Как целитель

***

Через пару лет

после событий новеллы

В деревенской таверне было до отвращения шумно и многолюдно. Музыка, надрывно-весёлая, сменялась условно благозвучным монологом местного сказителя, а потом перезвоном браслетов на руках и ногах не то чтобы блещущих изяществом и мастерством, но обаятельных в своей непосредственности молодых танцовщиц. И снова по кругу. Так уж ведётся в маленьких городках, где на всех, дайте Небеса, одно заведение, что тишины не сыскать. А тут ещё такой повод — гости, да какие! И просить как-то унять балаган было бы невежливо по отношению к хозяевам. Хотя героям-защитникам, конечно, пошли бы навстречу. И всё же возвращавшиеся с ночной охоты заклинатели предпочли скромность. Спасибо хоть комнат на всех хватило. Ученики Гусу Лань сгрудились за одним столом, сосредоточенно стуча палочками. Глаза и уши у всех были красными, вода в кувшинах кончилась в третий раз. Солонка с молотым перцем спрятана под стол. Глава Лань не смотрел в их сторону. Ученики Юньмен Цзян чувствовали себя вольготнее и, очевидно, уже успели пропустить по паре пиал вина. Глава Цзян не возражал, ведь охота закончена успешно и завтра их ждало только унылое путешествие домой. Так что можно расслабиться, посмотреть на танцовщиц и даже пощебетать с симпатичными местными девами, как обычно льнувшими к заклинателям. В первую очередь льнули, конечно, к самому Цзян Чену. Официантки так и сновали вокруг стола старших господ, подавая блюда и напитки, и то и дело задевали руки и плечи мастера Санду, получая в награду комплементы и вполне двусмысленные шутки. На молчаливого Лань Сиченя смотрели с благоговением и издалека как на снежную вершину. Сам же Первый Нефрит с беспокойством наблюдал, как вздрагивала левая рука и кривились губы Цзян Чена при случайном прикосновении к плечу. Похоже «это же просто царапина», полученная в ночном бою, оказалась не так и проста. Через час, когда все разошлись готовиться ко сну, первый господин Лань вежливо постучал в незапертые двери одной из гостевых комнат. Бурча что-то недовольное, Цзян Чен открыл и застыл в удивлении, разглядывая внезапного гостя и большую деревянную шкатулку, которую тот принёс. — Глава Цзян позволит войти? — церемонно спросил Цзэу Цзюнь. — Если глава Лань желает… — пожал плечами Цзян Чен и посторонился, не проявляя никакой радости от того, что удостоен визитом в столь поздний час. Очевидно потому, что его повод мужчине не нравился, а ещё неприятнее было сознавать, что повод этот ничем не отличался от истинной причины. Полностью игнорируя недовольство хозяина комнаты, Лань Сичень вошел, поставил свою ношу на низкий стол и с лёгкой улыбкой посмотрел на соратника. До прихода гостя Цзян Чен успел скинуть пояс и сапоги, ханьфу было распахнуто на груди, но это, казалось, хозяина нимало не смущало. Мужчины внимательно изучали друг друга, будто не были знакомы десятки лет, или, наоборот, потому что были. Пока Цзэу Цзюнь не прервал молчание: — Глава Цзян, позвольте мне осмотреть вашу рану. — Я не ранен, — парировал Цзян Чен, наконец, отойдя от двери и приблизившись к гостю. — Глава Цзян, — мягко, но настойчиво повторил Лань Сичень, сделав несколько шагов хозяину навстречу, — позвольте мне осмотреть ваше плечо. Надеюсь, вы не планируете лишиться руки из-за необъяснимого упрямства? — За что Небеса только послали мне вас? — ни приличествующего благоговения, ни благодарности в этой фразе не прозвучало. — При всём уважении, глава Цзян, доверять спину в бою я предпочту товарищу с обеими действующими руками. Надеюсь, это не последняя наша совместная охота. Потеряв всякую надежду отвертеться, Цзян Чен начал снимать ханьфу. При движении плеча на его лицо легла заметная тень боли. — Позволите помочь? С коротким выдохом Цзян Чен вернул лицу нейтральное выражение, одновременно сдёргивая все слои одежды разом. На левом плече показалась небрежно намотанная повязка. Среди бурых застывших потёков стремительно проступали новые алые пятна. Лань Сичень со всей осторожностью снял повязку. Под ней обнаружился рваный разрез в пару цуней[1] длиной, и не меньше половины глубиной. Вокруг раны запеклась багровая корка с жёлтыми разводами. Состояние иначе чем плачевным и не назвать. — Нужно отмыть. — Я как раз собирался принять ванну, — довольно резко бросил недобровольный пациент. — Постараюсь не злоупотреблять временем дагэ[2]. Цзян Чен удалился за ширму, условно скрывавшую часть и без того не большой комнаты. Довольно грубая, перегородка была сделана не из бумаги или ткани, а из узких реек, оставлявших большие просветы между собой, так что готовую к использованию деревянную ванну было довольно неплохо видно. Хозяин картинным жестом повернул рейки, полностью закрыв обзор с той точки, где стоял его гость. Того, что от стола обзор, наоборот, откроется наилучшим образом, он, конечно, мог и не рассчитать. Цзэу Цзюнь повернулся к ширме спиной. Ему было чем заняться. В первую очередь он снял и аккуратно сложил верхнее и среднее одеяния, чтобы широкие рукава не мешали работать. Оставшись в нательной рубашке, вернулся за столик и приступил к тщательной подготовке рабочего места. Склянки, иглы, свежие бинты — всё разложено в строгом порядке. Это помогает сосредоточиться. Лань Сичень уже давно не пребывал в таких глубоких сомнениях относительно правильности своего поступка. Прикрывшись знаком «и»[3], проникнуть в чужую спальню не приглашённым… Но то, что творит мастер Санду, его бессмысленная бравада в бою, какой нельзя позволять себе при учениках, да, в общем, и просто нельзя себе позволять, пренебрежение опасностью… Если не Цзэу Цзюня, то кого вообще Цзян Чен выслушает? Хотя бы выслушает. Но, очевидно, слушать Герой Юньмена настроен не был. Что ж, терпение и внимание. Пока самозванный целитель готовил инструменты, а не признававший себя больным плескался за ничего не скрывающей ширмой, Лань Сичень, грешным делом, подумал, что среди нарушенных его визитом планов могли значиться не только омовение и сон. Дверь комнаты оставалась не запертой. Мог ли мастер Санду проявить такую беспечность? О, мог ещё и не такую. Целитель успел обработать инструменты и руки, разлив в воздухе терпкий аромат снадобья, когда плеск воды и шуршание ткани прекратились. Надолго воцарилась тишина. Цзян Чен вышел из-за ширмы и молча рассматривал спину своего гостя, увлечённого перекладыванием предметов на столе. Чёрные пряди длинных волос скользили по тонкой рубашке, лаская стройные плечи. — Глава Цзян? — не оборачиваясь, позвал гость. — Глава Лань? — не двигаясь с места, переспросил хозяин. — Вы готовы? — видимо, то, с чем возился заклинатель, было куда важнее его пациента, если тот не заслужил даже взгляда. Впрочем, может, оно и к лучшему… — Какое место в вашем плане мне надлежит занять? — Вот здесь, у стола, левой стороной ко мне, — Лань Сичень полностью проигнорировал или вовсе не заметил насмешки в холодном тоне. В его руках, наконец, после долгой настройки засиял сосуд с магическим белым пламенем, залив полутёмную комнату почти что дневным светом. Цзян Чен на пару мгновений зажмурился. Он никак не планировал такой эффект, но отступать некуда, разве что за дырявую ширму. Из вещей на нем оставались лишь драгоценная заколка, удерживающая пучок, и Цзыдянь на пальце. Но пусть ни один цунь подтянутого тела заклинателя не мог бы вызвать упрека, Цзэу Цзюнь не одобрительно свёл брови. — Что-то не так, дагэ? — нахально уточнил Цзян Чен, водружаясь на указанное место. — Вы так пристально на меня не смотрите… — В комнате прохладно, — медленно проговорил Лань Сичень. — Тогда прошу моего благодетеля приступать быстрее. — И всё же, эргэ[4] очень меня обяжет, если прикроется. — Ни в коем случае! Как этот скромный заклинатель может позволить себе заставлять главу Лань чувствовать себя обязанным? — В довершение ко всему Цзян Чен принял расслабленную позу для сидения, скрестив ноги перед собой, вместо того чтобы продолжить чинно сидеть на коленях. Лань Сичень на долгую секунду прикрыл глаза, смиряясь с происходящим, после чего отдал всё внимание «царапине». В воздухе поплыл терпкий аромат настойки можжевеловых ягод. Ловкие прохладные пальцы коснулись плеча, почти не причиняя неприятных ощущений. Рассматривать своего благодетеля искоса сквозь опущенные ресницы было бы как-то… постыдно что ли? Потому Цзян Чен открыто повернулся и стал изучать Лань Сиченя прямо. Нижняя рубашка была плотно запахнута и не открывала ни цуня кожи вплоть до основания шеи. Но белоснежная тончайшая ткань плохо скрывала рельеф тугих мышц. А искусно орудующие руки и вовсе были обнажены по локоть. Такой благородный и при этом пикантный образ. Могло ли такое быть, хотя бы один шанс из тысячи, что помыслы безупречного Цзэу Цзюня не были столь кристально бескорыстны, как казалось? Разумеется, нет. — Глава Цзян, вы чем-то заняты? — Тон вопроса был скорее нейтральным. Целитель ни на секунду не отвел взгляда от обрабатываемой раны. Но Цзян Чен почувствовал себя застигнутым за воровством лотосов в чужом пруду. И отреагировал соответственно — самым наглым образом сделал вид, что действует полностью в своём праве. — Прошу вас, сосредоточьтесь и остановите кровь. Или это стоит сделать мне? — Ах это… — Герой выдохнул всю заготовленную наглость вхолостую. По плечу действительно текла струйка крови, грозя запачкать белоснежный наряд целителя. Мастер Санду прикрыл глаза, концентрируясь, рана отозвалась покалыванием и кровь остановилась. Так просто. Когда Цзян Чен вернулся к пристальному наблюдению за своим гостем, вздёрнутая в недоумении тёмная бровь ещё не успела опуститься. Нормально ли для целителя пялиться на тело пациента, отмечая никак не связанные со здоровьем нюансы? Особенно, когда пациент так услужливо предлагает лучшие ракурсы для обзора. Особенно, когда пациент и сам так же недвусмысленно пялится на целителя, даже не краснея ни одной частью тела… Лань Сичень предпочёл прогнать непрошенные мысли и вернуться к работе. Он здесь не за этим. — Я собираюсь наложить швы. Желает ли глава Цзян использовать обезболивание? — В вашем таинственном ящике найдётся вино? — невинно переспросил Герой. — Ничего другого этот глава не желает. — Вино не снимает боль. — Зато отвлекает. — Сколько вы уже выпили сегодня? — Слишком много для вас, недостаточно для меня. Вы полагаете, я пьян? — Это многое объяснило бы. — Как жаль оставлять дагэ без объяснений… — протянул мастер Санду. Послушный своему господину, меч с тихим шорохом покинул ножны, и, описав дугу по комнате, приобрёл скорость, недоступную глазу. Свистящая молния несколько мгновений вилась возле ширмы, а после, повторив показательный манёвр с облётом помещения, вернулась в предназначенное ей место. Лань Сичень проводил меч озадаченным взглядом и перевёл молчаливый вопрос на совершенно невозмутимого Цзян Чена, а с него — на ширму. Грубоватые рейки украсились стройными рядами иероглифов, не высокого каллиграфического стиля, но учитывая способ нанесения — весьма и весьма достойного начертания. Сложились они в довольно посредственный фривольный стишок: «Забыв стеснение и страх, Ночной цветок дрожит в моих руках. Сорвав невинности покров, Коснусь губами лепестков». Как ни крути, тело и духовные силы мастер Санду контролировал более чем уверенно, но то, что творилось у него в голове, вызывало только большие опасения. — Эргэ ведёт себя крайне легкомысленно, — заметил драгоценный Нефрит Гусу Лань. — Такие нескромные стихи. А что, если в этой комнате будут ночевать девы? — Цзэу Цзюнь, прошу вас, не решайте несуществующих проблем. Уверен, хозяин будет рад украшению этого убожества. А если ему не понравится, может быть, заменит, наконец, на что-то более пристойное. Скажите лучше, ваш вопрос разрешён? — Пожалуй. Спрятаться за алкоголь не выйдет, а было бы так удобно. И всё же, я наложу швы. Яда нет. Для исцеления ничего иного не требуется. — И всё же, чем этот скромный заклинатель обязан такому пристальному вниманию безупречного Цзэу Цзюня? — Кривая игла была остра, и так соблазнительно обнаженные руки целителя — восхитительно умелы. Но с каждым стежком Цзян Чену становилось всё больше не по себе. — За последние годы из пяти великих кланов один уничтожен, один обезглавлен… При всем уважении к юному Цзинь Лину, осталось только трое дееспособных глав. И один из них так упорно идёт по пути саморазрушения… — Лань Сичень решил не юлить и открыть карты. — О, дагэ, я надеялся, уединение исцелило вас, — протянул Герой, сокрушенно потупив невинный взгляд фиалковых глаз. — Беспокойство эргэ так мило, но этот глава говорит не о себе. — Так вам не хочется оставаться наедине с Не Хуайсаном? — Игла замерла на мгновенье. Даже самому мастеру Санду показалось, что удар вышел слишком подлым. — У меня нет претензий к главе Не, — спокойно сообщил достопочтенный. — Но не политикой же вы пришли сюда заниматься? — поспешил сгладить угол Цзян Чен. — Здравие главы Цзян — вопрос государственной важности. Система из двух элементов не устойчива. Да и я не хотел бы получить в приданое за вашим братом ещё целых два ордена на свою… под свою ответственность. — Не уж то Цзэу Цзюнь шутить изволит? — Я пришел как целитель. И, с позволения эргэ, как друг. Герой не удостоил предложение ответом. Слишком большой аванс, слишком жесткая фиксация дистанции. Слишком… А впрочем, ровно то, чего он и ожидал, так почему сердце запнулось? Скоро залатанное плечо плотно обняла новая повязка. Инструменты исчезли со стола совершенно бесшумно, ни одна склянка не звякнула. Цзян Чену очень хотелось разбить эту тишину, но слова благодарности никак не желали облачиться в звуки. — Рана была чиста. — Лань Сичень прервал молчание и тон его пациенту вовсе не понравился. — Никакого яда. Никаких чар. Почему глава Цзян не исцелил её своими силами? — Как раз собирался заняться медитацией, когда вынужден был принимать гостя, — процедил Цзян Чен. — А до того было недосуг. — Глава Цзян, ваше золотое ядро… Ему что, жить надоело? Поднять эту тему в разговоре с мастером Санду мог только самоубийца, будь он хоть трижды Цзэу Цзюнь. — Моё золотое ядро… — холодно прервал Герой, Цзыдянь привычно задрожал лиловыми всполохами — на пальце и в глазах — однако гроза так и не разразилась. Сгустившиеся тучи мгновенно рассеялись от одного тёплого карего взгляда. Такого предательства сам от себя Цзян Чен не ожидал. — Проклятье! Вы же не отвя… ступитесь? Благородный Нефрит веско опустил преступно длинные ресницы. Мастер Санду протянул целителю запястье, так резко, что едва не ударил того ладонью в грудь. Но невыносимый Лань уклонился, совершенно невозмутимо слитным движением поднялся и опустился на колени за спиной Героя. Прохладные пальцы легли на открытое основание шеи. Впрочем, если бы открытым было лишь оно… Цзян Чен грязно выругался сквозь зубы, когда чужая искристая сила молнией пронзила позвоночник. И второй раз, когда через пару мгновений ему показалось, будто бы из шеи выпал гвоздь, давно и прочно в нее вбитый. Тело предательски обмякло и едва не растеклось под чужими властными руками. Безобразие удалось пресечь лишь немыслимым усилием воли. Рассыпавшиеся было позвонки сумели-таки удержаться на единой оси и сохранить слабую плоть в вертикальном положении. Прохладные ладони бестрепетно исследовали многочисленные шрамы на плечах и спине Героя, вызывая весьма постыдный отклик в расслабившемся теле. — Достаточно, — прошипел Цзян Чен. — Вы ещё не удовлетворены? — Глава Цзян, ваше ядро в полном порядке. И равновесие течения ци не нарушено. Но этот заклинатель явно пренебрегает своим телом. Ваши шрамы при должной заботе могли бы быть исцелены. А при должной концентрации — и не получены. Так почему… — А этот целитель не думал, что мне просто нравится боль? Неплохой способ почувствовать себя живым. — Плохой. — Эффективный. — Глава Цзян… Лань Сичень не договорил. Мастер Санду внезапно развернулся к нему лицом и, перехватив руки, прижал их к своей груди. К самым отвратительным, самым старым шрамам: от кнута Вень Чао и от ножа Вень Цин. Цзэу Цзюнь замер, касаясь разгорячённой кожи. Невинный взгляд бархатных глаз непроизвольно, ли? , проскользил вдоль шрамов: по груди к солнечному сплетению, по напряжённому прессу и ниже, к возбуждённому неосторожными манипуляциями естеству. Где, кончено же, задержаться не мог. — Что такое, глава Лань? Почему вы остановились? — Оказавшись на краю, Цзян Чен бросился в «лучшую защиту». — Разве вид тела пациента может смутить целителя? — Если бы у вас был вспорот живот, это бы меня не смутило, — возразил Нефрит, возвращая взгляд на лицо своего визави. — Но я не нахожу в вас никакой телесной хвори, напротив… — Что, излишнее здоровье? — весьма самодовольно бросил Герой. — Этот целитель должен был бы знать побочные эффекты своих процедур. Разве прежде его пациенты реагировали иначе? И только этот испорченный заклинатель страдает от избытка ян? Всё, что позволил себе глава Лань, это очень медленно моргнуть. Опахала ресниц мягко опустились и поднялись, пряча бархатный взгляд и что-то в нём. Нефритовое лицо сохранило достойнейшую беспристрастность. Но от внимания главы Цзян не укрылись жарко вспыхнувшие мочки ушей. А в следующее мгновенье волшебный свет дрогнул и погас, погрузив комнату в естественный полумрак, милосердно скрывающий лишние краски. Цзян Чену снова пришлось напрячь всю свою силу воли — в этот раз, чтобы не рассмеяться в голос. Ах вот какова цена вашей безупречности, благороднейший Нефрит. Вот что выводит вас из равновесия. Ну, держитесь. Теперь вы горько пожалеете о своём вторжении. — Если главу Лань так смущают мои шрамы, может быть, он покажет мне, как выглядят раны, за которыми правильно ухаживают? Как давно мастер Шоюэ последний раз пропускал удар? Где его след? Когда пропускал удар? На охоте этот заклинатель стоял позади всех и исполнял свою музыку, даже не обнажив меча. И это, безусловно, приблизило победу, но… Но. Страх ведёт к недеянию. Недеяние — к смерти. Нефрит непроизвольно прижал руку к груди. Нет, он не пропустил удар — нанёс. А лучше бы пропустил сотню. И сейчас он не может допустить ошибки, не безупречный Цзэу Цзюнь, ни одной больше. — Глава Цзян увлекается, — парировал Лань Сичень, мягко положив ладонь на кулак, стиснувший в запале ворот его нижней рубашки в попытке обнажить гипотетический шрам. Осознав себя, Цзян Чен медленно разжал пальцы и удивлённо уставился на измятую его рукой лишившуюся своей идеальности ткань. Да, он увлёкся, но не собирается останавливаться. — Да бросьте, дагэ. Вы уже запустили свои дивные пальцы в мои раны по самый локоть, к чему теперь смущаться? Хотите знать, не болит ли чужое ядро? Не сбоят ли духовные каналы? Как, с кем и когда этот адепт практикуется в самосовершенствовании и достаточно ли усердия прикладывает? Кто из мертвецов является ему во сне? По очереди или все разом? Это важно для моего исцеления? Ну же, Цзэу Цзюнь, хотите знать, что у меня на сердце? Так вскройте и посмотрите. — Глава Цзян не приемлет полумер, — невозмутимо отметил Нефрит, благонравно сложив руки на коленях. — Этот целитель польщён доверием. Так вы позволите?.. Серьёзно?! Цзян Чену понадобилось больше секунды, чтобы совладать с видимыми чертами крайнего удивления на своём лице. Ах так. То есть безупречный Цзэу Цзюнь принимает вызов? Хочет проверить границы? Каково! Или этот политик внезапно позабыл значение слова «сарказм»? Цзэу Цзюнь внимательно следил за игрой чувств своего пациента. Мягкий взгляд испытывал каждый изгиб, каждую округлость, находя напряжение. Цзян Чен никогда не стеснялся собственного тела. Пусть он знал не одну сотню своих изъянов, но физическим из них не был ни один. Этот взгляд, такой внимательный и тёплый, буквально проникал под кожу. И было не по себе от того, что он мог обнаружить… А собственно, что? — Разве этот заклинатель и прежде не доверял свою жизнь дагэ? — Доверить жизнь проще, чем сердце. Ведь этот мастер из тех, кто скорее умрёт, чем произнесёт слово жалобы. — Разве тот мастер действует не так же? Лань Сичень улыбнулся одними губами, взгляд же замер, сквозь бархат блеснула сталь. — Действовал. Но был исцелён. — И теперь несёт своё прозрение людям?! Ответьте, глава Лань, вы когда-нибудь хотели собственными руками вскрыть себе грудную клетку, чтобы выдрать из неё что-то жизненно важное, что-то, что сжигает вас изнутри? — Хотел, — спокойно признал последний из «Досточтимой троицы». Цзян Чен подавился следующей заготовленной фразой. — Вам нужно отдохнуть. Что, теперь сдаётся? В чём смысл? Что за игра… — Не желает ли мой благодетель отдохнуть вместе со мной? — почувствовав слабину, мастер Санду пошел в атаку. И опять встретил этот оценивающий обволакивающий взгляд. Ну не может же такого быть, чтобы… — Не изволит ли глава Цзян выразиться яснее? — Куда уж яснее? Вы ласкаете меня уже так долго, что просто не вежливо было бы не предложить вам продолжение. — Чего именно желает… — Главу Лань невозможно подозревать в такой непроницательности. Как ещё я должен изогнуться, чтобы вы рассмотрели, чего именно желает этот заклинатель? — Для вескости своих слов мастер Санду встал. На мгновение его чресла оказались ровно против лица гостя. Затем Цзян Чен прошёл к ширме, якобы, заинтересовавшись чем-то за ней. — Останетесь со мной? Тогда я ещё и покажу. Правда, если глава Лань до сих пор носит траур, я не смею настаивать. К сожалению, с вашими традициями костюма в Гусу ничего не понять. А этот глава никак не может позволить себе оскорбить чувства дагэ. Вот теперь он сбежит. Не покинет исцелённого пациента, исполнив свой благородный долг, а сбежит, сверкая пятками, и оба главы будут знать об этом. Цзян Чен даже благородно предложил благовидный предлог для отступления. Панический шорох ткани за спиной сообщил Герою о его победе. Но торопливые шаги замерли перед дверью. И вместо открытия створок прозвучало падение запора в пазы. Герой обернулся. Лань Сичень приложил к внутренней поверхности двери витиеватый амулет. Его копии полыхнули бледно-голубым, разлетаясь по стенам комнаты. Помещение накрыл «Полог тишины». — Если глава Цзян рассчитывал, что этот заклинатель будет так фрустрирован, что сбежит из его спальни не одетым, то ему следовало лучше стараться. — Спокойный тон, уверенная грация движений. Где мастер Санду так жестоко просчитался? Цзэу Цзюнь вернулся к столу и потянулся за флейтой: — Этот целитель смиренно просит прощения за свои неподходящие методы. В качестве извинения он хотел бы исполнить для эргэ одну мелодию. И не хотел тревожить остальных. Проклятье. — О нет, увольте. — Ещё чего? Позволять успокаивать себя музыкой, как душевно больного?! — Если вы действительно решили остаться, чтобы исправить последствия своего «лечения», я желаю слышать только одну мелодию: ту, что сам сумею сорвать с ваших губ… Проклятье-проклятье-проклятье… Проклятье! Что он несёт?! Мастер Санду столь же решительно направился к столу, чтобы преградить Лань Сиченю путь. Мужчины замерли посреди комнаты лицом к лицу. Куда ближе, чем было бы прилично. Но о каких приличиях могла идти речь? Настолько близко, что их тела едва не соприкоснулись. Настолько, что могли почувствовать на коже движение воздуха от чужого дыхания или слов. — Глава Цзян уверен, что действительно желает получить то, чего так настойчиво добивается? — тихий голос звучал напряжённо и неожиданно глубоко. — Прекратите, глава Лань, вы разговариваете со мной, как с испуганной девственницей. — Герой в дребезги разбил интимную интонацию, сдобрив свои слова изрядной долей яда. — Благородный Нефрит будет разочарован, если узнает, что мой цветок ему не достанется? — Это большое облегчение, глава Цзян. Но, при всем уважении, не похоже, чтобы вы практиковались часто. — Но зато вы, не может быть сомнений, сноровки не утратили. Коварный удар снова попал в цель и скрыть этого Лань Сичень был не в силах. Эти раны под сотнями слоёв бинтов до сих пор были открыты. Он сделал судорожный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Грудь коснулась груди, а чресла чресел. Видимо, чтобы устранить последние сомнения или просто заткнуть источник обжигающего яда, он потянулся губами к таким близким таким дерзким губам, но Герой ловко уклонился. Жаркое дыхание обожгло и без того пылающую мочку уха: — Не стоит, дагэ. Поцелуи для влюблённых. — Едва договорив, не давая опомниться, Цзян Чен коснулся губами острого угла челюсти, медленно спустился по шее, прикусил и потянул уже однажды смятый воротник. Передразнил: — Позволите помочь? — Извольте. — Прошедших секунд мастеру Шоюэ хватило, чтобы вернуть равновесие. Поддёвка не прошла. Опять обратилась против инициатора. Невыносимый. — Раз уж вам так приглянулась эта рубашка. Нефрит легко, будто это ничего не значило, распустил завязки на талии. Секунду помедлив, Герой обошёл своего гостя сзади и снял рубашку его плеч. Взору явился идеальный торс нефритового божества. Цзэу Цзюнь перекинул волосы на плечо, обнажая спину. Мышцы мягко двигались под алебастровой кожей, не хранившей ни единого шрама: ни дисциплинарного кнута, ни когтей нежити, ни клыков иных тварей — его раны таились глубоко внутри. Цзян Чен коснулся губами выступающего позвонка в основании шеи, с трудом осознавая, что делает. Несмотря на разлитый по комнате густой аромат можжевельника, будто отполированная, кожа ничем не пахла. Героя охватил едва одолимый соблазн пометить, запятнать этот чистый лист. Заставить пурпурный бутон лотоса расцвести на нефритовой шее, так, чтобы не скрыть воротом ханьфу. Лань Сичень накрыл своей стиснувшую плечо руку, и мастер Санду неожиданно для себя ощутил, как под чужой ладонью искрит и бьётся на его пальце Цзыдянь. И эту самую ладонь мастер Шоюэ не отнимает. — Глава Цзян, только одна просьба: снимите кольцо. На сегодня достаточно боли. — О, кто бы мог подумать, как дагэ нежен! А с ним было бы интересней… — наигранно пробурчал Цзян Чен, резко отстраняясь. Самообладание ни к демонам. Оставив гостя стоять столбом посреди комнаты, мастер Санду отнес снятое кольцо к остальной одежде за ширму и обернулся, только залихватски запрыгнув на постель. В голове продолжал звучать навязчивый рефрен. Глава Лань за это время успел полностью освободиться от одежды, даже свою бесценную ленту снял, аккуратно сложив её поверх стопки ханьфу. Окончательно признал, что не сдержит себя в узде? Все ожидания Цзян Чена сегодня были обречены. Вместо того, чтобы немедленно присоединиться к нему на ложе, Цзэу Цзюнь углубился в изучение содержимого своего ящика. — Эти снадобья, — начал он, и деловой тон буквально проскрёб Героя по загривку против шерсти, — предназначены для других процедур, но смогут заменить нам масло за неимением лучшего. — Значит, прямо так, сразу ва-банк?! — Изволите выбрать? — Стоит ли менять руку? Вся комната пропахла можжевельником. — Ммм… спирт не подойдёт, есть другое, но оно разогревает. — Вот и славно. Глава Лань холоден, как знаменитый источник в Облачных Глубинах. Мне может понадобиться дополнительное тепло. Раньше нагота ощущалась мастером Санду как прочнейшая броня, заставляла противника прятаться и отводить взгляд, но, когда они сравнялись в количестве одежды, Герой почувствовал себя как никогда уязвимым и мог только злобно огрызаться из угла, в который сам себя загнал. И не то, чтобы Цзян Чен, в свои тридцать пять, чего-то в этой жизни не знал или не делал. Но, так уж сложилось, не делал именно этого с равным, с тем, кто не задыхается от восторга только потому, что мастер Санду обратил на него внимание, кто не ищет выгоды, кто может с честностью сказать как «да», так и «нет», кто… Целую секунду Герой малодушно желал, чтобы вот прямо сейчас началось землетрясение, наводнение или нашествие нежити. Правда, под «пологом» узнают они об этом последними. Первый господин Лань не спешил взойти на ложе. Он остановился, опершись коленом о край кровати. Бархатные глаза смотрели изучающе, будто бы не верили в реальность происходящего. Цзян Чен тоже не верил, но не отступать же теперь? Лань Сичень даже и не думал, что когда-либо вновь сможет кого-то возжелать. Тем более так: до звона в ушах, до запинания сердца. Как он мог упрекнуть главу Цзян в недостаточной заботе о себе, когда сам так непоправимо упустил из вида потребности своего тела. Настолько, что достаточно было лишь коснуться чужой обнажённой спины, чтобы не суметь сдержать в узде свой так давно игнорируемый голод. Как постыдно, приняв на себя ответственность за врачевание чужой души, утратить контроль над собственным телом. Или всё же дело не только в вырвавшейся из-под контроля ян, но и в объекте желания? Ведь Цзян Чен ответил. Почему, собственно, ответил? Позвал. Тот самый мастер Санду, грубый, резкий и нелюдимый. Ядовитые горькие слова изменяли своему значению. Его тело звало. Так неожиданно, так сладко… Так нагло и отчаянно. — И всё же жаль, что глава Цзян не хочет выразить свои желания словами. Благородный Нефрит не знал, чем может быть секс, кроме как проявлением бесконечных любви и доверия, физическим воплощением душевного единения. Но Цзян Чен ему не доверял и уж тем более его не любил. Но желал. Секс, задействующий только тело, буквально как инструмент. Если духовное оружие в определённых обстоятельствах может быть просто острым куском металла, можно ли так же воспринимать тело? Просто плоть, горячая и жаждущая? Поцелуи для влюблённых. Герой коснулся подставленного ему бедра, медленно прочертил пальцами по внутренней стороне снизу вверх, неспешно приближаясь к уже готовому к бою оружию. Мышцы под молочной кожей дрогнули рваным вдохом, обманчиво беззащитно. И тут мастер Санду пропустил удар. Неведомым приёмом он был опрокинут на спину, запястья оказались плотно зажаты над его головой. — Цзян Чен, — нависая над зафиксированным партнёром, Лань Сичень был сама серьёзность, — не смейте промолчать, если что-то пойдет не так. Благородный Нефрит опустил ладонь на чужую шею, бережно надавливая, повел руку вниз, следя изгибы мышц, и принялся лёгкими поцелуями исследовать грудь, плечи и живот растянувшегося под ним мужчины. Уклониться, отстраниться, увернуться — было некуда. Только оттолкнуть. Каждое прикосновение прохладных губ будто отбирало у Героя частичку силы, оставляя под кожей искрящую пустоту, и превращало тело в густой кисель. Всё идёт не так, всё идёт не так… Всё идёт не так! «Давай, скажи это вслух,» — прозвучал в сознании Цзян Чена знакомый до боли, ледяной голос. — «Давай, открой рот. Объясни, что ты не этого хотел. Извинись. Благородный Цзэу Цзюнь не осудит тебя, не так ли? Пощадит твою гордость. Разве сложно признать, что был не прав?» В ответ на эти мысли мастер Санду едва не зарычал. Горло сдавил сухой спазм. Лань Сичень отстранился, внимательно глядя в сведенное, будто судорогой, лицо. Ладонь настойчивее скользнула вперед-назад по талии и бедру, сжимая кожу, и Цзян Чен выгнулся навстречу, до скрежета стиснув зубы. Эти прикосновения… Слишком нежные, слишком мягкие, чуткие, терпеливые. Совершенно невыносимые. Они затрагивали что-то внутри, под кожей, под мышцами, ещё глубже, что-то выжженное, забытое, что щипало глаза и заставляло скулить. Под рёбрами начала собираться напряжённая пустота, в противовес тугой тяжести внизу живота. Разве сложно признать?.. Внутренний голос истекал сарказмом и злостью, раздирая сознание изнутри. Уж кто-кто, а он, точнее она, о пощаде и не слыхивал. Щёки загорелись лихорадочным румянцем, а к глазам подступили жгучие слёзы. Пустота в груди росла, грозя схлопнуть ребра внутрь. Вместе с ней росло ощущение обиды и беспомощности. Слабость. Позорная, тошнотворная, недопустимая. Глава Лань не должен этого видеть, точно нет. Герой дёрнулся, пытаясь перевернуться, спрятать лицо, закусить ткань простыни, заглушить рвущиеся из горла всхлипы. Стальная хватка исчезла с запястий, пуская занять желанную позу. Только изо всех сил уткнувшись носом в матрас, Цзян Чен подумал, как выглядит его жест. Насколько безвозвратно он расставляет роли. А партнёр уже принял приглашение, переместив поцелуи на позвоночник, поясницу… Расслабляющиеся под сильными руками мышцы будто выделяли в кровь тягучий яд. «Тряпка. Заварил кашу и в кусты? Пощады? Прости, я не думал… Как лотосы воровать, так это мы первые, а как плетей получать — сразу пощады?! Нет уж, терпи. Что делать, если ты такой болван?» — мысли сыпались в плавящееся сознание ударами кнута. Нет, мольбы о пощаде — последнее, что прорвётся на свет. Он ведь сам этого хотел. Ладно, не этого, но хотел же. Цзян Чен подтянул колени ближе к груди, поднимая зад в самую откровенную и беззащитную позу. «Интересный способ сохранить достоинство,» — прокомментировала злобная тварь между ушей. — «Но ты всегда был… альтернативно одарён». Следующее предсказуемое, но внезапное прикосновение выбило весь оставшийся воздух из размякшего тела. Разве можно целовать там?! Нежную ложбинку, нижнюю поверхность мошонки, непроизвольно сжатую дырочку, снова копчик, снова… Масляная ладонь легла на член, начала двигаться медленно, нежно, почти не сдавливая, едва задевая головку. Слишком слабо, слишком мало. Едва-едва отвлекая разум. Но телу хватало, чтобы сладко отзываться, чтобы ускользнуть из-под контроля. Казалось, этот Лань играет на своей клятой дудке, только на распластанном перед ним теле, нажимает нужные точки, и послушная плоть то дрожит, то плавится, то обрывает дыхание, то запускает его вновь. Медленно, тягуче, перегружая чувства. Непривычно. Не похоже на всё, что мастер Санду испытывал раньше. В первую очередь, не похоже на секс. Секс должен быть резким, ярким, быстрым, силой, вспышками наслаждения на грани боли. Вместо этого неспешные движения внутри и снаружи будто бесконечно долго взводили арбалетную пружину. Не честное сражение, а долгая пытка. Для Цзян Чена секс никогда не был любовью. Только физиологической потребностью. Случайные любовники, цветы в весенних домах: женщины, мужчины — не имело значения. Просто плоть. С мужчинами даже проще. И разнообразнее. Но получить удовольствие от стимуляции сзади? Исключено. Когда его пьяное «хочу попробовать» вылилось в странную, нелепую, недолгую, бессмысленную возню, в которой он больше обляпался, чем что-то ощутил, мастер Санду точно убедился, это не для него. Борясь со своим прерывистым и слишком громким дыханием, Цзян Чен не заметил, что первый палец проник внутрь. Почувствовал он только, как необычное тепло потянулось к пустоте изнутри. Раздражение от нефизиологичного проникновения пришло лишь позже, от второго пальца, и то, едва-едва. Просто не важно на фоне других ощущений. На фоне полной потери контроля, смешавшихся мыслей, плывущего тела. «Нравится ощущать себя цветком? И дрожать в чужих руках? Какая ирония». — Дагэ, будьте настойчивее. Перед вами вовсе не изнеженный пион. От ваших поглаживаний впору задремать. — Удивительно, но дыхания на очередную атаку хватило. — Ведь я могу передумать и отобрать у вас инициативу. — Но ещё никогда блеф мастера Санду не был столь бездарен и обречён. — Лотосы тоже нежны, и крайне хрупки, — если голос благородного Нефрита и дрогнул, то уловить этого Цзян Чен не сумел. Как бы он ни жаловался, ощущения от движения пальцев, скользящих внутри, искрили, тянули и порождали заметную дрожь. Тепло от снадобья размягчало мышцы в вязкую кашу, проникло в кровь, поджигая её. Сохранять сознание становилось всё сложнее. Тело требовало больше, оно уже сдалось. В отличие от своего хозяина. — Если вы не расслабитесь, я могу хоть мечом вас рубить — проку не будет. Несмотря на мягкую отповедь, Нефрит добавил давления и расширил окружность движения, терпеливо выдавливая тихие вздохи. Оставив член без внимания, он с нажимом провёл пальцами по позвоночнику, и когда добрался до шеи, Герой, расслабленный мнимой безопасностью этой ласки, впервые не смог сдержать громкий стон. Лань Сичень плавно остановил проникновения. Его голос прозвучал обволакивающе мягко: — Глава Цзян, вы примете меня? — А что будет, если я отвечу «нет»? — собирая последние капли самообладания, мастер Санду сумел выдавить усмешку. — Я остановлюсь, — без раздумий прозвучало в ответ. — Пустой вопрос. Вы и так уже во мне, какая разница, какой частью тела? — Вы опасаетесь не ощутить разницы? — неожиданно хмыкнул Нефрит. — О нет, что вы, я не сомневаюсь в величии безупречного Цзэу Цзюня. Прошу, покажите мне своё искусство, покажите всё, что можете. Я хочу… — Слишком много сарказма, слишком много лицемерия, глава Цзян. Бросьте. Вы решили отдаться — так отдайтесь. Падайте, я держу. — «Падать? Куда уж ниже?» — Если вам покажется недостаточно объёма, просто сведите колени. Вопреки обещанию, сильные руки исчезли с разнеженного тела, полностью бросив его на произвол пустоте на несколько невозможно долгих мгновений. Отсутствие ощущений извне снова кинуло Цзян Чена во власть ядовитых мыслей. Но сразу затем, спасая и возвращая в реальность, на кожу сокровенной ложбинки полилось прохладное масло. А поверх него, будто примеряясь, но пока не пытаясь войти, несколько раз проскользил тяжёлый и горячий ствол. Даже против воли мастер Санду отметил его длину, над которой только что позволил себе подшучивать. Теперь внутренний голос шутил над ним. Над тем, что даже позорно расплавленное тело не сможет принять такой дрын. Что он будет проткнут до самого желудка и не удержит в себе ужин… Проклятье. Но Лань Сичень, получив своё разрешение, больше не сомневался. Он крепко сжал талию Героя, склонился над ним, целуя плечи, шепча что-то невнятное. И осторожно толкнулся бёдрами вперёд. Головка мягко вошла внутрь и замерла, пережидая резкий спазм. И тут уже мастер Шоюэ не сдержал свой голос, впервые подарив любовнику жаркий стон. Помнится, Цзян Чен планировал сложить из них мелодию. Долго же придётся собирать ноты… Драгоценный Нефрит продвинулся ещё немного вперёд, ещё немного, терпеливо преодолевая сопротивление. Герой забился, терзая простыни и шипя, не от боли, но от совершенной новизны чувства. Прежде проникновения ощущались не так, всё в теле ощущалось не так. Это было слишком. Чтобы почувствовать хоть что-то знакомое, Цзян Чен сжал раненное плечо. Нормальная человеческая боль отрезвляла, возвращая в потерянным чувствам твёрдую точку отсчёта. — Не смейте этого делать, — глухо выдохнул Лань Сичень, схватил запястье Цзян Чена, завёл его за спину и непреклонно зафиксировал, лишив манёвра. Грудь и лицо Героя при этом жёстко упёрлись в простыни. Как ни странно, стало легче. Цзэу Цзюнь закончил движение внутрь на половине, немного отступил, вошёл чуть глубже, давая привыкнуть… Пусть бы только глава Лань скорее кончил и можно было бы просить у него ответную услугу. Хотя более чем вероятно, что он окажется стоек, а как привести партнёра к скорейшей разрядке из того положения, в котором оказался, мастер Санду не знал. Как и способа кончить самому. Не хотелось бы доебаться до кровавого поноса, которым Цзян Чен, бывало, поддразнивал названного братца. Но что, если ему понравится? «Тварь» услужливо подкидывала отборные мысли. Что, если кончать от чужого члена в заднице — это его? Если он и не мужчина вовсе? И даже здесь не будет первым. Или он рассчитывает обойти Вэй Ина? Ну хотя бы в этом? Решительно обречённая затея. Нет, так невозможно кончить. Просто чисто физически нельзя. Благовония в комнате не горели, но прошло никак не меньше половины палочки[5]. Лань Сичень был близок к отчаянию и совершенно потерян. Он не понимал, не чувствовал Цзян Чена, точнее, то, что он чувствовал, и то, что наблюдал, расходилось кардинально. Цзэу Цзюнь и подумать не мог, что такой резкий и грубый, такой громкий в спорах, глава Цзян окажется таким тихим и сдержанным любовником. Таким покорным и холодным. Что ни разу даже не двинет бёдрами навстречу. Что каждый вздох, едва-едва напоминающий стон, придётся добывать с боем. Что Герой сам выберет позу, в которой будет практически обездвижен, в которой партнёр окажется недосягаем для него. Но, как и следовало ожидать, даже в ней будет пытаться доминировать. Воистину, мастер Санду не ищет легких путей. Цзян Чен принимал коварно, внешне мягко, но на сведенные внутри мышцы. Так туго, будто сам этого не хотел. Так тесно, будто это за его спиной лежали годы воздержания. Едва войдя до конца, Нефрит уже готов был кончить от этого давления, от того, как жарко и жёстко обнимал его внезапный любовник, как его тело дрожало внутри, отзываясь. Лань Сичень обещал быть нежным, обещал, что боли не будет места, но, Бесконечное Небо, где взять таких сил, чтобы не сорваться в бешенный грубый ритм, отвечая дразнящей наглости этого бесподобного тела? Тела… Но Цзэу Цзюнь находил силы. Быть терпеливым, менять глубину и темп, искать угол. Ему уже несколько раз казалось, что Цзян Чен близок к финалу, но ничего не происходило. Нет, не казалось, он был уверен. Тайная жемчужина пульсировала внутри в безумном ритме, но Герой немного менял позу, жестоко испытывая терпение Нефрита, и всё начиналось с начала. Всей выдержки адепта Гусу едва хватало, чтобы позорно не кончить вперёд принимающего. Чтобы продолжать этот поединок, пришлось подключить медитативную технику дыхания. Когда биение крови о череп немного стихло, Лань Сичень обнаружил, что любовники уже полностью распластались по постели, он двигается под чудовищно неудобным углом, вбиваясь в переднюю стенку с недопустимой силой, а мышцы партнёра перенапряжены из-за неестественной позы. Но Герой не обращает на это внимания, как будто его это всё не касается. Касается только тела. Но контакта лишь с телом недостаточно. На что вообще смел рассчитывать этот «целитель», восходя на ложе со знакомым десятилетия, с совершенно не знакомым человеком, как мог подумать, будто бы способен чувствовать его, чужого, как когда-то умел понимать самого близкого и родного? Похоже, Цзэу Цзюнь всё-таки ошибся. Взял на себя слишком много. Не навредить. Как теперь исправить?.. — Глава Цзян, что вы чувствуете? Не стоит ли нам сменить… Глава Цзян? Цзян Чен? Уступая усиливающимся толчкам, мастер Санду всё ниже расползался по кровати, стараясь только сохранить угол доступным для партнёра, от чего поясница уже затекла и готова была проломиться. Он тяжело дышал в простыни, иногда закидывая голову вверх, чтобы сдержать стон, который не удавалось проглотить иначе. Пах горел: от трения, согревающего масла, предельного растяжения, создавая разительный контраст с пустотой в груди. Сведённые мышцы дрожали, уже не способные расслабиться. А мысли под строгим контролем «твари» метались в кругу самоуничижения. — Цзян Чен, с кем вы сейчас? Герой не сразу расслышал в горячем дыхании на задней поверхности шеи настойчивый вопрос. Усилием воли вернув свое сознание в текущий момент, он переспросил, с трудом находя дыхание: — Какое из своих имён этот глава любит слышать в таких обстоятельствах? Только скажите… Цзян Чен не мог видеть выражения лица над собой, но Нефрит замер на середине движения, содрогнувшись всем телом, а затем резко вышел и настойчивым движением перевернул любовника на спину, чтобы посмотреть в лицо. Цзян Чена оглушило внезапное ощущение пустоты. Даже если бы он успел сообразить и пожелал сопротивляться, его тело было слишком мягким, чтобы держать форму. Он упал на спину, с разведёнными коленями, и едва нашел в себе силы поднять голову. Его вид, вид трофея, должен был доставлять истинное удовольствие тому, кто довел главу великого клана до такого состояния, но глаза Нефрита смотрели цепко, испытующе, без тени тумана вожделения. — Не лукавьте, эргэ, — Лань Сичень сидел между ног Героя с совершенно прямой спиной, холодный и сконцентрированный, как будто последние полчаса провёл за каллиграфией. Лучше бы он нависал, давил своим телом, накрывал волосами. Разрыв контакта и без того ощущался крайне болезненно. Но понимать, видеть, что любовник тебя не желал… Возможно, это отразилось на лице Цзян Чена, потому что строгий взгляд карих глаз потеплел. От этого стало хуже сто крат. — Вы не со мной сейчас. Так с кем? Я не могу слышать ваши мысли, но они далеко. — Этот заклинатель слишком любознателен, — попытался защититься Герой. Грубо, нелепо, задыхаясь, но не объяснять же… — Разве ему недостаточно моего тела? Разве не тело он явился врачевать? — Вашего тела недостаточно. Ваше тело не больно, — отрубил Нефрит, сам обжигаясь о свои слова. Как он смел, какое имел право… — Тогда забирайте остальное, забирайте всё! — И откуда только взялся голос? Откуда взялось дыхание? Его хватило лишь на мгновенье, на одну фразу. А дальше сдавленный шёпот: — Всё, что больно. Оно вам нужно? Вы хотите… — Хочу. — Резко и уверенно. От этого одного слова и без того загнанное сердце Цзян Чена перевернулось в груди. Он уронил голову назад и закрыл глаза, ощущая, как его подтягивают к себе и приподнимают, сгибая зудящую поясницу в обратную сторону. Лань Сичень вошёл так же аккуратно и медленно, но через несколько тягучих движений ускорился, прижимая к своей груди его бедро. В этой позе мастер Санду получил возможность наблюдать действия Нефрита, уверенные, спокойные, расчётливые, деловые, в разительном контрасте с только что прозвучавшим словом. А на что ещё он мог рассчитывать? И хотел ли… Цзян Чен положил руки на предплечья Нефрита, стараясь притянуть его к себе. Поцеловать? Конечно, нет. Кажется, подчиняясь, Лань Сичень перехватил бёдра любовника, сведя их вместе, и первый же толчок в сжавшиеся мышцы вышиб сознание из тела Героя. Этого оказалось слишком, слишком много, что-то переполнилось и взорвалось внутри. Мастер Санду провалился в искрящую темноту, дрожа и выгибаясь всем телом. Пальцы судорожно скребли простыни. В мгновение ока до того разреженный воздух сгустился до вязкой массы, залипавшей в гортани и никак не желавшей проходить в трепещущие лёгкие, расплющенные пустотой, пульсировавшей за грудиной. Внизу живота сгустилось нечто бесконечно тяжёлое и острое, рвавшее внутренности в лоскуты при каждом ударе сердца, при каждой попытке вдоха… Но из напряжённого пульсирующего члена так и не выспутило ни капли. — Глава Цзян, не слишком ли сложная практика для первого раза вдвоём? Могли бы хоть предупредить, а то я уже практически уверился, что этот тип ласки не для вас… — буря возмущения, так непозволительно вырвавшаяся из-под контроля, застыла комом в горле, когда Лань Сичень, пытаясь найти хоть каплю совести в бесстыжих фиалковых глазах, обнаружил в расфокусированном взгляде дикую смесь беспомощности, удивления и обиды. — Вы… только не говорите, что вы этого не планировали! Нет, совершенно определённо, нет. Цзэу Цзюнь вынужден был наблюдать, как его любовник пытается выдохнуть в этот вязкий липкий воздух хоть какие-то звуки и терпит неудачу за неудачей. Огромные зрачки съели радужки и смотрели со дна плещущейся паники невнятной мольбой. Ну как такое возможно-то? Лань Сичень вытянулся на постели, обнимая, прижимая к себе ещё дрожащего Цзян Чена, чтобы гладить волосы и, уперевшись лицом в затылок, тихо, но веско шептать: — Всё хорошо. Я с вами. Просто дышите. Сейчас пройдёт. — Что… — сумел, наконец, выдавить Герой, — что вы со мной сделали? — Нет, глава Цзян, это что вы с собой сделали? И главное — зачем? — Это так странно… Вы как будто действительно вонзили в меня клинок… — Это всего лишь сухой оргазм. Не такая уж и сложная техника, если тренироваться. Кому-то нравится. Но ответьте мне сейчас только правду, эргэ, вас прежде насиловали? — Что?! — вскинулся мастер Санду, но тело отказалось поддержать его порыв. Получилось лишь слегка повернуть голову, но Цзэу Цзюнь сам приподнялся, чтобы посмотреть в фиалковые глаза. — Что вы такое несёте?! — Глава Цзян, ответьте мне. Я имею право на этот вопрос, потому что, кажется, только что вас изнасиловал. И это вовсе, вовсе не хорошо. — Да сколько раз я должен дать вам разрешение, чтобы вы успокоились? — Это не вопрос разрешения. Вы сопротивлялись. А я… — Что вы можете знать о насилии? Откуда? — И правда… Откуда? Ведь А-Яо так ни разу ничего и не сказал. Только смотрел, как он умел смотреть, так, что сердце заходилось. Опускал взгляд. Теребил край рукава и замолкал на полуслове. Вздрагивал от прикосновения и долго извинялся, сам льнул к рукам, едва справляясь с дрожью… Но так ничего и не сказал. Брат обо всём догадался сам. А было ли что-то на самом деле? Было ли хоть что-то, что не являлось частью его плана, его игры?.. — Да не смотрите же на меня так! Это невыносимо. Нет. Не насиловали меня. Угрожали. Но до дела не дошло, — почти по слогам выплюнул Цзян Чен, не возвращаясь в мерзкие воспоминания, не ощущая ни стальную хватку на своих плечах, ни жжение от только что полученных ударов кнута, ни… Всему виной только сгустившийся воздух, никак не желавший толком заполнять легкие. — Да даже если бы и, это было бы не важно, в сравнении с тем, что сделал Вень Цжулю. Я бы и не заметил. А вы вообще ничего такого не сделали. — Вы не хотели, — выдохнул Лань Сичень, ошеломлённый откровенностью, о которой просил, но которой не ожидал. Тело Цзян Чена неожиданно содрогнулось чем-то между смехом и судорогой. Бесконечно тяжёлый клинок продолжал терзать его внутренности. — То есть я изнасиловал себя вами? — слова звучали настолько безумно, что «тварь» заурчала. — Что ж, вы идеальный инструмент, дагэ. — Тем временем, с возможностью говорить как-то наладилось, но боль и слабость в теле никуда не делись. — Когда… — глубокий болезненный вдох, — меня отпустит? — Для этого вам нужно полноценно кончить. — Этот деловой тон… как же он бесит! Таким невозможно говорить с любовником, только с пациентом. — Вы можете сделать это традиционным способом. Если желаете, чтобы я оставил вас. Ещё чего?! Если секунду назад Цзян Чен чувствовал вину за то, как обошёлся с партнёром, то сейчас — досаду от того, что был слишком мягок. Если уж они оба, по взаимному мнению, настолько друг друга не хотят… Мастер Санду выпутался из объятий и сел, от чего ужасно закружилась голова, мысли утонули в шуме между ушей. Лань Сичень продолжал лежать на боку и теперь смотрел снизу вверх. — Не желаю! Даже не думайте, — успел выкрикнуть Герой, пока не провалился в бархат карих глаз. Он вовсе не был холодным, он дышал желанием. Он был полем боя, ничуть не менее жестокого, чем за фиалковыми радужками… Цзян Чен сложил руки для почтительного поклона. — Этот заклинатель смиренно просит у главы Лань прощения. Он не хотел… Он хотел нанести обиду и раскаивается в этом. Прошу, дагэ, не оставляйте меня… Мягкий масляный палец лёг на губы Героя, но тут же исчез, избегая то ли укуса, то ли поцелуя. В любом случае облизывать масло не следовало. — Довольно слов. Они могут причинить вам боль, на утро. — Нет уж, вы сами просили слов, так слушайте. — Я услышал довольно. И принимаю извинения. Но есть условие. — И нашёл же время. Что там он попросит? Понимает ли Цзэу Цзюнь, что Цзян Чен готов на что угодно, на всё, только чтобы этот Лань не оставил его одного. Как целитель? Или как политик? Насколько велико коварство мастера Шоюэ? — Вы должны быть со мной, от начала и до конца. Здесь, со мной, всё ваше внимание, все ваши мысли. Никого больше нет. Только вы и я. Я хочу чувствовать вас. Я хочу слышать вас. Ложитесь. — Вы так и не ответили, что именно любите слышать… — Стыд за свою нелепую подозрительность, внезапно всплывшую в замутнённом сознании, мастер Санду по инерции спешил скрыть за бравадой. Но сил уже не осталось никаких. — Я хочу слышать вас. Вас. Будьте честны. Понимаете? — Кажется, да… — Хорошо. Вот здесь, — глава Лань надавил ладонью Цзян Чена на сведённые мышцы внизу живота, — нужно расслабиться. Здесь и внутри. Вы можете помочь себе рукой, но только когда мышцы станут мягкими. Мне понадобится упор. Я подниму вашу ногу, а вы выберете комфортный угол. Сейчас… Спокойный голос действительно вёл и, кажется, от него одного становилось легче. Возня за спиной Героя улеглась. Лань Сичень обнял его сзади поперёк груди, и, как и обещал, отвёл вверх и в сторону свободную ногу. — Глава Цзян, я могу… — Входите. Входите уже. Я хочу вас внутри. — Слышать так слышать. Честно так честно. И ещё честнее — последовавший глухой долгий стон. Такой же долгий, как медленное чуткое проникновение. Жар чужой плоти постепенно плавил сковавшую Цзян Чена тяжесть. С каждым долгим толчком внутри становилось всё горячее. А пустота под грудиной теперь ощущалась вязкой жидкостью, плещущейся от брюшной стенки до гортани в такт плавно ускоряющимся движениям. Герой нашёл на своей груди чужую ладонь и с силой сжал ее, переплетая пальцы. Нефрит сбился с ритма, громко выдохнув куда-то в лопатку. И в ответ ему, почти оглушительно, в голос: — Глава Лань… Лань Хуань… Дагэ! Ещё… Пожалуйста…. Пожалуйста, да! Цзян Чен захлёбывался в стонах. Если раньше ему не хватало воздуха и приходилось жадно поверхностно вдыхать, то сейчас нужно было освободить, выдохнуть, выкрикнуть то вязкое, что скопилось внутри, и самым сладким на выдохе было «дагэ». Стоило выронить эти два слога, как объятия становились крепче и учащалось дыхание, обжигающее спину, а толчки становились сильнее, настойчивее, глубже. Теперь Герой точно знал, что любит слышать Цзэу Цзюнь. Насколько другим: громким, открытым и мягким — был теперь Цзян Чен. Как легко и тем не менее плотно было в нём. Лань Сиченя вело. Сознание ускользало, услужливо возвращая его в былое, когда он сам точно так же бился на грани безумия, выстанывая драгоценное «дагэ». В другое время, в другом месте, в другой жизни. Другому человеку, который мастерски вёл его по этому лезвию, не давая сорваться до срока. Нефрит резко дёрнул головой в попытке сбросить наваждение. Сейчас ведёт он и отвлекаться не смеет. Пришлось отклониться назад, чтобы медленно вдохнуть спокойствие под вбитый годами в основание черепа счёт, чтобы чувствовать не муть, поднявшуюся внутри, а стук чужого сердца под ладонью. Безумный быстрый ритм, готовый запнуться в любой момент. Когда Лань Сичень отстранился, пропустив между их телами холодный воздух, Цзян Чену показалось, что со спины содрали кожу, настолько противоестественным был этот разрыв. Он сильнее стиснул было соскользнувшую с груди руку, упираясь, выгибаясь, не пуская. Как будто от этих объятий сейчас зависела его жизнь. Как будто?.. Нефрит замедлился, приспосабливаясь к новой форме. Ощущения Героя изменились, клинок внутри расплавился полностью и горячая жидкость искала выход. Мастер Санду опустил свободную ладонь на свой член, но несколько привычных движений не произвели обычного эффекта, ощущения были ничтожны в сравнении с давлением сзади. Холодные, всё ещё холодные, губы прошлись по основанию шеи, от чего по обнажённому позвоночнику побежали знакомые фиолетовые искры и защипало где-то под сводом черепа. Ужасно не хватало чужих губ, ощущения сорванного дыхания. Дрожь жарких стонов недостаточно было слышать, хотелось чувствовать кожей. Поцелуи для влюблённых? Цзэу Цзюнь коснулся губами доступного открытого основания шеи в поисках пульса, опасаясь, что ладонь на груди, стиснутая чужой ладонью, недостаточно чувствительна… И оказался прав. Любовник в его объятьях рухнул во второй оргазм так же неожиданно, как и в первый, дрожа, выгибаясь, громко выдыхая два слога. Лань Сичень не успел сбросить контроль, чтобы догнать его, чтобы присоединиться. Только плотно прижал к себе, стараясь поддержать. Двигаться не хотелось совершенно. Совершенно не хотелось отпускать. То есть, чтобы его отпускали. Дрожь постепенно проходила, отступала, нормальная, тёплая, успокаивающая. Тяжёлое лезвие внутри совершенно растворилось, освободив и сняв всё напряжение. Осталось только биение сердца. Своего и чужого, так же глубоко внутри, почти под желудком, почти под солнечным сплетением. Спокойный размеренный ритм. Проклятое размеренное спокойное дыхание. В контрасте с его собственным, быстрым, спотыкающимся, еле-еле приходящим в равновесие. — Дагэ, вы вообще человек?! — Хриплый голос прекрасно отражал состояние с трудом собираемых мыслей. — Или новое творение моего безумного братца? Разве может живой человек быть настолько безучастным? Вы поимели меня как только могли и хотели, а сами даже не сбили дыхание. От чего этот глава получает удовольствие? — Он… — сам удивлённый осознанием, выдохнул Лань Сичень, — не думал об удовольствии. Так вот оно как. Ярость разлилась по телу и мгновенно наполнила ватные мышцы силой. — Как целитель, значит? — зло усмехнулся Цзян Чен, поднимаясь с ложа. — Тогда позволит ли благодетель несчастному страждущему оплатить долг? Дожидаться ответа он не собирался, как, очевидно, не принял бы отказ. Прежде, чем Лань Сичень успел среагировать, Цзян Чен совершенно бесцеремонно подтащил его к краю кровати, опустился перед ним на колени и обхватил губами всё ещё готовый к делу член. Цзэу Цзюнь вскинулся, пытаясь остановить, но всё же не оттолкнул, хотя слова не имели и шанса вразумить Героя. — Подождите! Стойте! Масло… горькое! Оно было не просто горьким, а обжигающим. На первом же вдохе нёбо опалило будто огнём, на глазах выступили слёзы, но глава Цзян ни за что на свете не остановился бы. Он продолжал с отчаянным упорством навинчиваться на возбуждённую плоть. — Остановитесь! Пожалуйста… Мне… (м)не нравится… — голос, как и тело, отказались повиноваться Нефриту. Даже он сам не мог быть уверен, какие именно слова выдохнул с таким трудом. Наконец, он откинулся обратно, на смятые простыни, сдаваясь этому напору. Его дыхание стало поверхностным и быстрым, но грозило сломать рёбра, руки метались, терзая ткань, ещё хранившую тепло предыдущей битвы. И если бы Цзян Чен слушал глухие долгие стоны, которые Лань Сичень даже не пытался сдерживать, он мог бы чувствовать себя полностью отомщённым. Но глава Цзян не слушал. Если он хотел поскорее достичь победы, то делал всё совершенно неправильно: давил там, где не стоило давить, не касался там, где следовало бы касаться. И только продлевал их общую агонию. Рот, губы, слизистые — горели. Слёзы лились из глаз, их невозможно было остановить. И в кои-то веки не нужно. — Пощады! Я больше не вынесу, — слова давались с трудом, малыми порциями между быстрыми вдохами. Но, Лань Сичень ощущал, ещё чуть-чуть и не находящий естественного выхода жар хлынет горлом. — Пощады… Прошу, дайте мне кончить. Нефрит спрятал руки под поясницу, продолжая терзать простынь. Вся сила воли уходила на то, чтобы отказать себе в потребности жёстко зафиксировать голову Цзян Чена и в несколько движений бёдрами достичь желанного пика. Это было немыслимо. Невозможно. Недопустимо. Но наглец с безумным упорством продолжал рвать последние нити воли, остававшиеся в распоряжении Цзэу Цзюня. Глава Цзян вновь не сразу расслышал обращённые к нему слова, и ещё дольше понимал их смысл. Этот Лань не сопротивлялся. Не мстил. Не упрямился. Не был мёртв или болен. Не повторял про себя клятые нарушенные правила. Причиной всех проблем опять был он, Цзян Чен. И то, что он так легко переоценивал свои силы и умения. Или просто то, что думал исключительно о себе и остатках своей гордости. Герой шумно выдохнул, не выпуская ласкаемый член изо рта, перестал соревноваться сам с собой в глубине принятия, плотно сжал основание рукой и сосредоточился на быстрых нырках с упором в нёбо. Только этого измученное тело и ждало, чтобы освободиться. Никакого вкуса Цзян Чен не почувствовал. Во рту и так было бесконечно горячо и отвратительно горько. Но волна удовольствия, захлестнувшая любовника, дрожью прошила и его, мгновенно лишив всех недавно обретённых сил. Герой положил голову на мощно поднимающуюся грудь, чтобы отдышаться вместе, не разрывая контакта. Лань Сичень осторожно коснулся его затылка, принимая ласку. Доверительная и нежная поза была так приятна, что можно было бы задержаться в ней надолго. Но у Цзян Чена продолжали течь слёзы, а дыхание оставалось резким и ломким. Воздух жёг опалённое горло. Пришло время мастеру Шоюэ продемонстрировать чудеса владения чарами призыва. И хорошо, что прежде в спешке он не закрыл ящик. Пузырёк послушно скользнул в протянутую ладонь. — Эргэ, выпейте это. Жжение уйдёт. — Не нужно, — привычно резко отмахнулся Герой. Цзэу Цзюнь только тяжело вздохнул и сел на кровати, поднимая с собой строптивца и сам делая большой глоток. Цзян Чен не успел просчитать коварное намеренье, когда Нефрит подтянул его к себе и впился в губы, властно приникая внутрь и заставляя принять так же и прохладную жидкость. Герой судорожно сглотнул. Горечь и жжение уходили. Лань Сичень крепко держал его затылок и тщательно распределял лекарство внутри рта пациента, не пропуская ни фэня[6]. — Хватит уже меня лечить! — Подлое тело опять начало отзываться ласкам, но измученное сознание требовало отдыха. — Не смог больше сдерживаться, — лукаво признал Цзэу Цзюнь. — Этот заклинатель слишком долго хотел поцеловать вас. Невозможно же терпеть такое от нелюбимого. — Вы теперь мне и руки свяжете? — А вы хотели бы? Прежде вам придется меня напоить. Но не сегодня. Как ваше плечо? [1] Мера длины, соответствующая 3,33 см [2] Самый старший брат, вежливое обращение [3] Иероглиф, связанный с медициной. Не прямой аналог красного креста, но что-то подобное. Кажется. [4] Второй по старшинству брат, вежливое обращение [5] Длительность горения стандартной палочки благовоний, используемой для отслеживания времени, 30 минут [6] Мера длинны, соответствующая 3,33 мм