Не продаётся!

У Джисона много денег. И слово «много» здесь буквально означает очень много денег. Так было всегда: богатые родители, богатые родители родителей, богатые предки на многие поколения назад. Джисон выиграл в лотерею при рождении — родился в семье, где обеспеченность была нормой. Он это понимает. Но он также понимает и другое: в этом нет его заслуги. Он ещё ничего не сделал, чтобы заработать хотя бы часть тех денег, которые ежедневно делает его семья. Всё, что у него есть, — не его. Это их. Это деньги, а не любовь. Так уж повелось: у богатых родителей всегда слишком мало времени. Маму и папу Джисон видел, если везло, раз в неделю. На дни рождения вместо маминых объятий приезжал аниматор в костюме Рейнджера и зачитывал заранее написанное поздравление. Вместо завтраков с теплом — идеально нарезанные тосты от молчаливой домработницы. Дома было просторно, дорого и… пусто. Даже редкие семейные ужины превращались в парад лиц — гостей, коллег, партнёров, — где Джисона показывали, как витрину: «Посмотрите, какой у нас сын. Красавец, отличник». И при этом не разрешали вставлять ни слова. Отсутствие заботы в детстве превратилось в постоянную жажду близости. Но всё, что было у Джисона, чтобы завоевать любовь — это деньги. А люди любят, когда за них платят. Когда их балуют. Когда можно провести день, не открывая банковское приложение и не считать, сколько еще можно потратить. Джисон это знает — и этим пользуется. Вернее, пользовался. Потому что теперь всё иначе. Теперь Джисону нужно внимание только одного человека. Как воздух. Как спасение. И этот человек — Минхо — не берёт от него ни копейки. Не позволяет платить за себя, не принимает подарки. А если Джисон всё же успевает что-то купить, то потом находит в кармане аккуратно свернутую купюру. Это раздражает. Это сбивает с толку. Но и… завораживает. Потому что рушит всё, что Джисон знал о взаимоотношениях. В его мире: он платит — к нему тянутся, он не платит — интерес исчезает. Но Минхо отказывается от всего. Он злится, когда Джисон оплачивает его заказ. Расстраивается, если не успевает оплатить их ужин в ресторане. Но, несмотря на всё это, остаётся рядом. Смотрит своими тёмными, внимательными глазами. И приходит снова. Джисон не понимает, почему. Но это непонимание только сильнее притягивает к нему. Минхо — первый, кто пробуждает в Джисоне что-то по-настоящему тёплое. Не просто желание быть любимым, но и желание любить. Заботиться, отдавать, видеть в чьих-то глазах искренность, а не простую благодарность за очередной подарок. А ведь всё идёт хорошо. У них — взаимность. Свидания. Переписки до поздней ночи. Первый поцелуй в салоне машины, когда слегка подвыпивший Минхо хихикнул в губы, а у Джисона от этого пробежали мурашки до самых пяток. Но есть одно но, которое не даёт Хану покоя. Он боится. Боится, что это всё ненадолго. Что в какой-то момент Минхо уйдёт. Потому что деньги — единственное, что всегда удерживало людей рядом. А Минхо никогда их не хотел. Так чем же Джисон может его удержать? Почему Минхо до сих пор с ним? Почему смотрит так, будто Джисон не просто сын богатых родителей? У Минхо нет и трети того, что есть у Джисона. Если говорить о деньгах. Но у него есть всё остальное: сила, честность, упорство, доброта. Минхо пахал с детства, чтобы поступить туда, куда родителям Джисона хватило одного звонка и перевода на счёт. И в этом — его подлинное превосходство. Джисон смотрит на него, как на солнце — яркое, недосягаемое. Хотя Минхо сидит совсем рядом. И это противоречие разъедает Джисона изнутри, заставляя сомневаться: в себе, в нём, в реальности. — Эй, не смей, — чужая рука резко касается его запястья. Тепло, твердо, почти требовательно. Минхо смотрит сердито, но злится, как котёнок — шипит, а хочется гладить. — Я сам. — У меня уже вбит адрес и всё выбрано, — Джисон цокает языком и улыбается, словно всё под контролем. — Потом отдашь. Я просто есть хочу. Он нажимает кнопку оплаты, не глядя на чужое раздражение. Минхо щурится, будто надеется, что мимикой сможет отменить платёж. Ждёт, что Джисон хоть на секунду почувствует вину. — Я тебя укушу, — ворчит. — Дай номер карты, переведу прямо сейчас. Джисон смеётся легко, по-доброму. — Потом, — отмахивается. И снова эта недовольная моська. Такая упрямая, ранимая и родная, что её хочется расцеловать до лёгкого покалывания на губах. — Ты каждый раз так говоришь. — Верно. Жду, когда ты наконец забьёшь. — Этого не будет, — серьёзно, почти хмуро. Минхо не отступает. И в этот момент у Джисона внутри что-то сдвигается, будто тонкий трос под кожей натягивается. Он не понимает, почему, но всё в нём замирает в ожидании. — Почему? Что за вечное желание всё время что-то доказывать? — Не люблю оставаться в долгу, — тише. Глаза опущены, голос уже не такой твёрдый. Тревожный. Настороженный. — Но ты же знаешь, что я не жду ничего. Я просто… хочу заботиться о тебе. Потому что ты мне нравишься, — Джисон говорит это слишком быстро, но искренне. И в этот момент всё становится страшным. Минхо сжимает губы в тонкую полоску. Он будто разом теряет опору под ногами. — Знаю… но… я не привык к такому. — Кто-то тебя шантажировал деньгами, что ли? — вырывается у Джисона прежде, чем он успевает подумать. И только когда Минхо отводит взгляд и в нём гаснет свет, он понимает, что сказал лишнего. — Прости. Я не хотел звучать грубо. Ты не обязан говорить. — Почти угадал, — Минхо пытается усмехнуться, но выходит больно. — Прошлые отношения были не очень… здоровыми. Он сглатывает, голос оседает, становится хриплым. — И теперь… я чувствую себя ужасно, когда получаю что-то просто так. Потому что… потому что… Он словно тает прямо на глазах, сдувается, как воздушный шар. Джисон смотрит и не узнаёт. Это уже не злящийся котёнок. Это кто-то, кому было больно. Кто долго думал, что его можно любить только с условиями. — Тебе приходилось… отрабатывать? — тихо спрашивает Джисон, почти шёпотом. Минхо едва заметно кивает. И у Хана всё рушится. Воздух выходит из груди, как будто кто-то резко сжал лёгкие. Он не понимает, как кто-то мог обращаться так с Минхо. С тем, кто достоин лучшего, самого тёплого, самого доброго. — Минхо… — еле выдыхает он. А сердце болит. Слишком сильно. — Всё нормально. Не надо, — Минхо сразу уходит в защиту. Голос ровный, но натянутый. — Я в порядке. Просто… ну… так случилось. Джисон не отвечает сразу. Лишь смотрит, как Минхо снова уходит в себя, будто закрывает невидимую дверь, которая только на секунду приоткрылась. И ему так хочется остаться там — внутри, рядом, не вытягивая правду через боль, не заставляя Минхо чувствовать стыд за прошлое. Он осторожно приближается, чтобы не спугнуть, и, не сказав ни слова, склоняется ближе. Его губы легко касаются щеки Минхо — не как поцелуй, а как попытка согреть. Он чувствует, как кожа под ним чуть дрожит, и хмыкает. Грустно. — Забавно нас свела жизнь, — шепчет. — Ты не можешь принимать подачки, а я не умею не давать их. Потому что боюсь, что без них никому не буду нужен. Он замолкает, и тишина становится слишком громкой. Минхо поднимает голову, медленно, будто не верит, что услышал правильно. Его глаза полны удивления, почти испуга, но не в плохом смысле — он потрясён тем, что Джисон сказал это вслух. — Эй, — голос Минхо становится немного хриплым. — Это не так. Это совсем не так. Он будто торопится, слова сбиваются, но он продолжает: — В тебе… в тебе много всего другого. Тепла. Заботы. Честности. Ты можешь быть резким, можешь говорить глупости, но ты всегда стараешься. Ты смотришь так, будто хочешь понять. Это важно. Это много. Джисон замирает, уставившись на него. Каждое слово Минхо проникает глубже, чем должно, бьёт в слабые места, которые он тщательно прятал от мира. Он влюблённо смотрит. Смотрит так, будто не может насытиться — глазами ловит движение губ, их форму, ту самую моську, в которой всё ещё спрятан котёнок. Упрямый, царапающий, но всё равно добрый. — Ты правда так думаешь? — тихо спрашивает Джисон. Минхо кивает. Неуверенно, но искренне. Губы его чуть подрагивают, будто он вот-вот улыбнётся, но боится, что сломает момент. Джисон протягивает руку и замирает — просит разрешения. Минхо не говорит ничего, но делает крошечный кивок. И тогда Джисон осторожно касается его щеки — теплом, ладонью, будто боится, что прикоснётся и всё исчезнет. — Ты чудо, — выдыхает он, и слова растворяются в вечернем воздухе. — И я хочу быть рядом. Даже если мне придётся обанкротиться, чтобы перестать расстраивать тебя.  Минхо смотрит на него с тем особенным выражением, от которого у Джисона всё внутри тает. Как будто он поверил. Как будто он сам хочет верить в них двоих. Они сидят в тишине, прижавшись друг к другу. Не как две половинки в голливудском кадре, а как двое уставших, честных людей, решивших наконец перестать прятаться. Минхо устроился боком, его висок опирается на плечо Джисона. Руки переплелись — не крепко, но надёжно. Ощущение, будто оба изранены, но впервые могут дышать рядом без страха, что их снова ранят. Некоторое время никто не говорит. Тишина не давит. Это та редкая, исцеляющая тишина, в которой можно быть настоящими. И вдруг Минхо чуть шевелится и говорит, с той самой своей полусерьёзной полуиронией: — Ну… если ты так хочешь тратить деньги, можешь вложиться в нашу семейную психотерапию. Чтобы мы, наконец, отпустили себя и пришли к гармонии… Он усмехается, но не смотрит в глаза. — Мне тоже не хочется расстраивать тебя своими загонами. Джисон хрипло смеётся, смахивая щекой по его волосам. И думает: это — лучшая инвестиция, которую он только мог себе представить. — Это отличная идея, — тихо говорит он. Его голос дрожит, но не от страха. От волнения. От чего-то огромного внутри, что он даже не знает, как назвать. — Ты правда… хочешь это делать? Вместе? Минхо, наконец, поднимает взгляд. Он улыбается неловко, но честно. И в этом взгляде обещание. Не совершенства, не сказки. А попытки. Ради них. Джисон трепещет, чувствуя, как всё внутри сжимается и расправляется одновременно. Он хочет расти. Со мной. Ради нас. Он склоняется ближе и целует его. Мягко, сдержанно, бережно — так, будто целует не только губы, а всё, что Минхо пытался скрыть от мира. И себя. Минхо отвечает не сразу, но когда делает это — медленно, со вздохом — в этом поцелуе больше, чем просто чувства. Это обещание. Это начало. Это они.