Кулон

Темно-синяя, пропитанная влагой ночь равнодушно лежала на окрестностях поместья Лариных, внутри которого царил дух необычайного торжества. Ни одно из окон не было пустым, то тут, то там сновали приглашенные гости: тети, дяди, бабушки, дедушки, дальние родственники или простые соседи, тесно связанные с их семьей. Обрывки разговоров можно было услышать отовсюду, девичий смех был настолько звонкий, что мог разбивать бокалы, а мужские перешептывания, звучащие из самой дальней комнаты, заставляли к ним прислушиваться. Впрочем, Онегину было все равно. Он стоял на одном из балконов, оперевшись локтями о слоновую кость и глядя куда-то далеко-далеко, полностью погруженный в свои мысли. Шаловливый ветер растрепал его некогда уложенные волосы и иногда приподнимал то один, то второй край темного фрака, словно играясь. Его цилиндр лежал в самом углу (Евгений впервые не брезговал оставить его на полу), одиноко и грустно поглядывая на своего хозяина, которого явно одолевали не самые радостные думы. «Женитьба». Какое глупое слово, припорошенное обманом и несчастьем, которое обязательно рано или поздно посетит человека, попавшего под власть другого. Переминаясь с ноги на ногу, Онегин повторял это про себя снова и снова, растягивая губы в немом звуке «е», отстукивая языком «ть» и резко сжимая на звонком «б», и все равно не мог ничего понять. Впрочем, это не было чем-то удивительным. Если Онегину чистая, невинная любовь была полной противоположностью, падкий на загадочный дух и сладостные речи Ленский просто не смог устоять. Он готовился, кажется, с две недели, каждый раз бегая к Евгению за советом, но тот считал это лишь мальчишечьей шалостью. «Ведь, если так посудить, Владимир еще мал. Он не знает, на что идет», — размышлял Онегин по вечерам, во время ухода за своими ногтями. — «Мне стоило бы открыть юнцу глаза на то, что он собирается сделать. Владимир ведь поэт, и полностью уверен, что брак — это то, о чем пишут в романах. Как глубоко он ошибается!» Но Евгений не смог сказать ему. И вот к чему это все привело. Он с тяжелым стоном проводит рукой по лицу, зажмурившись со всей силы. Странное клокочущее чувство разрывало его легкие, желая добраться до самого сердца и разъесть до кровавых брызг. Что это было? Раздражение? Злость на наивность друга? Беспокойство? За спиной тихонько скрипнула дверь балкона, но Евгений даже не обернулся, зная, кто там будет стоять. — Евгений. — шепот Владимира: нежный, медовый, будто тот собирается рассказать ему какой-то секрет. Поэт улыбается во весь рот, светиться так ярко, что мог бы осветить своим счастьем всю ту беспросветную ночь. — Что вы здесь делаете? Вас все ищут внутри. — Прямо-таки все? — колко отвечает Онегин через плечо. Не хочет смотреть в эти светлые голубые глаза и видеть в них плещущую ясной речкой радость; иначе Евгений пожелал бы утопиться в ней. Слышит краем уха, как Владимир неловко теребит пальцы от язвительности друга, как оглядывается через плечо, сквозь стекло двери глядя внутрь, и все же подходит ближе, становится совсем рядом, почти касаясь плечом плеча. — Вы хмуры. Что-то вас гложет? — Ленский спрашивает осторожно, пытаясь поймать его глаза своими, но Онегин уперто смотрит прочь, разглядывая крону дерева, которую колыхает туда-сюда от ветра. Один из листков, покружившись, приземляется грациозно прямо на его шляпу, заставляя ее чувствовать себя менее одинокой. Пауза затягивается, и Евгений лишь отмахивается рукой. — Вы знаете меня. Возвращайтесь к вашей невесте, она небось успела заскучать. — Онегин даже не пытается скрыть яд, что сочится с каждым словом, будто нарочно пытается задеть Ленского как можно глубже. Ранимый поэт — легкая мишень для грубого повесы. Настолько, что Ленский слегка отстраняется, недоуменно глядя на Евгения, словно видит его впервые, а тот в свою очередь неловко обхватывает свои локти и отворачивается. — Идите, Ленский. Иначе они начнут искать вас. Владимиру очень хочется сказать что-то еще, узнать, что стало такой резкой переменой в поведении друга. Ведь совсем недавно все было в порядке, Ленский делился с Онегиным своей будущей радостью, они даже вместе сочиняли ту речь, которую Владимир должен был преподнести младшей Лариной вместе с кольцом. Сердце сдавило веревкой обиды, хрустальной грусти: поэт потянулся, желая коснуться напряженной спины, но в последний момент отстранился, тяжело вздохнул и ушел, не сказав больше ни слова. Убедившись, что остался один, Евгений дрожащими руками вытащил из-под рубашки небольшой золотистый кулон. С первого взгляда он казался самым обычным, но на самом деле легко открывался нажатием на боковую кнопку. С дрожащей душой Онегин надавил пальцем, и кулон ласково клацнул, обнажая для его взора небольшой рисунок. Бежевая, почти прозрачная кожа, едва заметная в уголку тонкая переносица. И нежный, светло-голубой глаз, обрамленный длинными, черными ресницами. Евгений погладил рисунок подушечкой пальца, ощущая мягкость полотна, а после, дрожа, прижался губами. — Глупец. — шепнул он с горечью. Пальцы, до этого нежно сжимающие кулон, сомкнулись в жестокую хватку и силой рванули вперед; жалобно лопнула нитка, и в порыве ярости Онегин выкинул украшение в тьму, позволяя ей поглотить драгоценную вещь в своих объятиях. *** Лежа глубокой ночью в постели, Ленский не мог найти покоя. Он ворочался с одного бока на другой, по разному пытался обхватить подушку, то скидывал мягкое одеяло, то укутывался едва не с головой. Сон не шел; и Владимир спустил босые ноги на пол, ступая по холодному паркету к своему столу. Там хранилось то, что, как он считал, стало поводом все же решиться на женитьбу: маленькая записка, сложенная вчетверо со всей любовью: «Ваши глаза — моя отрада и мое проклятье. Я мечтаю смотреть в них бесконечно и никогда более не видеть одновременно: ваша синева поглощает меня с головой. Прошу, никогда на меня более не смотрите. Или, наоборот, никогда не отводите взгляда. Я в вашей власти.» Владимир был уверен, что это — его дорогая, ненаглядная Ольга. Ведь он всегда смотрит на нее и только на нее, а та смущается, пытаясь спрятаться от пронзительного наблюдения поэта. Но что-то заставило его усомниться, заставило найти в том же ящике ее недавнее к нему письмо и сравнить почерки. Не сходились. Сердце пропустило глухой удар. Поэт почти упал в кресло, пробегаясь по буквам снова и снова, снова и снова, заставляя их вжечься на подкорку сознания. Если это не Ольга, то кто? Первая мысль была «Татьяна», но она показалась ему настолько глупой, что он не смог сдержать улыбки, хотя на всякий случай проверил и эту теорию. К его наибольшему удовлетворению, не сошлось. Тогда оставался… Ленский, не заметив, как задерживает дыхание, достает письмо Онегина. И понимает, какую гадость совершил. «Вот почему он был так хмур, вот почему не желал со мной разговаривать!» — думал Владимир, выбегая из комнаты в одной ночной рубашке и брюках, шлепая босыми ногами по полу. Из противоположной двери выглядывает сонная Ольга, пришедшая на шум, но Владимир не откликается на ее зов. Черные растрепанные кудри бьют его по щекам, когда он выбегает на улицу, торопливо сбегая вниз по крыльцу. — Барин, вы куда-сь в такую тьму! — кричит слуга, пока Ленский ловко запрыгивает на своего скакуна, второпях надев на него поводья и седло, и уже мчится за ворота, неся жеребца галопом. Ветер больно ударяет по лицу, обжигает нос, но это заставляет его лишь ускорить бег. Конь под ним строптиво фыркает, все желает сбросить всадника, который разбудил его, и Ленский жалобно гладит лошадь по шее, что-то нежно приговаривая. Когда поместье Евгения оказывается у него на виду, Владимир с ходу вскакивает с лошади и валится в траву; тут же поднимается, игнорируя беспокойное ржание коня, и мчится к двери, своевольно врываясь внутрь. — Евгений! — кричит он отчаянно, проходя прихожую вглубь; гостиная, столовая, кухня. Тишина. Сердце стучит о ребра. — Евгений! Евгений, где вы? — в голосе поэта слышно жалость, мольбу, просьбу. Ленский врывается в спальню, чтобы обнаружить кровать заправленной, распахивает все шкафы и тумбы, не находя в них никаких вещей Онегина. Он зарывается пальцами в кудри, оборачиваясь вокруг своей оси и тревожно оглядывая каждый угол. — Евгений… — Чего вы орете? Чего вы пришли? — старичок заглядывает следом за Владимиром, чем страшно пугает молодого человека, и кряхтит. — Уехал барин. С пару часов-с назад. Вот так-с. — Как уехал? Куда? — Но лакей уже ушел, шаркая ногами и покусывая губу в задумчивости, оставляя Ленского наедине со всем этим. Когда поэт, оставшись ни с чем, вернется к поместью Лариных, он случайно босой ногой наступит на что-то в траве, негромко вскрикнув. Подняв, Владимир обнаружит небольшой позолоченный кулон, а внутри — крохотный, но трепетный рисунок глаза. Его глаза.