Осень в Весталисе теплее.

Осень в Остании во многом отличалась от той осени, которую Лойд, будучи маленьким, любил в Весталисе. Когда лучи солнца игрались вместе с ними, с мальчишками, в лужах, на листках деревьев, на крышах домов, когда дожди шли лишь ночью, оставляя на утро запах сладкой росы, когда можно было взять отцовский зонт, представляя, что это ружье, та пора была самой лучшей во всём году по мнению маленького Лойда. А война разрушила и эту маленькую радость, забрала, можно сказать, последнее чудо, что наблюдали люди Весталиса, разрушила всё, до единой росяной капельки... И в Остании, быть может, когда-то была яркая, красочная осень, которая может была и сейчас, да только он, взрослый Сумрак, замечал лишь грязь, холод, который волновал его больше из-за проблем с образованием, чем из-за собственного здоровья, ведь если Анечка простудится, то вновь появятся проблемы с учёбой, а он только разделался чо старыми. Но осень в Остании, по крайней мере, соответствовала его настроению, столь же пасмурному и... усталому. Дождь давил на голову, будто желая изнутри размозжить череп, ноги казались ватными, а руки тяжёлыми... И к концу той серой, хмурой недели Лойд Форджер впервые, за долгие долгие годы, слёг больной. Он бы рад прийти на работу к тем, кто наверняка в тот день его попрекал якобы он совсем уже расслабился, заведя жену и детей (не подозревая, что все товарищи шпионы на самом деле выдохнули, надеясь на то, что Сумрак наконец-то отдохнёт), но встать с кровати было уже мучением, а сказать хотя бы слово "принеси" уже пытка. Семью он в комнату даже не приглашал, опасаясь заразить Аню, и мучился от того, что не мог проконтролировать её учёбу, гадая и подсчитывая, сколько Тонитов она может получить (не дай Бог уже получила)... Именно такой запоминалась ему Останская осень с ангиной и скрежетом зубов. За то болезнь давала ему возможность много думать... По началу его мысли чередовались от аниной учёбы до его тайной работы. Но прошёл день и, когда мысли об этом смешались в непонятную кашу, сковывающую любое шевеление извилин в мозгу, Лойд понял, что лучше наконец отбросить их, как бы дороги и ценны они не были. Но тогда намечался вопрос: о чем думать? Он не видел своего друга Фрэнки уже несколько недель, пару дней назад пересекся со своей коллегой Фионой, обронив пару фраз и больше ничего, но в ту минуту, когда Лойд выплевывал мысленную жвачку о работе и школа Эдем, в голые предстал не образ информатора или Рассвета, а его семьи... И если Анечка ассоциировалась с волнением, то девушка, в его представлении стоящая рядом с ней и помогающая ей в ту минуту, с чёрными волосами и не в слишком-то модном, но таком родном домашнем платье как будто гладила его душу... Лойд вздрогнул: «Ну нет... скучно может быть, но не настолько же. Есть миллион вещей, о которых можно подумать ещё». Но все эти миллион вещей разом затмила одна единственная Йор Брайер. И тогда, то ли благодаря болезни, то ли благодаря усталости, Лойд Форджер осознал, что вся эта семейная любовь может иметь и другую сторону: ту, которая создана не ради общества, не ради миссии, не ради обмана, а ту, которую называют "личной"... Йор не помнила, что мистер Форджер когда-нибудь болел, и это сильно её волновало. По началу её волнение проявлялось в заботе об Анечке: «Бедная девочка, наверное страшно за отца, да и самой болеть не хочется. Любит ведь его». Йор знала какая в Остании осень: золотистая, милая, яркая, но при этом холодная и суровая. На небе никогда не нависали серые тучи, но дожди лили будто из ведра. Но ей на самом деле это нравилось с детства. Во-первых, дождь легко смывал кровь с головы, лица, шеи, одежды... А во-вторых, он возвращал её в воспоминания о маме, которая бережно надевала ей на ножки крохотные, розовенькие сапожки, чтобы маленькая Йор могла побегать по лужам и при этом не промочилачь. И иногда она мечтала, что так же будет обувать Аню, эту милую девочку. Но вскоре переживания миссис Форджер приобрели несколько эгоистичный характер: всё больше и больше она боялась, что с её работой произойдёт что-то страшное, что из-за болезни фиктивного мужа ей придётся отказаться от некоторых заданий... А затем она пришла к странной мысли, что вообще может подобное допустить: ради Лойда отказаться от своей цели! Такой довод оказался весьма неожиданным и произошёл в самый неподходящий момент. Йор, стоя в чёрном платье, самом праздничном и нарядном из всей её одежды, придерживая в волосах золотистые шипы, уселась на пороге квартиры, не решаясь встать. Малышка останется одна, больной, пусть и фиктивный муж, слёг с неприятной ангиной, а скрытница жена идёт на задние? Оперевшись о дверной косяк, девушка задавала себе всё один и тот же вопрос: Как мне поступить?.. Как слезы сами полились ручьём: ответа не было. Но вдруг этот ручей ослепил, оглушил, одурманил её: «Я должна всё сказать. Должна признаться. И пусть он думает, что хочет. Пусть делает, что хочет». И на этом "что хочет" больно кольнуло сердце, больнее чем любой шип... «О.. Я должна признаться не только в этом, а во всём...» - мысленно вскрикнула Йор. Лойд лежал на кровати, глядя в потолок и думая только об одном: эта семья выходит за поставленные им в самом начале рамке. Как в ту самую минуту к нему ворвалась та девушка, что занимала все его думы несколько часов подряд, если не дней (с ангиной не замечаешь как движется время). Также резко как вошла она, он приподнялся на локтях, пытаясь показать всём видом, что не ждал их встречи, что ей не стоит сюда заходит, чтобы не заразиться, а потом не заразить Анечку и не испортить той учёбу. Но он не мог ничего сказать. И это было на руку Йор: – О, Форджер... Послушай... - запинаясь начала она, - есть разговор. Серьёзный разговор, - она повторяла слова, растягивая гласные и боясь, что он выгонит её из комнаты за такую медлительность, но он почему-то смотрел прямо ей в глаза и внимательно слушал, отчего все больше и больше смущал. - Я... я должна признаться, что работаю не только на государственной службе и поэтому я сейчас так выгляжу, да и работа эта... – Знаешь, а я люблю тебя, - послышался вдруг какой-то хриплые то ли стон, то ли хохот, то ли кряканье, то ли шипение, но пять этих слов разобрал бы каждый... Йор замолчала. Почему то тогда показалась, что она не дура, что ц неё действительно преданная, дружная, настоящая семья, в которой растёт маленькая, умненькая дочурка и такие слова в ней повседневны и приемлемы. Наверное поэтому она села на край кровати, глядя прямо на него, теряющего сознание, падающего в сон. А Лойду показалось важным сказать эти слова, будто завтра он уже никогда не проснётся. И было не важно, что сделает она: болезнь меняла реальность, лепя из неё смутный сон, который могла прорезать лишь одна фраза: – А знаешь, я хотела сказать, что работаю на другой, жестокой работе, но труднее мне всё таки признаться в том... что я тоже люблю тебя. Я... я поняла это только сегодня, только полчаса назад и... не важно - эти слова раздались, это свершилось. Йор казалось, что Лойд уже без памяти, и стоило сказать правду хотя бы себе, но увидя не болезненный, а живой огонек в его глазах, она смутилась: он понял все, что хотел понять. Напротив друг друга сидели обычные, заботливые миссис и мистер Форджер, и никто другой. Он выглянул в окно и впервые за долгие годы заметил капельки утренней росы на розовых кустах, играющий рассвет и задал себе всего один вопрос, ведь ответы на другие давно были даны: она ли поманила красивую осень в Останию?.. Она ли? Йор?..