Дурочка моя

— Девушка, я Вам ещё раз повторяю, впускаем только в приёмные часы! — раздражённо выплёвывает врач, преграждающий вход в палату. Тома захлёбывается возмущением. Она, между прочим, пришла в положенное время. И, если бы не врач, её бы уже давно здесь не было. — И только родственников, — добавляет он, когда девушка открывает рот чтобы в очередной раз возразить. — До свидания, — только и может выцедить сквозь зубы она. Что ж, хорошо. Не пускаете вы, значит я зайду сама.

***

      Ночную тишь разбавляет лишь монотонно гудение мед.оборудования и глухое капанье. Капля за каплей из плотного прозрачного пакета срывается и стекает по тонкой трубке капельницы. На самом деле, этого звука будто и вовсе никогда не существовало, но больничную палату заполонила такая вязкая тишина, что даже малейший шорох болезненно ударял по обострившемуся слуху. Что вообще произошло? Почему я здесь? Сознание постепенно проясняется, слабое дыхание обретает вес, всё ощутимее давящий на грудную клетку. Оказывается, у него тоже есть звук — хриплыми вздохами затапливает уши. Отвратительное ощущение, будто с головой накрыло горячей волной. На столько противно, что подступает тошнота, обжигая глотку горечью. Почему так тяжело пошевелиться? Что со мной? Тело кажется таким тяжёлым и неподъёмным, что невольно в мыслях мелькают не самые позитивные варианты. Тяжёлые веки, точно налитые свинцом, поднять кажется чем-то невозможным. Светлые ресницы дрожат, но так и не размыкаются. Только намокают от проступивших слёз бессилия. Мелкая дрожь окутывает плечи. Звонок телефона. Машина Разумовского. Взрыв. Ох, блять... Воспоминания минувшего дня по обрывкам собирались воедино, отдаваясь глухой болью в висках. Лера тяжело вздыхает и тут же хмурится — лёгкие обжигает так, что отпадает желание дышать впринципе. — Лер? — вдруг звучит совсем рядом так тихо и ласково, что похоже на сон. — Лерочка? Холодные пальцы обжигает тепло чужих аккуратных ладоней. От их нежных поглаживаний становится легче: унимается дрожь, отступает свербящая тревога. Кажется, это вовсе не сон. Это просто Тома. Такая до невозможного упрямая. Любимая и родная. Уголки губ трогает слабая улыбка, когда она чувствует новые касания. Тома нежно выцеловывает отбитые костяшки, поправляет ей одеяло, невесомо скользит кончиками пальцев по уцелевшей щеке — Лера догадывается, что вторая, скорее всего, перекрыта марлевой повязкой с пластырями. Тёплые губы с трепетом проходятся от подбородка к скуле, оставляют ласковые поцелуи на кончике носа, виске, россыпь поцелуев на лбу, и один поверх подрагивающего века. Лера не сдаётся, старательно пытаясь приоткрыть хотя бы один глаз, чтобы только взглянуть на неё. Спустя долгие минуты, полные томиной нежности, у неё выходит. — Дурочка моя, — почти мурлычет Тома ей на ухо, тихонько хихикая с того, как забавно Макарова щурится, стараясь рассмотреть девушку в полумраке. Но в миг становится серьёзнее, — Не пугай меня так больше. Ей хватает сил только на слабое угуканье в ответ. Тома сидит на краю её кровати до самого рассвета. Убаюкивает любимую, рассказывая о том, как же всё-таки ей удалось пробраться в палату. По волосам осторожно гладит. И исчезает, когда по коридору начинают слышаться шаги медсестёр и врачей. Остаётся лишь подсыхающее пятно от слёз на простыне, возле лериной руки, и приоткрытое окно...