мере осознать: способностей действительно нет.       Он действительно боится. И не хочет умирать. Но знает ли этот Ангел Божий раскаяние? Желает ли искупление? О, нет и нет. Довести себя до сладкой дрожи, тахикардии и неизвестности: помиловать? убить? — было целью, коей он добился. Но он не учёл одного: Бог может лишить его всех сил, используя власть над Сефирой и его же — его! — способности Ошибки.       Сумасшедший.       Ангел в такой момент не церемонится вспоминать прошлое — это ни к чему, ведь разве может что-то человеческое тронуть Великое Существо? Сможет ли колыхнуть струны его души, заставив пощадить верного слугу?       Если даже раз упомянуть их жизнь «до», то, как бы ни лил свои речи Амон, стараясь задобрить, конец был всего один: смерть. Ангел знает: здесь держи язык за зубами, как бы не желал повеселиться.       Мужчина, опершись о холодный пол дворца, встаёт. Он выглядит таким спокойным, словно и не скрывает дрожи в теле, будто позабыл обо всех ранениях, украшающих это тело. Амон кладёт руку на грудь и кланяется. Червь Времени зовёт это трусливым поклоном — полная покорностью, образованная из жажды выживания, но в то же время, улыбается он так гадко в глазах Господина своего, что Шут не сдерживается и вновь срывается. И ведь даже то — не провокация, а совершенно обычная улыбка, даже слишком мирная для этого озорного существа!       Щупальца стремительно хватают Амона, заковывая того в свои склизкие и крепкие объятья, заставляя Ангела наконец-то сменить своё выражение лица на более приятное для Господа: страдальческое. Гримаса искажается, ломая ту хрупкую маску, что держалась до сих пор, и являя истинные чувства неугодного, давая наслаждение Богу.       Мысли хаотично блуждают и пока Бог пытается ухватиться хоть за одну, захват то ослабевает, давая недолгую передышку Амону, то с щупальца с новой силой сжимают негодника. Ещё немного и жертва просто-напросто лопнет, окрасив великий дворец червями и костями, заставляя каждое собрание Клуба Таро лицезреть, что же стало с верным Ангелом Шута.       — Гос… Господин…       Ни «Мистер Шут», ни просто «Шут» и ни в коем случае «Чжоу Минчжуй».       Шут наконец выныривает из своих мыслей и чуть ослабляет хватку: настолько, чтобы Амон мог относительно внятно говорить. Подслушивать его мысли — это словно копаться в грязном нижнем белье, сравнимое с социальной смертью и даже если он Бог, растерявший большую часть человечности, это давным-давно вросло в его кожу, став частью личности. Лезть в голову Амона — это слишком низко пасть и Бог не собирался это делать.       — Говори, — голос спокойный, ровный и безразличный. Всё в характере Господина сего места.       Щупальце Шута невольно ведёт по щеке Ангела и словно с издёвкой медленно и ритмично бьёт по ней, в ожидании.       — Вы должны… понимать, что это не… в ваших интересах, — с трудом проговаривает Мифическое Существо, надеясь вразумить хоть немного своего хозяина. — Как вы… вы тогда… — Амон резко замолкает, набираясь сил дабы закончить предложение, — как вы тогда будете справляться со своей жестокой натурой, Господин?       Шут — безумен и безумен давно, но не может причинить боли окружающим, не может ранить «детей» своих, не может и заставить погрязнуть в мучениях тех, кто когда-то бок о бок шёл с ним — шёл, а не скользил по миру на могущественных и устрашающих щупальцах, везде оставляющих свой след.       Эти чувства подавляются. Они копятся внутри и однажды этот сосуд — таинственный и могущественный — всё же издаст треск. Капля за каплей из него начнёт сочится жидкость, причиняющая боль окружающим, пока этих трещин не станет больше и Шут сломается, превратившись в очередного Злого Бога.       — Ты сделал меня таким, — раздался величественный голос, исходящий словно ниоткуда и одновременно отовсюду, — а теперь что, смерть от моих рук страшит тебя?       — Да, — не колеблясь, слышит он в ответ, — страшит.       Король Жёлтого и Чёрного молчит время, а после издаёт смешок. Медленно, но он ослабляет хватку, пока наконец Амон не выскальзывает из щупалец, плюхаясь на пол, где даже не старается хоть как-то пошевелиться. Замер, словно трусливый зверь, притворяясь мёртвым, лишь бы хищник прошёл мимо, давая шанс на жизнь. Выжидает, когда же ему вернут силы и выгонят подальше отсюда.       Но вернувшись за бронзовый стол и положив голову на кулак, Шут просто пристально и долго наблюдает за своим Ангелом, размышляя о чём-то своём. В голове крутится множество мыслей, как хороших, так и плохих, из-за которых озорное существо часто дёргается, ощущая опасность, и вновь затихает, дожидаясь вердикта своего господина. Сейчас он знает: лучше тихо лежать, чем преждевременно вызвать гнев Божий. Если беде не миновать… Что ж, этот Красный Ангел научил его выбираться из смертельных ловушек и Амон преуспел в этом лучше своего учителя.       Внутри всё кричит об опасности, но мужчине не дают даже понять происходящее — липкий холод стремительно распространяется по рукам и ногам, а сам Амон и не замечает, как вновь находится рядом с Шутом, повешенный в воздухе. Разглядывая положение неугодного, в памяти Господа всплывает картина распятия Христа, заставляя невесело хмыкнуть. Отец его — Спаситель, отдавший жизнь за человечество, Амон же, подобно преступникам древности, был бы распят за бунт и религиозные преступления. Позор семьи — не иначе. И даже такой не был обделён отцовской любовью.       Властная рука касается чужого живота и, надавив, опрокидывает висящего мужчину на стол, не переставая прикладывать усилия, пока одеяния Амона не окрашиваются кровью, сам он не хрипит, а Шут не пронизывает живот того, ощущая во всей красе внутренности Ангела.       Здесь нет никакой святости — всё выглядит слишком греховно: Бог стоит меж ног у Ангела своего, приковав того к поверхности стола, и вытаскивает из его живота нечто, быстро становящееся червями, падающими на Амона, а часть, не сумевшая сбежать к хозяину и оставшаяся на ладони, проглатывается Шутом, как лекарство, борясь с скопившимся безумием.       — Вам вкусно, господин? — цедит сквозь зубы Амон, не сдержавшись, как только услышал какой-то новый и знакомый звук. «Звук поедания мародёров».       — Не хочешь попробовать сам?       Амон с улыбкой качает головой, надеясь лишь о скором завершении его аудиенции с Господом.       Господин не останавливается, движется дальше, распахивая уже изрядно испорченную и пропитанную кровью одежду, и любуется всеми порезами, гематомами на бледной коже, обводит пальцем свежее отверстие в беспомощном теле и почти с детским любопытством смотрит на края раны, из которой выползают личинки.       Проскользя от раны в животе вверх, прямо к грудной клетке, у господина Шута в руке появляется нож, который он приставляет к коже. Он навис над заложником, опершись другой рукой о стол, и аккуратно, словно работает с дрогочайшим ювелирным изделием, вонзает нож в кожу, ведя от груди прямиком к животу, устремляясь ниже, разрезая Амона напополам, но стараясь не вредить уже и так настрадавшиеся органы.       Амон дёргается, желая сбежать, но не от боли, а от положения, в котором оказался, и в то же время, наоборот, всё это новое, более интересное и любопытное, что заставляет утихать пыл, позволять творить с собой всё, пришедшее на ум господину…       Он не сдерживает смешка, поймав на такой противоречивой мысли, и сразу же издаёт стон боли, чувствуя, как его кожу просто-напросто разворачивают, как открывают давно позабытую на полке книгу.       Амон живёт долго и видел побольше своего Господа. Он определённо может назвать себя древней книгой, открой которую и будешь ослеплён всевозможными знаниями и историей, заставляя захлёбываться слюной множество историков от желания изучить его вдоль и поперёк.       И сам Шут испытывает во всём этом невообразимые эмоции. Их греховное положение не только позволяет тому облегчить ношу безумия, но и дарит нечто неизвестное со сладким послевкусием.       — Внутри у тебя также, как и снаружи, — комментирует Господь, проводя по окровавленной грудине Ангела.       Амон хмыкает.       — Расскажите подробнее, господин. Увы, я не могу видеть.       — Тебе следовало вырвать язык, слишком много болтаешь.       — Вы тоже со мной непривычно разговорчивы…       Червь Времени замолкает, чувствуя, как внутри оказалось что-то инородное. Как оказывается, рука. Она не вредит органам, а просто прячется меж них, будто согреваясь. Вторая же рука отлепляется от бронзового стола и стучит по рёбрам, словно считая их.       Неторопливо, пальцы Господа бросают свой счёт и легонько касаются небьющегося сердца, также не имеющего нормального цвета. Такое же завораживающее, как и кровь. Амон рождался Мифическим Существом только ради этого часа, только для того, чтобы Господь его был заворожен этим необычайным цветом.       Ведёт ниже, не обращая внимания на издаваемые Амоном звуки, и погружает внутрь вторую руку. На этот раз об органах не заботится, а просто невыносимо медленно «плывёт» от кишечника к сердцу, разрушая всё на своём пути, совершенно не беспокоясь. Но сердце не трогает. Вместо этого сперва убирает червей, полностью заполнивших это гнилое существо, позволяя ползать где-то по замку в поисках неизвестного, а после касается неповреждённой шеи.       Кадык дёргается и тогда Бог проламывает своему Ангелу гортань, и ведёт вверх, игнорируя внезапно исчезнувшие звуки, сопровождающие его действия на всём пути. Таким маршрутом, пальцы Шута оказываются внутри рта, прощупывая шершавый язык, а после стуча по зубам, чуть вылезая изо рта.       Ладонь не останавливается и, поигравшись, снова движется вверх, превращая всё в труху, только ради одного: добраться до глазниц. До них немного не хватает, но остановит ли это Безликого? Удлинив пальцы, Шут наконец-то осуществляет свою шалость, позволяя лицезреть весьма уродливое тело. Мужчина лежит, как книга — распахнутый, прикованный к столу. Кишечник выпал, многие органы из-за повреждений распались на маленьких червей. Лёгкие и сердце скованы повреждёнными рёбрами. А через низ черепа, прямо к глазницам, Амон пронизан рукою Божьей.       И даже так, мог бы Амон издать звук, точно бы застонал. Были бы у того глаза — точно бы непроизвольно закатил их вверх.       Оба сумасшедшие, точно стоят друг друга.       Живого места почти не остаётся, кроме холодного и ужасного сердца, тихо бьющегося в груди ради чего-то. Заключена ли там последняя надежда Амона, тихо молящая о спасении? Будет ли всё разрушено, уничтожив этот двигатель жизни?       Шут вырывает сердце, но даже так, оно продолжает биться, не беспокоясь о смерти своего хозяина и это так забавляет Древнее Существо, что тот забывается и просто сжимает его в руке.       Кровь с червями снова украшает сие место, но Бог уже не обращает на это внимание: он боится, что это действительно была последняя ниточка жизни богохульника и теперь тот действительно убит. Амона так легко не убить, но что если?...       Тело на столе исчезает, стремительно расползаясь кто куда, сбегая то ли из этого места, то ли от себя самих. Теперь вместо Ангела — или же его трупа — на столе собрана обычная кучка червей, борющихся за жизнь. Теперь только они, бегущие подальше от Шута, скрашивают одинокое существование этого господина.