Ценой Жизни

***

      За окном цвела середина мая, будто постукивая в окно нежными ветвями вишни. Солнечные блики бились о воздух и рассеивались над городом, оставляя за собою редкие золотистые сияния. Вся природа оживала, но лишь там, за оконным стеклом, царила совсем иная жизнь.       В палате висела слишком пустая тишина — замершая, словно всё вокруг казалось безжизненным. Белые стены будто выцвели от боли, сливаясь с безликим серым тоном линолеума под ногами. Воздух был пропитан антисептиком – резким и холодным, как будто эта стерильность могла стереть всю боль, что здесь витала. Всё казалось застывшим, кроме одинокой лампы над головой, что давала яркий свет, словно удерживала в ладонях тускнеющую жизнь.       Я медленно открыла дверь, боясь потревожить её покой. Деревянная дверца скрипнула, издав протяжный стон. Там всё было как прежде – светлые стены, шум приборов, что отсчитывали удары сердца, и... Робкое дыхание...       Она покоилась в тишине. Белоснежные простыни, нежные кружева обрамляли хрупкую фигуру. Лицо бледнее чистого холста, словно жизнь медленно покидала её тело. Тонкие руки затихли на шелковой ткани сорочки, пальцы изящно застыли на груди, будто оберегая покой. Веки были опущены, словно затаив дыхание только что ушедшей из неё весны.       От тонкого запястья тянулась прозрачная трубочка - единственная нить, что, казалось, удерживала её на грани жизни, а монитор за её спиной тихо пищал, как напоминание о том, что сердце ещё стучит. На подоконнике – давно не тронутый пластиковый стакан с водой, а чуть поодаль стояла наполовину пустая банка с раствором, как прозрачный флакон с ядом, медленно стекающий каплями по стенкам трубки к её венам.       У самой койки стояла маленькая тумбочка, и ваза с едва привявшими розами, чьи белоснежные лепестки уныло падали на пустую столешницу один за другим.       Комната как будто затаила дыхание, прежде чем я переступила через порог – мягко, словно даже шаг мой мог нарушить её робкий сон.       — Я принесла твои любимые розы... – но в ответ тишина. — И фрукты... Твои любимые. – и снова громкое молчание.       Я поправила простынь у её плеча.       — Спишь...       Ее кожа была как тонкий фарфор – бледная, хрупкая, немного прохладная, но всё ещё такая красивая... Такая своя... Она спала. А я в душе молилась только об одном – чтобы она проснулась... Живой.       Она снова ничего не ответила, но я знала — она слышит меня... Понимает. Даже сквозь сон.       — Эх... Всё так же молчишь... Не надоело ли тебе спать, милая?       Она не шевельнулась. Лишь ветер с открытой форточки сорвал тонкую прядь волос на лицо.       — Моя бессонная... Столько ночей ты не спала... – я наклонилась к её лицу и уложила лепесток розы у виска. Едва уловимые удары пульса ощутились под кожей. — Знаешь... Ты такая красивая. Даже сейчас, в этой больничной простыне, даже сейчас, когда ты спишь... Но всё же – тебе к лицу больше улыбка.       На миг мне показалось, что её губы дрогнули и сложились в нежную улыбку, хоть этих движений и не было на самом деле.       Осторожно поднявшись с краешка койки и стараясь не мешать её тишине, я поправила простынь, уложила за её ухо прядь, которую выбил ветер, и положила руку на розы, которые начали терять лепестки. Они были полувянутые, словно тоже устали её ждать. Я взяла хрустальную вазу, заменила воду на ключично чистую, и переложила в неё свежий букет из семи светло жёлтых роз, осторожно уложив цветы стеблями ко дну.       После, я вернулась к койке и снова села рядом. Моя ладонь осторожно легла поверх её пальцев, словно могла передать малейшую частицу тепла.       — Знаешь. А ты ведь всегда верила в меня. – я притихла, вслушиваясь в это тихое ровное дыхание. — Да, верила. А сколько раз ты меня слушала... И даже сейчас слушаешь, я верю.       Её рука чуть потеплела, будто она и вправду слышала мои слова, но ничего не говорила.       — Но всё же... Если слышишь – проснись.       Я мягко сжала наши соединённые руки, вплетая её пальцы в свои. И внезапно, сквозь мгновение я почувствовала: её пальцы... едва заметно шевельнулись, словно стали мне ответом и знаком одновременно.       — Ты меня слышишь...       Я выдохнула, будто сердце моё тоже слегка оттаяло. Она не произнесла ни слова, но это лёгкое движение пальцев было важнее сотни слов.       И вдруг, спустя миг я заметила как медленно, очень медленно, веки её едва-едва приоткрылись. Сначала глаза были мутными, словно пробуждались после долгого сна, но в них уже затрепетала жизнь. Губы были покрыты едва заметной синевой цвета инея, а щеки оставались всё такими же бледными, как белое полотно.       Она не сразу поняла что происходит, но, увидев меня пред собою, её взгляд стал спокойнее, словно от этого ей вновь становилось теплее и комфортнее. Она едва улыбнулась и я почувствовала как её губы чуть дрогнули.       — Я... Слышала тебя... – тихо, едва касаясь воздуха губами, прошептала она, словно боясь нарушить хрупкое равновесие.       — Я была с тобой всё это время. – Я осторожно наклонилась ниже, подушечками пальцев скользнув по её щеке, чувствуя как моё лицо обжигает её дыхание. — Ты проснулась и это главное. Ты не одна. Всегда это помни.       Она медленно кивнула, а глаза на миг заблестели слезами – не горькими, а теплыми, наполненными надеждой.       — Спасибо. – прошептала она. — спасибо за то, что не отпустила.       Я положила ладонь на её грудь — в то место, где раньше так живо билась её жизнь, где радостно стучало сердце, когда она обнимала, и так уныло, когда глаза её наполнялись бездонными слезами; а теперь — лишь слабые отголоски едва слышно трепетали, словно сердце её плакало вместе с моим, издавая тихие всхлипы.       — Бесполезно... Его не согреть ладонью...       Её голос был тише ветра, губы едва сомкнулись, сдерживая неуловимый всхлип, но сквозь боль она всё же улыбалась мне... Как тогда, в самом начале майских дней, когда сидела в тени цветущей вишни, что отражалась целым миром в её глазах. Я сразу узнала эту улыбку – сдержанную, как всегда раннее, но не было на свете другой, такой нежной, такой родной...       Ветер слегка коснулся её черных прядей, и на мгновение вновь почуялся запах цветов. Она закрыла глаза ладонями, словно пряча себя от всех воспоминаний хоть на миг, но я нежно взяла её запястье в свои ладони. Тонкие пальцы робко легли в мою кисть, и в этом касании я уловила едва заметное их тепло.       — Запомни этот момент. – я прошептала так, будто боясь спугнуть самую редкую птицу, но она уже почти спала.       На миг она прикрыла глаза, как будто пряча внутри это прикосновение, а затем слабо сжала мою руку, словно этим отдала последнее, что у неё осталось.       Я не стала говорить больше, лишь опустилась на холодный пол у койки, и, не выпуская её руку из своей, прижалась щекой к простыни. Там, у её коленей было чуть прохладнее, от её кожи исходило едва заметное тепло – слабое, но живое – как тонкая пелена жизни, что незримая, но согревает.       Её кожа тут же нагрелась под моей ладонью, словно приняла моё касание, и я почувствовала, как это тепло будто убаюкивает меня изнутри.       — Я всегда с тобой – прошептала я, склоняясь носом к основанию кисти – туда, где ещё теплился её пульс, где она всё ещё была как когда-то, живая... у подножия цветущей вишни.       Я засыпала – рядом с ней, прямо у её ног, держа её ладонь в своей, не выпуская, и зная, что её тоже клонит в сон.

***

Прошло несколько часов. Возможно.       Я проснулась, сидя на холодном полу. Тонкие пальцы всё ещё были в моей ладони – Кожа стала теплее, и как будто нежнее в касании, словно я держала в руке весенний бутон.       В коридоре шумели врачи, их тревожные голоса по ту сторону двери были слышны повсюду, казалось, даже в моей голове. «...— показатели нестабильны! Состояние ухудшается...» «...— сердце не справляется. Оно не выдержит ночью...» «...— У нас мало времени...» «...— Нужен донор! СРОЧНО НУЖЕН ДОНОР!..."       Я даже не заметила, в какой именно момент её дыхание стало тише, в какую минуту монитор за её спиной стал пищать так же, но в пол раза глуше. Все что я знала – это хрупкая кисть, где едва-едва случал пульс, прежде чем мы обе провалились в сон.       Спустя минуту я поднялась с холодного пола. Ноги онемели от долгого сидения, в уголках глаз собрались слёзы, но на губах моих играла улыбка – тихая, решающая, смертельная. Я знала на что иду, и знала какие будут последствия моего решения, но пусть из нас двоих выживет хотя бы одна.       Медленно направившись в сторону голосов, я ощутила на себе тёплое дуновение ветра – вместе с ним в воздухе на миг разлился лёгкий аромат смеси роз и диких цветов. Природа поддержала и благословила моё решение. Может с грустью, может с тоской, но поняла ради кого я жертвую всем, что имею.       Дверь ведущая в коридор легко поддалась, стоило мне только дернуть за ручку. Яркий свет ламп ослепил моё лицо, да так, что на мгновение стало больно. Я кинула решающий взгляд на врачей и твёрдо сказала:       — Я всё слышала. Я стану донором для неё. Только скорее проведите операцию.       Врачи обернулись, глядя только на меня одну. Их взгляды - полные удивления и немого вопроса, пронзили меня насквозь как стрелы. Санитары замерли, сжав в руках каталку; где-то вдали промелькнули косые взгляды прохожих, послышались шёпоты пациентов, а медсестра выронила из рук папку, и та с грохотом упала на пол.       Где-то позади послышался хриплый голос:       — Ну и дура.       — Совсем себе цену не знает!       — Молодёжь совсем с ума подходила. – пробормотала чья-то пожилая соседка, прижав сумку к груди.       Я слышала эти слова, что били по коже как лезвие, но в душе мне было спокойно. Им меня никогда не понять, ведь у них самих, по видимому, нет сердца. Пусть считают это глупостью, пусть думают обо мне как хотят. Они не знали чей голос так ласково спасал меня в тёмные дни. Они не знали её. А значит им ничего и не суждено понять.       — Девочка, ну ты же понимаешь, что умрёшь? – Один из врачей подошёл ко мне, держа в руках какие-то документы. В голосе его дрожал испуг.       — Да, знаю. Мои родители давно в разводе, и мы живём отдельно. Но это моё решение – осознанное и окончательное. Я прошла все обследования, документы уже оформлены. Я хочу стать донором для неё, наши ткани совместимы, и к тому же, у нас одинаковая группа крови и резус фактор. Мы идеально подходим друг другу.       Мужчина внимательно выслушал меня, и я протянула ему папку с необходимыми документами. Он нахмурился, стал осматривать их изучающе, а я лишь не отводя взгляда следила за его реакцией. После нескольких минут, врач всё же мне ответил – немного сомнительно, но с нотками грусти:       — Девочка, но ты уверена? У тебя ещё вся жизнь впереди, и, возможно, до завтрашнего дня мы сумеем найти донора, может не стоит так рисковать?       — Да. До завтра может стать поздно. Я уверена в своём выборе. Это мой выбор и... моя любовь.       — Ну, если ты уверена...       Мужчина в ответ лишь коротко покачал головой, а я шёпотом добавила:       — Только... проведите операцию как можно скорее.       — Хорошо. Подготовка уже началась. У Вас есть несколько минут, прежде чем всё будет готово.       Я легко кивнула. С минуты на минуту всё начнется, я точно знала, уже совсем скоро она снова сможет дышать как раньше. И жить. Искренне смеяться. Обнимать близких. Держаться за руки. Она снова станет собой.       А я...       Я всегда буду рядом, пусть и не в совсем привычном облике.       Я повернула голову в её сторону. Она всё так же лежала как только что зацвевшая весна в белом одеянии – тихая и нежная, будто вишня распустила свои косы. Лёгкая чёлка короткими чёрными прядями ложилась на лоб, слегка дрожа от сквозняка, как капли утренней росы на тонких лепестках.       Подойдя, я вновь присела рядом.       Я снова обняла её руку – нежно, но уже в последний раз, тёплыми пальцами, как на весне держат побег нового цветка. Она была холодной как лёд, но я знала, где-то там внутри уже плещет горящее пламя. Я осторожно коснулась внутренней части её локтя – вены были изношены; стоило лишь поправить катетер у запястья, надеясь помочь им сильнее впитывать капли дозы.       Я крепко обхватила её кисть обеими руками, и посмотрела на неё, словно запоминая кажду черту, каждую линию. Я провела по ней, касаясь тонких венок, и, держа её пальцами, поднесла к своей груди. Её холодная кожа мгновенно начала впитывать моё тепло.       — Слышишь? Там то, что тебе нужно.       Моё сердце забилось сильнее и в ту же секунду я почувствовала, как её пальцы едва-едва сжали мою руку. Она слышала меня... Понимала каждое сказанное мною слово.       — Я тоже тебя слышу. Потерпи немного, солнышко. Ещё совсем чуть-чуть потерпи.       Я опустилась к ней ближе, позволяя себе в последний раз почувствовать её рядом. Внутри всё сжалось и я мягко, с замиранием сердца, коснулась губами её щеки. Холод её кожи обжёг как утренний воздух в день, когда знаешь, что весна больше не вернётся. Я задержалась в этом прикосновении чуть дольше, чем позволила бы себе раньше; свободную руку уложила вокруг её плеча, коснувшись лёгких складок на шее, и прильнула ближе, прижавшись своей щекой к её. Наши лица соприкоснулись – кожа к коже, тепло к прохладе, и я закрыла глаза, запоминая каждую деталь – как поднимается её грудная клетка когда она дышит; как дрожит от лёгкого сквозняка; как волосы ласково щекочат мою кожу. Вдыхая её запах, что успел стать для меня родным... Нежный сладковатый аромат кожи смешанный с больничной стерильностью, лёгкими фруктами и чем-то ещё – особенным, неуловимым, до боли знакомым... Её.       Молчание казалось молитвой, но на мгновение я ощутила лёгкую влажность между нашими лицами. Её веки были закрыты, но кожа под ресницами слегка увлажнилась, оставляя за собою теплую дорожку. Затем вторую... Потом ещё одну... Я знала это: она была настолько слаба, не в состоянии даже распахнуть глаза, но по-прежнему понимала меня – будто бы была в сознании. И я тихо вздохнула, понимая, что это прощание.       Тонкая струйка скатилась по моей щеке, перемешиваясь с её.       — Прощай, родная. Прости, что не смогу встретить с тобой рассвет.       Ветер дунул с форточки, принося с собой последний запах вишни.       Я нежно отпустила её руку, впервые за всё это время, и на моей коже теперь навеки остались её следы. Медленными шагами я подошла к дверному проёму. Чёрное платье на мне аурой расправлялось позади, словно тень крыльев, распахнувшихся за спиной; белый халат почти сполз, но я удержала его на плечах, не давая соскользнуть. Секунда, и дверь, ведущая в коридор, легко поддалась, расстилая предо мною необратимый путь. Свет ламп снова резал по глазам до боли, смешиваясь со слезами, что солью прожигали следы на коже.       Дверь в операционную была открыта. Анестезиолог уже ожидал меня внутри, молча обрабатывая стерильные инструменты, приводя в порядок шприцы, и настраивая трубки. Я тихо перешагнула через порог, почти бесшумно. В палате суетились ассистенты, раскладывая на столах последние приборы. С минуты на минуту они погрузят меня в бесконечный сон, где проснуться станет уже невозможно.       — Операционная подготовлена, мисс. – Голос врача прозвучал спокойно. — Вы можете ложиться.       Я молча легла на операционный стол, чувствуя как потолок надо мной медленно начинает расплываться. Бледные стены словно серым туманом оседали в глубины сознания. Я без слов подчинилась. Лёгкий скрип металла мод спиной, прохладная простынь и запах чего-то резкого, больничного – всё это слилось в одно лишь мутное предчувствие.       Медсестра взяла мою руку. Холодные пальцы коснулись моего запястья и я почувствовала, как стерильный холод антисептика пленкой лёг на внутренний изгиб локтя. Нащупав выпуклость вены, она механически воткнула в неё катетер, и я ощутила как прохладная сталь медленно проникает под кожу тонкой иглой. Моя кровь мелкими каплями насыщалась больничным препаратом, слегка пощипывая под кожей. Медсестра быстро, почти незаметно, прижала место введения катетера пластырем, плотно зафиксировав мою руку к подлокотнику в лёгком натяжении, чтобы я во время введения наркоза, если вздумаю, не дёрнулась и не выдернула иглу.       — Просто для безопасности. – шепнула она, даже не взглянув в мою сторону.       Я легко кивнула. Рука была плотно фиксирована, словно перевязана верёвкой, а вены послушно впитывали каждую каплю медикамента, медленно стекающую по ранее установленному катетеру.       Через несколько секунд к койке подошёл врач. Он коротко бросил взгляд на монитор, а после, наклонившись ко мне, сказал:       — Сейчас установим датчик пульса. Просто для наблюдения. – произнёс он спокойно, как будто говорил о чем-то обыденном.       Холодные сквозь перчатки пальцы легли к моему запястью, и я почувствовала, как на кожу липким слоем легла тонкая прозрачная пленка с маленьким едва заметным датчиком.       Монитор пискнул, и на экране отобразились зелёные штрихи. Пульс – 112 ударов в минуту. Слишком быстро. Слишком громко. Но никто никак не отреагировал. Или не заметили... Или сделали вид, что не заметили...       Я закрыла глаза на мгновение. Врачи что-то готовили, что-то обсуждали, но мне уже не было дела до этого. Мне уже всё равно.       Слабый шорох за спиной: родной, ласковый, знакомый...       — Всё будет хорошо. Я рядом. – Она стояла сбоку, свет в операционной слегка подсвечивал её высокие скулы и тень ресниц, медленно сползающую по лицу. Ни один халат, ни одна маска не смогла бы скрыть тот уют, что исходил от неё. Будто детская мечта о защите на миг ожила и тихо склонилась надо мной.       — Просто смотри на меня. – Я устало повернула голову в её сторону, откуда доходил её нежный голос, и на мгновение, пока веки ещё слушались, я успела заметить глаза – внимательные, с той самой глубиной, в которой можно было утонуть без страха. Карие, словно кофейные. Темные – как глубокая звёздная ночь.       Я знала, она не настоящая. Она лишь мираж. Я прекрасно понимала, что её облик –лишь плод моего воображения, но как бы мне хотелось видеть её рядом... Прекрасную... С той же улыбкой, которую я хранила в сердце все эти годы, что была рядом... Голубоватая дымка позади неё синевой сгущалась всё сильней.       Со стороны послышался ровный голос анестезиолога. Протягивая мне маску, он мягко сказал:       — Дышите.       Я аккуратно коснулась маски, и приложила её к лицу, ощущая как острый запах чего-то резкого ударил в нос.

      — Считайте до десяти.       Медленно вдохнув содержимое, я почуяла запах антисептика, смешанный уже с чем-то погружающим в сон. Кожа защипала, глаза заслезились, но я удерживала крепко. — Один...

      Запах анестезии...

Лёгкий привкус спирта и железа на губах...

— Два...                         Свет в операционной стал тусклее, границы расплывались.                                                 Белые стены покрылись густым пеплом... — Три... — Четыре...

Словно тонкие пальцы как тогда легли на мою макушку...

— Пять...

Где-то в стороне послышался стук колёс. На каталке лежала женская фигура, завёрнута в голубую простынь – я сразу узнала это тело...

— Шесть...

Я мысленно почувствовала её ладонь в своей руке...

Я слышу голос врачей рядом, но они уже не часть моего мира...

— Семь...

Как будто снова стала ребёнком... Маленьким, уставшим. И всё, что хотелось — это позволить себе лечь к ней на колени и забыть обо всём.

— Восемь... Или девять...                                                                                           Веки тяжёлые...             Писк прибора замедлялся и с каждой секундой становился тише...                   Только собственный пульс в груди, отбивая последние секунды... — Десять.

***

Несколько дней спустя...       Палата была залита нежным светом, утро выглядывало сквозь открытые жалюзи, будто боясь потревожить ту священную тишину, что царила внутри палаты. Воздух пах хлоркой и спиртом, смешанным с мягким ароматом ромашкового крема с васильками и гвоздикой. На подоконнике стояла чашка с остывшем чаем; чуть поодаль – ваза с белоснежными розами, чьи лепестки начали осыпаться на пол – плавно словно капли росы стекают вдоль стеблей после дождя.       Новые бинты аккуратно легли на тонкую кожу – медсёстры недавно сменили повязки. Белоснежная простынь обрамляла хрупкое тело, словно заворачивала её в лёгкие кружева. Приборы издавали ровные подсчёты – новое сердце уже билось в груди, словно став родным.       Лицо женщины казалось спокойным – лёгкая тень ресниц лежала на бледных щеках, тонкие губы чуть приоткрыты, будто в полудрёме, а лёгкий трепет ветра с открытой форточки нежно подправил её челку, что мягко упала прядями поверх лба. Тонкие изящные руки, соединённые с капельницей, мирно покоились чуть ниже солнечного сплетения, а пальцы были чуть худее, чем обычно.       Пальцы правой руки едва заметно дрогнули, будто вспоминая как жить. Сперва – едва, как дыхание; затем – чуть смелее, цепляясь за простыню. На экране монитора мелькнул всплеск – сердце отозвалось. Веки вздрогнули, слипшиеся от сна ресницы разомкнулись впервые за долгое время. В – глазах тихая усталость, в теле – слабость и мягкая ломота. Свет оказался непривычно ярким; она моргнула, вглядываясь в потолок, не сразу понимая, где находится. Лёгкое головокружение и одновременно ощущение тепла внутри... Биение, родное... Новый ритм, приспосабливающийся к её собственному, но такой знакомый...       Она повернула голову, медленно, как будто боясь спугнуть само время. Сбоку, на прикроватной тумбочке лежал сложенный вчетверо листок, вырванный из тетради, и украшенный засушенной веточкой лаванды. А рядом – небольшая мягкая игрушка: плюшевый мишка с пришитым к руке алым сердечком.       Дверь тихо открылась и через порог перешагнул врач в белом халате. В руках у него был планшет и стилус.       — Доброе утро. – молвил он. — Как Вы себя чувствуете?       Женщина хотела что-либо ответить, но почувствовав, как горло пересохло, лишь молча кивнула.       Она снова бросила взгляд на свёрнутый листок бумаги.       — Это для Вас. Она... Ещё до операции просила передать Вам, когда вы очнётесь. – Мужчина протянул ей листок.       На секунду врач задержался, будто хотел что-то добавить, но в самый последний момент сделал шаг назад.       Руки женщины задрожали, когда она начала разворачивать письмо. Тонкие пальцы разглаживали загнутые полоски на бумаге, подушечками распрямляя окрашенные то ли слезами, то ли йодом, сгибы внутренней стороны листка, где размытым почерком было написано важнейшее. «      Здравствуй. Если ты читаешь это, значит всё получилось. Возможно, ты ещё не до конца поняла, о чём я, но, пожалуйста, не думай, что я ушла в пустоту. Я всё ещё рядом. Всегда. Я стала частью тебя, только уже в другом облике – возможно, не совсем привычном.       Ты дала мне надежду, которой раньше не было, и моё решение было осознанным. Прошу, не вини себя. Лишь каждый раз, когда тебя станет грустно и больно, подумай о хорошем. Приложи нежно ладонь к груди и прислушайся. Вспомни, каково это прекрасно – жить... Если тебе станет тоскливо, обними себя, взгляни в отражение зеркала, расчеши свои мягкие чёрные пряди и... Никогда не роняй слёзы. Они тебе не к лицу)       Пусть лепестки цветущей вишни каждую весну шёпотом приносят тебе моё имя по вечерам, а ты обещай мне, что всегда будешь счастлива (⁠•⁠‿⁠•⁠)       Береги себя и моё сердце. Оно всё ещё любит тебя❤️ Руми. »       На последней строке красной пастой было выведено маленькое сердечко. Женщина тихо вздохнула, ощущая, как по собственной щеке медленно, словно та заблудшая душа, стекает слеза, падая на раскрытый в ладони лист бумаги.       Где-то там внутри, под кожей, в самой глубине мышечных слоев уже билось новое сердце – чужое, но ставшее родным.       — Руми... – Она тихо прошептала, дрожащими руками прижимая к груди прощание.       И в ту же минуту из коридора, будто издалека, донёсся обрывок фразы:       — …донора потеряли на пятнадцатой минуте. Прямо на столе. Потеря крови была критической…       Пауза.       Лишь тихий шёпот капельницы в венах, крик мониторов за спиной, и сбивающийся ритм дыхания.       Она медленно сжала пальцы, закрыв глаза, стараясь держать себя в руках, как и всегда должна была. Ощущение, будто что-то внутри сломлено, сопротивляется, или наоборот – бережно обнимает изнутри.       «Это не конец» – стучало где-то в глубине, но как в это верить? Иль прощание можно чем-то заменить?... «Она ещё тут» – шепчя под сердцем. «Это твоё начало. Тебе подаренное начало». Она поднесла к лицу развернутый листок и коснулась его губами: запах лаванды, слегка твердоватая, но очень тонкая, почти мягкая на ощупь текстура, и тёплая от пальцев бумага. Никаких слов, только слёзы стекали на письмо, что спустя мгновение почерк внутри стал едва заметным. И всё что оставалось – держать его крепко, словно единственное, что от неё осталось. Держать его как бабочку в ладонях. Словно от этого что-то могло измениться... До последнего...

***

Год спустя. Весна.       Парк был окутан весной, словно тонкой цветущей вуалью. Ясное солнце медленно вздымалось над горизонтом, оставляя свои яркие блики на окнах городской больницы. У фонтана, стоящего посреди аллеи, оживала молодая вишня, сбрасывая своё пышное, словно кружево, цветение в воду. Лепестки нежно-розового цвета распрямляли свои крылья, будто бы ожидая, наконец, поведать родную душу.       Женщина сидела на скамейке у фонтана, молча наблюдая за игрой света в воде. Она прислушивалась к пению птиц, ласкам ветра по лицу, и вдыхая лёгкую прохладу утра, а солнечные лучи нежно щекотали слегка загоревшую кожу.       — Привет... – прошептала она мягко, боясь спугнуть всю ту красоту, что была вокруг.       Она нежно протянула ладонь к ветвям, скользя тонкими пальцами по кроне.       — Я так ждала тебя, солнышко... – молвила она, бережно держа в ладонях ветвь, словно чью-то тёплую руку.       — Ты ждала меня?       Теплый ветерок дунул, раскачивая ветви, и в тот же миг сотни лепестков вишни закружились в воздухе, падая ей на плечи, в волосы, и, словно став ответом – в раскрытые руки. Она знала, это была душа той, кто подарила жизнь, пролив свет на тьму.       — Ты тоже рада меня видеть... – женщина слабо улыбнулась сквозь слезу, чуть опустив глаза.       — Помнишь как однажды ты обняла меня прям возле этого фонтана?... Ты тогда была так счастлива, успешно поступив в колледж...       — Я так рада за тебя...       Она притихла на мгновение, словно подбирая слова.       — Я так горжусь тобой... – вырвалось из уст тише, будто невидимо. — Ты ж моя девочка цветущая... Харуми...       Женщина опустила взгляд в мокрый от фонтанской воды асфальт, а солнечные блики всё ещё отображали свет в воде, что, казалось, тоже говорили.       — Ты тогда словно ненароком положила цветок вишни в мои волосы.       Она тихо засмеялась сквозь слёзы, касаясь той пряди волос за ухом, где когда-то лежал цветок.       — И тогда мы вместе посадили эту вишню. Твоё любимое дерево.       Позади почуялся лёгкий шелест листьев. Небо ответило мелкими каплями дождя, словно робкими слезами, той, что навсегда слилась с погодой. Она тихо улыбнулась, взяв в ладонь последний цветок вишни, и подняла взгляд в небо. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, ослепил глаза и на мгновение в небесах будто показалась чья-то фигура.       — Хорошо ли тебе там, девочка моя?       Ответа не последовало...       По щеке медленно скатилась одинокая слеза.

🫀💔