Любовь.

— дворняга. ты рычал на меня озлобленно, но я не слушал тебя. я ощущал тебя, ведь уже тогда знал, что только так я увижу то, что ты прячешь, но хочешь, чтобы увидели. и ощущал я от тебя только одно — дикий ужас, панику, которая доводила до нервного тремора. я глотал ее жадно, голодно, наслаждаясь горечью на корне языка и ощущая себя падальщиком, пожирающим гниль. страх твой был болезненным. я слышал как под ним трещат тонкие ребра и рвутся слабые вены. единственное, что тогда могло перекрыть вонь этого исступления, заглушить его визжащий голос — запах больничной койки и алкоголя, шелест ходящей за тобой по пятам зависимости и тихий образ твоей души. я видел ее, когда пытался рассмотреть тебя. я знал ее также, как знал тебя — запах, звук голоса, едва уловимое тепло тела. она была тобой, а ты был ей. это завораживало меня. юный ты — ходячая ломка, мерзость в самом живом проявление адикции, я брезгливо морщил нос, но все равно тянулся к тебе. к твоим жалким попыткам держать все под контролем, в особенности самого себя и свою постоянную боль. забавно, да, влад? держать под контролем то, что дергает тебя за ниточки-нервы, подобно маленькой послушной марионетке. это было так жалко, что вызывало во мне волны обжигающего умиления, похожего на кислоту. ты тогда огрызался, шипел дикой тварью, отмахивался от меня и все же в конце концов с отвращением протягивал слишком туго закрученные бутыльки, блистеры, из которых твои дрожащие руки не могли достать таблетку и шприцы, которыми ты безуспешно обкалывался. ты открывался мне, ненавидя сам факт того, что тебе нужен был кто-то, что ты нуждался в живом существе рядом и что этим существом был я. ты отдавал мне себя с отвращением, пусть и делал это только потому что тебя-то уже не было, только боль и ее шепот. тогда для меня ты выглядел, как маленькое и запуганное животное — ты боялся меня так сильно, что даже само моё существование признавать тебе было страшно. поэтому каждая твоя колкость, каждая молчаливая просьба, каждый поворот спиной ко мне был поводом для восторга и гордости, ведь я слышал в тебе то, чем ты был, ощущал слишком четко для того, кто был столь наивен и глуп. меня радует, что во мне не было к тебе жалости — как я мог унизить твою отчаянную попытку существовать своими грубыми эмоциями — но во мне был голод. голод, точащий рассудок настолько сильно, что даже ты слышал этот треск, отшатываясь от меня и стремясь спрятаться. глупый. от собаки убегать нельзя — она побежит быстрее. я был дворнягой, ты прав. я был обычной собакой, которая нашла что-то любопытное — я ведь никогда не видел столь сломанного человека, что был бы похож на побитую псину больше чем я сам. ты не был чем-то ценным для моего сознания — просто очередная кость, которую я могу обглодать, пока я голоден. я не осознавал тогда, что я не хочу есть — я хочу тебя. никто другой не заставлял мои органы плавиться, шерсть вставать дыбом, а пасть заполняться слюной, никто. только ты и твой распад, твое падение на самое дно будили во мне дикое, жаждущее и тянущее чувство. я не мог идентифицировать свою похоть тогда, но сейчас могу. я познакомился с ней, пока тебя не было, изучил и запомнил. и она также убога, как и я сам, потому и тебя она тоже будет пугать. также, как пугал и пугаю я. ты тогда не боялся смерти — смерть ты с тупым отчаянием ждал, как и все те, кто сталкивался с исчезновением своей души — и ты не боялся боли — ведь боль была тем единственным, что ты знал и понимал на протяжении всей своей короткой жизни — но ты боялся. ты боялся касаний. в особенности моих. я не боюсь. я не боялся и не буду бояться. чужие руки и чужая близость не могут меня тронуть, они не вызывают ни трепета, ни ужаса. ведь все это — не ты. могу я насладиться другими лишь с закрытыми глазами, помутнённым сознанием и не слышащим носом, ведь тогда могу думать о тебе. представлять тебя. ощущать — тебя. я был так глуп тогда, когда ты был в моей власти, когда регулярно оставался рядом со мной, когда был слаб и беспомощен. мне нужно было лишь протянуть лапу и взять тебя так, как было правильно. как требует того все твое существо и вторящий ему зверь внутри меня. но я не сделал этого. я был наивным щенком в нашу молодость, влад. я не мог понять, что это все — болезнь, которую ты не мог излечить своими маленькими и слабыми руками. никто не смог бы излечить того, кто уже потерял свою душу, своего истинного. ведь это — приговор. жестокий закон, подписанный для таких как я, но несуществующий для таких как ты... хотя, такие как ты вообще жить не должны —  ты же был пародией на человека, настолько погруженный в боль и ужас, что и функционировать не должен был. не должен, но продолжал — я до сих пор не понимаю, откуда в столь слабом и маленьком нашлось столько чистой ярости и силы, чтобы тащить за собой собственный труп и идти вперед. из грязного желания отомстить, из гниющей печали брошенной собаки, из непонимания, что ты умер — но все же двигаться вперёд тогда, когда другие двигаться в целом не были бы способны.  знаешь, я предпочитаю реальность, где все это — для меня. про меня. про нас с тобой — ты потерял не всю душу, ты потерял лишь часть ее, пусть это и было ужасно для тебя, но избыточность души ведь не появляется просто так, верно? ты страдал, чтобы стать моим — лишь после того, как из тебя выдрали Ее образ, твой оставшийся осколок смог резонировать с моей собачьей душонкой. остался бы ты моим, если бы не этот диагноз? согласился бы принять меня, если бы Она еще была здесь? узнал бы ты вообще, что я существую в этом мире?видимо я тоже больное существо, если позволяю себе такие мысли. но ведь я не позволяю — я наслаждаюсь ими. — животное. ты шипишь, загнанный в угол, но смотришь так, словно бы смирился — ни боли, ни страха, абсолютное ничто. я бы заскулил и отвернулся, будь на твоем месте кто-то другой. но это ты, пустота — твоя. а все то, что принадлежит тебе и создает тебя — мое. весь ты — мой. поэтому я не двигаюсь с места. ты достаешь из меня что-то старое и долго молчащее, оно рычит и просится наружу. мне достаточно одного шага к тебе, чтобы оно показало клыки и обнажило когти. на кончиках пальцев начинает зудеть, а где-то под желудком — тянуть. я цепляюсь за тебя. всматриваюсь в твою потерю, вижу твои шрамы и изучаю то место, где раньше была она. я знаю, что ты эту боль вынашиваешь, как единственную причину жить и как заслуженное наказание. лелеешь ее как убогий недоношенный плод вашей с Ней любви, надеясь, что хотя бы в этой зияющей дыре найдешь ее отблеск. твоё отчаянное желание страдать было бы отвратительным, если бы свою боль я бережно не хранил как то, что делает тебя — моим. поэтому меня не отвращает — меня магнитит. я — или все же то, что ты разбудил — хочу залезть под твою кожу. я хочу вскрыть твою грудную клетку, чтобы встретиться с тобой лицом к лицу — без тел, без боли, без Ее отпечатка — и взглянуть уже наконец в тебя без препаратов и алкоголя. я едва удерживаю себя от желания раздробить твои кости, вжаться в тебя и слиться во что-то цельное. я хочу пробить твой череп и вылизать его до скрипа, поглощая мысль за мыслью и воспоминание за воспоминанием. сожрать тебя? твою душу? взять тебя или поглотить твой разум? зуд нарастает, а я тяжело выдыхаю, снова шагая к тебе, едва ли не падая на четвереньки подобно зверю, который плавит мой мозг прямо сейчас. коснуться бы.. из того щенка, которому было достаточно иметь возможность открыть для тебя морфин, ощущая фантомный холод твоих пальцев, я стал голодным волком, который хочет сожрать тебя, вымазатт тебя в себе. сначала физически — после я залез бы под твою кожу. оставил бы свой след на каждой части тебя, чтобы все, что было тобой стало нами и тебя, или меня в этом мире просто бы не осталось... ты бы испугался или откинул бы шею, поддаваясь моим клыкам? внизу живота что-то скручивается, стягивается — ты бы отдал себя мне не для того, чтобы стать мной. ты просто был бы рад увидеть Ее. я срываюсь на голодный рык, потому что мне плевать. мы с тобой не про ревность, ты ведь и сам понимаешь. Она — часть нас. Ее присутствие необходимо для твоего функционирования, а значит необходимо для нашего выживания. я тянусь к тебе, наконец опускаюсь на колени и падаю мордой на твои бедра, потираясь так, как сделала бы это собака — из меня рвётся рычание, скулёж и хрип. из меня рвётся животное, которое не умеет и не хочет говорить, потому что слова сейчас неуместны. ты и сам не готов говорить, ты можешь лишь дрожащей рукой отстегнуть мою повязку и выбросить ее в сторону, пока другой поднимешь челку. ты едва ли не любуешься в пьяном бреду моим шрамом — кончики пальцев обводят его до скрипа костей нежно, едва ощутимо. я снова задыхаюсь от вони больницы и спирта, но лишь подползаю ближе к твоему тонкому и холодному телу. нам не нужны слова, достаточно того, как стучит твое умирающее сердце и как не могу я сдержать свое желание вонзить в тебя когти, свою инстинктивную потребность укусить и прижать еще плотнее, ощущая твое тепло, твой вкус и — дьявол, наконец-то — твою боль. ты едва ли выдыхаешь, когда мои клыки погружаются в твою боль и то, как твои глаза прикрываются, а рука с силой тянет мою шерсть, я могу видеть лишь приглашение к пиршеству. ты вновь здесь — в моих руках, моей власти и моем полном распоряжении, но теперь я знаю, что с тобой делать. как тебя спасти. я наконец понял, что моя ошибка была в том, что я пытался осознать тебя так, как осознал бы тебя человек — я искал в твоем страхе логику, в твоих ранах я хотел найти смысл, а в твоём отсутствующем взгляде я пытался услышать звук разума. но ты не был человеком. и человек тебе не был нужен. я ощущал тебя тогда всем своим телом, и все мое существо знало, что тебе — нам — было нужно. и я ведь почти сделал это — истерично, испуганно, то, как я впервые коснулся тебя. как схватился за твою руку, как всегда не слыша твою злость, лишь стремясь удержать. что же было? куда ты шёл? почему я так боялся тебя отпустить? я не помню. все что помню — тишина, ты даже не дышал. ты заткнулся тогда, как и я, мы просто стояли в той комнате, больше напоминающей заброшенную кладовку, ты замер и я даже не уверен, что ты был в сознании. ты был так пьян, что — я готов сделать ставку — пытался отрицать происходящее и наверняка пытался доказать себе, что можешь проснуться. ты не смог проснуться. и сейчас проснуться не сможешь. я помню твое отчаяние, когда я наконец прижал тебя к себе полноценно и помню твои слезы. всю ту ночь ты рыдал, а я просто держал тебя в своих лапах. маленькое, уродливое, трепещущее — то, что я не сожрал тебя тогда удивительно. твой взгляд влажный и дрожащий сейчас — открытая провокация, почти что команда для собаки. ты действительно даже не задумываешься, когда откидываешь голову, подставляя шею под укус. то, что я не разорву тебя в клочья сегодня — в разы удивительнее. — ликаон. я наконец слышу в тебе что-то, что похоже на просьбу. ты разочарован, ты обижен, ты расстроен. но все еще недвижим — надежда на то, что я завершу начатое, кажется мне даже милой, когда я мажу языком по прокушенной коже. во мне клокочет рычание, когда я выблевываю твое имя в ответ так, будто ты должен понять. с клыков капает кровь. — влад. и ты понимаешь, опуская голову, но слабо — мне достаточно — сжимая мою шею в своих объятиях в ответ. мне достаточно.