Пунцовый снег

Не знаю, наверное, в последнее время он начал уставать от своей рабочей рутины. Казалось, что всё его устраивало в жизни и положении, но иногда на него колоссальной волной накатывала такая разрушительная тоска одиночества, которая превращала его и без того серьёзное лицо в поникшую, уставшую от бытия мину. Но на каждой смене, в сотый встречаясь со страждущими, он натягивал на себя более мягкую физиономию и делал своё дело без сучка и без задоринки. За этой переменой, признаться честно, наблюдать было не то чтобы приятно. Даже жутковато немного, как он мгновенно менялся в лице, словно снял одно и просто приклеил другое. Хотя, в тот день, у него даже на это сил не осталось. Июль. Нет, я уже совсем не про тот день. Звали его так. Июль. Родители были хиппи, или помешанные какие-то, не совсем я вкурсе. Но так и в паспорте у него было, и на бейдже, который ему каждый раз так старательно пришивала сдающая ему комнату бабушка, в очередной раз постирав его иссиня-чёрную форменную ветровку с красными застёжками, манжетами и хлястиками по бокам, которые по её мнению, особой функции и не несли. Впрочем, этот бейджик он всегда также старательно отрывал и прятал в карман, ибо до ужаса не любил своё имя. А уж когда его называл им кто-то незнакомый, то совсем того в мандраж бросало. Ну, бабулька конечно была большим исключением, к ней у него не было никаких претензий, пускай лицо он и строил недовольное каждый раз. Лик его сапфировой лазурью украшали совсем ясные, безгранично глубокие синие глаза. Полнились они мудростью, или безразличием ко всему окружающему, понять было непосильно. Невозможным также являлось не заметить того, какую гармонию они сплетали с его беспечными вечно взъерошенными волосами цвета золотого пшеничного поля. Цвет этот перетекал и на его густые брови, и даже на довольно пышные, странно выглядящие на таком серьёзном, слегка грубоватом лице, ресницы. Из-за немного вздёрнутого носа часто принимали его за высокомерного, эгоистичного, даже по-глупому наглого человека. Но, безусловно, таким он уж точно не являлся. Учитывая работу, которую он выполнял по собственной воле, то ли от чувства сострадания, то ли уже просто от скуки. Но уж кем-кем, а человеком-эгоистом его назвать язык не повернётся. Песочный человек, Некот-баюн, Антикрюгер, Бессонник. В бюро его называли так коллеги, да и я в том числе тоже. Это было даже не в шутку или издёвку — просто что угодно, лишь бы не Июль. Странно это для меня, на самом деле. Необычное красивое имя, а это клички какие-то… В нашей конторке Июль занимал должность, которая официально называется Превратный Избавитель Организации «Нокс». Чуть менее официально, но допустимо, «кошмарники» мы их называем. Ну, его. Никто, кроме него, на данный момент, эту, я бы сказал, ключевую должность не занимает. Раньше их вроде много было, ещё даже задолго до меня, но мало кто выдерживает вообще жизнь такую. А он вот какой-то… не такой. Его задача совсем простая — помогать людям избавляться от их самых ужасающих кошмаров. Он отправляется в чей-нибудь сон, находит кошмар и стирает его, оставляя только добрые и приятные сны. И вот «не такой» он, потому как сам их не боится. Он вообще ничего не боится. Совсем. Казалось бы, все чего-то боятся: слишком волосатых пауков, высоты, приведений там всяких, или смерти. А он ничего. Его каменное лицо, казалось, вообще не может хотя бы одним мускулом дрогнуть. Впрочем он и не улыбался никогда. Ну, я не видел. Да и другие тоже, по их рассказам. Уходит на смену, приходит, под нос себе сухо пробурчит «сделал…» и всё, либо домой, либо в бар. А, ну или в парк. Кошек он любил сильно. Но естественно показывать этого он не пытался, хотя и всё равно все знали. В парке, сидя на скамье, и будучи погруженным в очередное увлекательное чтиво, он собирал вокруг себя, и на себе тоже, целую армию кошек и котов, которые как к сметане тянулись к его крепкому силуэту. Рассаживались на его сильные ноги, по обе стороны на скамейке, около поношенных сапог, и сидели, закрыв глаза, и иногда с какой-то необъяснимой заботой поглядывали на его задумчивое лицо. Он делал вид, что не рад такой тарахтящей компании, но рука его нет-нет, да ложилась на какую-нибудь пушистую макушку и слегка ёрзала в стороны. Вроде, и лицо у него тогда поболее сияло. Утро сегодня выдалось прохладное, так как август сдавался и уступал место рыжеволосому сентябрю, уже как с десяток дней борющегося за место на троне. Я аж подпрыгнул когда его баритон разрезал моё воздушное пространство, пока я едва ли не засыпал на столе: —Работа есть какая? —Ох ты ж… Да-а, тут… Вот, держи. Чё-то там сложное говорят, — я протянул ему магнитную карточку. —Уж вряд ли… Он отошёл на пару шагов от меня, переместив своё крепкое тело в сторону балкона. Затем вставил карточку в считыватель, с цоканьем, и кривящимся недовольством лицом, оторвал бейджик, сунув его в нагрудный карман. Затем покрутил головой, стрекоча хрустящей шеей, и, с уже почти родной для нас всех в офисе, яркой вспышкой за мгновение исчез, словно лопнувший в воздухе мыльный пузырёк. Пред глазами Июля восстал пунцово-рыжий лес богоподобных гигантов-деревьев. Повсюду расстилалось покрывало из жёлтых, красных и еле зелёных опавших листьев. Много было листьев клёна, чуть меньше дуба и берёзы. Трава и кустики так же рыжевели под его ногами и ногами мудрых лесных великанов. Мельком посмотрев на эту чащу, можно было на секунду решить, что всё вокруг объято жарким пламенем. —Приятное местечко… — пробурчал Июль, медленно проводя взглядом дугу по небу, а затем и по горизонту. — И это его внесонная зона?.. Нравилось ему с собой поговорить, спору нет. Но это единственные моменты, когда от него можно было за раз больше трёх слов услышать. Июль оглядывался по сторонам и нашёл хозяина сна. Ну, вроде бы нашёл. Издалека казалось, что это призрак – белый тощий силуэт, белые словно свежевыпавший снег длинные волосы, бледная кожа лебединой шеи, острых скул и мочек ушей, любопытно выглядывающих из-под локонов. —Привет, — поцарапал он воздух своим сухим и «невероятно радушным» приветствием, когда подошёл ближе к скамейке, где сидел владелец. Беловолосый парень оберну голову, отвернувшись от пустого холста, с недоумённым и слегка напуганным лицом. —Пр… Привет, наверное… — совсем бархатный, высоковатый, нежный голос, словно принадлежащий ангелу, резко контрастировал с Июльским баритоном. —В общем, ты сейчас спишь, и не можешь начать смотреть сон, потому что там страшилки и бла-бла-бла… Белоснежный незнакомец легко, но абсолютно искренне рассмеялся, закрыв глаза и заслонив губы ладонью с худощавыми пальцами, и, уже улыбаясь, заговорил: —Что ещё за «бла-бла-бла»?.. Кажется, впервые за кучу лет, Июль почувствовал себя слегка неудобно. —Прости... Ты что типа, слышишь и понимаешь меня? —Ну конечно, ты же вот он! — он обеими руками с прямыми ладонями отметил расположение Июля — Прямо передо мной стоишь и на моём родном языке говоришь. Ого, прям как стих… —Да я не про это, просто… Ты знаешь, что спишь? —Разумеется. Только вот не понимаю как я сплю. Понимаю, что неправильно, но не понимаю как именно неправильно… Всё, я запутался. —Думаю, либо у тебя высокий интеллект, либо ты какими-то практиками увлекаешься, раз уж ты можешь осознанно пребывать в межсонном пространстве... —Да, не сказать… Я не гений. Не монах какой-то. Ничего особенного: двадцатилетний безработный несчастный художник, — улыбнулся бледный парень. — А ты-то кто? Я тебя никогда не видел. А во сне странно видеть незнакомца, не находишь? —И правда странно… Так, ладно. Я пришёл помочь тебе избавиться от кошмаров. Работа такая. Щас всё сделаю и будешь спокойно спать… —Зовут-то тебя как? Июля как от тока передёрнуло. —Неважно, зови как хочешь… — старался тот закрыть тему и уйти от ответа. —Нет, ну так нельзя же! У тебя есть твоё имя. Его надо беречь, гордиться им, холить и лелеять! А то неправильно это как то… —Зови кошмарник, и всё… —Вот уж точно нет! Это как-то совсем грубо… Давай, хватит шутить. Я Рафаил. Да-да, не Рафаэль, а прям как ангела. Ра-фа-ил. Можешь звать Раф, как кофе. А ты? — его было совсем не унять. Июль глубоко вздохнул и слегка пожал тонкую руку собеседника, ожидая, что она будет совсем холодная и влажная. Но совершенно напротив, она оказалась тёплой, невероятно мягкой и приятно сухой. —Диего. Зовут меня Диего. Раф недоверчиво щурился на него, пожимая его ладонь. —Вот так и чувствую, что ты врёшь! Но как хочешь... Значит Диего. Долгое рукопожатие неловко завершилось. Июль вновь осмотрелся. —Что, кошмары мои ищешь? — сложив руки за спиной влезал Раф в поле зрения. — Они во-о-он там… — он указывал в сторону пальцем. Июль увидел цветастую брешь в пространстве. —Надо же, не часто хозяева снов показывают мне, куда именно идти… — он уже шагал в сторону портала. —А чего так? — перебирал ногами рядом Рафаил, настойчиво заглядывая в лицо спутнику. —Да, понимаешь… Не должно тебя тут быть. Это место не доступно простым людям. Ты должен спать. Спать и видеть сны подряд. Ну, или один большой. —А ты у нас, получается, не выходишь в число обычных людей? —У меня вот, устройство специальное… — Июль показал считыватель висящий сбоку у него на поясе. —О-о, вон оно как… — тот с неуёмным любопытством глядел на коробочку с картой внутри. — Ну, не знаю… Я тут всегда просыпаюсь последнее время. Как-то быстро понял, что за этими странными штуками мои сны и ходил смотрел... Думал, хоть один нормальный, а они все не очень приятные. —И теперь ты просто сидишь тут? —В общем да… Я долго пытался: думал сны меняются со временем, думал может порядок есть какой, думал, что надо полностью все ужасы посмотреть, а оно вот, как вышло… А пока я тут, я не высыпаюсь. Да и жутковатое место, хотя уже и привык почти. —Вроде приятный лесок… —Да уж, особенно, когда по шесть или восемь часов тут один сидишь, просто супер! —С этой стороны, конечно, спорить не буду, не очень-то и весело… Они подошли к одной из пульсирующих и светящихся космическим светом прорех в пространстве. —Ты ведь тоже не сможешь выйти от туда, пока полностью не посмотришь? — Рафаил, кажется, искренне переживал. — Не страшно? —Смогу, если найду ключ кошмара. И нет, я не боюсь. Уже столько кошмаров видел, что даже не помню, как что-либо чувствовать во снах… Ладно, иди где-нибудь посиди, отдохни, я тут быстро закончу. Июль спокойно прошёл в разрыв и исчез, пока Раф скромно помахивал ему рукой. Перед его глазами сразу же возник, казалось, бесконечный каменный туннель, в котором свет исходил лишь от крошечных, но частых наростов зелёного люминесцентного мха на стенах и потолке. Он долго шёл вперёд, по щиколотку в холодной воде, от обжигающего мороза которой его спасали сапоги. Оглядываясь и размеренно дыша, иногда почёсывая подбородок или разминая хрустящую шею, он продвигался вперёд. Сделав очередной шаг, из-за закаулка справа показалась гигантская рыбья голова. Глаза её, размером с блюдца для десертов молниеносно дёрнулись в его сторону, после чего показалась остальная часть рыбы, которая начала стремительно приближаться, беззвучно открывая рот и надувая жабры. Июль вздохнул и одним лёгким щелбаном по скользкой морде заставил рыбу исчезнуть во вспышке света. Тут же он вновь оказался в чаще, а брешь исчезла. Рафаил даже уйти не успел, сделав всего пару шагов в сторону скамейки. Он обернулся и заговорил: —Неужели всё?! — удивлённо восклицал он, подбежав к спасителю. —Это для тебя всё быстро было. Я там пару часов шёл… —Ну надо же! —Ты рыб боишься? Раф неловко посмеивался, положив руку на затылок. —Да, так и есть… Глупо, наверное, но их безжизненные пустые глаза и безэмоциональные морды кажутся мне жуткими... —Понятно… Ну, что ж, теперь без ужасающих морских гадов. Можешь спокойно спать. Сейчас, появится новая брешь с нормальными снами и можешь смотреть, а я… —А с теми что делать? — он, не поворачивая головы, недоумённо указал налево большим пальцем. Июль повернул голову и увидел ещё четыре штуки таких же прорех. —Да чтоб меня... Откуда их столько то? —Ты у меня спрашиваешь? Да я ж понятия не имею, как это всё работает! —Ладно, просто не бывает такого… Обычно. Он уже шёл в сторону новой пространственной дыры. —Ну, не беда, — даже как-то оптимистично выдохнул он эти слова. — Сейчас их тоже закроем и пойдешь спать… — Июль уже проходил в новый разрез. — Дальше, наверное, медузы и осьминоги?.. На этот раз он увидел перед собой совсем не пустынный коридор. Это оказалась простая, довольно уютная комната совершенно обычного дома. Выглядело всё не богато, но и совсем не бедно – всё нужное имелось, и даже немного больше. Стояла детская кровать забавной формы, стол с компьютером и две большущие полки с разнообразными книгами. Под ногами расстелился пушистый белый ковёр, бережно согревающий стопы, а в окно проникал прохладный лунный свет, бессильно освещая чистый холст, разместившийся неподалёку от стола. Июль открыл дверь, чтобы пройти дальше, после чего тут же замер. Ладонь его, тянувшая ручку, задрожала, вцепившись в неё мертвой хваткой до скрипа. В представшей комнате высокий мужчина с короткими белоснежными волосами и уродливым шрамом на болезненном лице, выкрикивая проклятья и брызгая слюной, прикладывал всю силу в ногах, пока втаптывал лицо бледного мальчишки в собачью миску с водой, ставшей алой из-за льющейся с лица ребёнка крови. С очередным ударом армейского сапога по голове мальчик пропал, а на его месте оказалась женщина. У неё также сверкали белые словно снег длинные волосы, неспеша пропитываясь кровью. Он бил и её, вкладывая безграничную ярость в каждый пинок, пока она пыталась кричать и захлёбывалась кровью, выплёвывая расколотые и выбитые зубы, лёжа на полу в багровой луже. Ото всюду доносились отчаянные детские душераздирающие крики, что в секунду перебивались воплями того, кто, не жалея сил, бил ногами женщину. И в налитых кровью и слезами глазах её не виднелось ничего, кроме мольбы о скорейшей смерти. Кажется, впервые в своей жизни, Июль был скован ступором от непреодолимого ужаса, что пропитал его тело до самых костей. Он чувствовал, как первобытный страх царапал его скелет и внутренности острыми, словно битое стекло, когтями. Вскоре он прикусил губу, прийдя в себя, и медленно сделал пару шагов, оказавшись около этого чудовища в десятках сантиметрах. Лёгким движением руки он также заставил его исчезнуть во вспышке света. И снова лес. Брешь закрылась. Июль часто дышал и держался рукой за сердце, барабанящее в его вздымающийся груди. —Это что… со мной такое то... — пытался говорить он, но дыхание тут же его сбивало. — Я ж никогда… Он сел на россыпь листьев и по-прежнему пытался отдышаться держась за грудь рукой, сжимая куртку до белых костяшек пальца. Его отвлёк голос: —Ты чего это? — Рафаил по-своему вновь улыбчиво заглядывал в лицо собеседника, наклонившись и спрятав руки за спину. — Две рыбы в этот раз, ха? —Там это… Волосы белые, как твои, и… рубец этот… —А, эт папка мой… — задумчиво глянул на небо Раф. —Он… —Бил меня, ага. Сколько себя помню. И сестру мою бил. А маму бил в два раза чаще, потому что она нас защищала, — было трудно поверить, что кто-либо может так увлечённо и как-то по-странному спокойно говорить о таком. — Клюшками для гольфа, стеклянными бутылками, розгой для лошади… Один раз как-то обе ноги мне сломал. Ещё один раз пару рёбер… Нижние, вот эти, он похлопал себя по низу грудины. На лице его совершенно не мелькало никакого чувства ужаса или печали. Он заглядывал в полное страха и отчаяния Июльское лицо и как будто не понимал, что не так. —Да что с тобой? Сказал же вроде, что ничего не боишься, разве нет? — он продолжал недоумённо заглядывать в опущенное к земле лицо кошмарника. —Просто это… Я… —Так, давай-ка ты отдохнёшь. А ну, встаём… — он поднимал его с земли и ставил на ноги, поправляя куртку на плечах. — Пойдём… Рафаил оживлённо и радостно шагал вперёд, оглядывая небо и кроны деревьев. Это крайне отличалось от едва переставляющего ноги Июля, который смотрел то в землю, то на свои ноги, то на руки, сжимая и разжимая пальцы. Но вскоре он удивлённо смотрел на невероятное место, куда его привёл Раф. —Это… это что? — Июль, казалось, впервые за долгое время был искренне удивлён и заворожен. —Ну, я тут вроде как живу, — слегка даже хвастливо и гордо отвечал Раф, ставя руки в бока и поднимая голову. Июль смотрел на невероятное гигантское дерево, толщиной с красивый коттедж, что постоянно привлекал его внимание на улице, по которой он шёл от дома до работы. Красный, словно не от мира сего, дуб, закрывал своей пышной кроной едва ли не километр леса под ней. Бордовые, жёлтые и рыжие листья беззаботно играли на ветру свою песнь, изредка осыпаясь парочками на сотни рассаженных под великаном красных пионов. Рафаил влез по лестнице в большое отверстие, похожее на дупло, но слишком ровно вырезанное, чтобы считать его таковым. Его голова глянула сверху, и тот крикнул, зазывающе помахивая рукой: —Давай, лезь быстрее! Июль, по-прежнему заворожённый зрелищем, поднялся наверх. Он очутился в большой уютной комнате, обставленной минимумом мебели и всяких других обыденных благ дома. Стояли стол, пару стульев, диван и двухместная кровать с белоснежным балдахином, что так сильно выделялся на фоне всего остального, имеющего феерическое разнообразие оттенков красного. —Надо же, балдахин… Ты принц, или что-то вроде? —Ха, да куда там! — искренне хохотал Рафаил. — Просто нравится такое. Это же сон, я тут могу жить где хочу и с чем хочу! —Твоя правда… — Июль заметил большую тарелку с печёными каштанами. — Ты и ешь во сне? —Ну ещё бы! — Раф взял парочку орехов, чистил их и с удовольствием откусывал мягкие кусочки. — Я просто обожаю каштаны! М-м? — пока он с наслаждением жевал, протянул один орех Июлю. —Спасибо… — тот отказывать не стал, и, усевшись рядом на диван тоже жевал орех. —И в правду не плохо... Да и сам факт, что я вкус во сне так хорошо ощущаю, тоже поражает… —Что, опять «обычно такого не бывает»? — улыбался Рафаил, уже доев своё угощение. —Да, как раз всё именно так… — Июль тоже закончил. — Что ж, ладно, надо дальше идти работать. Он поднялся с дивана, размял шею и направился к выходу. Раф шёл за ним, жуя ещё один каштан. Они подошли к очередной бреши. —Давай я с тобой пойду? — в очередной раз глядел Рафаил в Июльские глаза. —Ну уж нет, это моя работа. Не буду я с собой в кошмар брать того, кому этот кошмар принадлежит… Это как минимум не по уставу. —А как максимум? Июль вздохнул: —А как максимум, не стану я тебя ужасами мучать. Лежи, отдыхай и просто жди… — Июль уже входил в портал. На этот раз местом ужаса оказалась больница. На кровати, едва ли не опутанная с ног до головы трубками и проводами, лежала женщина. Её белоснежные волосы превратились в почти бесформенную, совсем короткую стрижку. Во многих местах тело покрывали бинты. Она безмятежно лежала, казалось даже боялась дышать. Её большие глаза прикрыли словно прозрачные веки с пушистыми белыми ресницами, которые напоминали февральский утренний иней на обнажённой берёзе. Громким и пронзительным звуком пищащей машины разрезалось пространство больничной палаты. Но вскоре пищание сменилось бесконечным рвущим визгом аппарата, и в ту же секунду комнату объяло бушующее жаркое пламя. Июль оказался на лиственном покрывале леса, рядом с исчезающей брешью. Он лежал на спине, совершенно опустошённый, словно в тот момент кто-то бесцеремонно вырвал у него сердце из груди и оставив бесконечную чёрную дыру. Он старался дышать спокойно, сжимая куртку в кулаке, но всё равно сбивался, пытаясь унять ком в горле. —Да что за херня то со мной… — бормотал он, с силой потирая ладонями физиономию. В его поле зрения показалось озадаченное лицо Рафаила. —Что там на этот раз? Опять меня лупили? —Там… Матушка твоя, я полагаю… —О-о, ну да, тоже не хотелось бы мне такое видеть ещё раз, — он вновь задумчиво увёл лицо в небо. —А она… —Умерла, ага. Попросила меня покрутить ей дозатор морфия и уснула. Навсегда. Кажется, я тогда впервые увидел, как она плакала от счастья с улыбкой на лице… —Почему… — Июль поднялся на пятую точку, по-прежнему уткнувшись лицом в ладони. —Почему… что? —Почему ты так спокойно говоришь всё это? Как? Как это вообще всё можно… —Так это же давно было. Само собой я рыдал, и очень долго. Кричал, словно безумец. Готов был кожу рвать на себе. А в какой-то момент всё выплакал и успокоился… — Раф говорил, поднимая Июля на ноги, и они уже поднимались по лестнице. Уселись на диван, где откинулись на спинку. —Она просила меня не плакать, — продолжал Рафаил после долгой паузы, уже набирая в ладонь каштаны. — Говорила, что когда я улыбаюсь, то в мире становится на одно солнышко больше. Да, сразу я не смог исполнить её желание, но, как видишь, вроде справляюсь, — он вновь искренне улыбнулся, отблёскивая зубами. Они долго молчали. Раф жевал орехи, а Июль задумчиво крутил один в руках. Затем сунул руку в нагрудный карман, достал бейджик и вложил его в руку Рафаила. Тот задумчиво покрутил его, осмотрел и глянул на владельца. —И что это? —Июль. Тот, комично хрюкнув, сдержал смешок. —Да, читать я умею, выяснили. Это загадка какая-то? —Это имя моё. Июль. У Рафаила глаза на лоб полезли от удивления, смешанного то ли с радостью, то ли с каким-то внезапно нахлынувшим счастьем. —Да ну хватит врать! — его глаза бегали от бейджика к лицу Июля. —Нет, правда, это мой бейдж и моё имя. Июль. Раф молчал, восхищённо, даже завороженно глядя то на буквы, то на Июльское лицо. —То есть ты, совершенно осознанно, решил скрыть от меня это, и представился каким-то Диего?! —Ну не нравится оно мне, что я сделаю… —Ты перегрелся что ли?! — Рафаил аж подскочил на ноги и встал напротив собеседника. — Оно ведь совершенно восхитительное! Как можно променять ЭТО на Диего?! На Диего! И тем более на кошмарника! —Не знаю я… Странное и несуразное какое-то. —Это уже абсолютные дудки! Да я… Да я бы и сына так назвал! И внука! И правнука тоже! —Всё, всё, я понял… —Июль! Это просто… Я и слов не могу подобрать! После этого выкрика, Июль как всегда положил руку на грудь в ожидании этого звенящего дискомфорта внутри от созвучия слогов его имени. Но его не было. Совсем ничего, даже хотя бы отдалённо напоминающего это ощущение. Напротив, его нутро пронзил трепет и тепло, совершенно не свойственное его естеству, привыкшему к прежней несуразной реакции. —Странно… Очень и очень странно… —Что странно? —Да просто… Ай ладно, забудь… — он как будто смирился и откинул голову на спинку дивана. Рафаил плюхнулся рядом, резким движением развернулся и упал головой на ноги Июлю, подняв на вытянутых руках бейджик и разглядывая его с улыбкой и непомерным счастьем на словно сияющем лице. Владелец ног, кажется, совершенно не ожидал подобного, глянул на него подняв голову, а затем точно также смирился, положив её назад. —А как так получилось? — начал вдруг Раф, повернув лежащую на ногах голову в сторону лица своей названной подушки, после некоторого времени молчания. —Мама с отцом оба хиппи. Представь себе са-амый стереотипный образ для хиппи – вот такие они и были... — отвечал Июль, не поднимая головы. —А они сейчас… —Не знаю. Скорее всего живы. Едут наверное где-нибудь в своем цветастом фургоне, или плетут друг другу косы... Я их не знал и не видел. Мне в приюте что-то рассказывали мельком. —Злишься на них? —Да как-то нет… Решили, что ребёнок не для них и не для такой жизни. Я даже с ними согласен. К тому же, я не страдал и щас не страдаю. Вполне нормальная у меня жизнь... —Ну да, залезать к людям в сны, сражаться с кошмарами, ничего необычного, — смеялся Рафаил, прижав бейджик к груди, положив на него обе ладони. —А что, профессии все нужны… А моя сейчас в особенности, — он слегка сжал пальцами щеки Рафаила, сделав из его губ букву «О». — Ну ка вставай, мне работать надо. Тот в ответ смеялся, поднимаясь с колен мучителя: —А-а, не делай из меня рыбу, я их терпеть не могу! Казалось, в тот момент должны начаться снег, дождь и град одновременно, когда Июль улыбнулся и искренне усмехнулся, выпустив воздух через нос. Да уж, если б он сам мне не рассказывал, я бы, хоть убейте, – не поверил. Он поднялся с дивана, размял шею и пошёл к лестнице. Вскоре они вдвоём стояли около очередной бреши. —Точно с тобой не надо? — глядел на него Рафаил. —Точно, не беспокойся… — Июль уже проходил в портал. Вновь пред ним предстала та же детская комната. Он подошёл к двери и крепко сжал ручку. —Только не снова… Умоляю, только не опять… — он закрыл глаза и сделал пару глубоких вдохов и за ними томные выдохи, после чего открыл дверь. Стояла гробовая тишина. Её нарушали лишь сверчки, песня которых еле слышно доносилась из открытого окна, и шум лёгкого ветра, из-за которого едва колыхались занавески. Свет болезненной луны бесцеремонно пробирался в окно и не особо стараясь освещал двуспальная кровать в небольшой мрачной комнатке. Девственная белизна кровати исчезала с каждой мучительной секундой. Простынь, одеяло и подушки неспеша пропитывал багрянец. Только спустя несколько мгновений Июль увидел едва дышащее тело юноши, белоснежные локоны до пояса которого неумолимо быстро обагривались кровью. Руки его, от самых кистей до плеч, покрывали глубокие порезы, из которых утекала сама жизнь. Окровавленная бритва лежала в одной из ладоней и отблёскивала в свете луны. Июль чувствовал, что кто-то битым стеклом тысячекратно пронзает его сердце. Впервые в жизни ощутив такую инфернальную боль в своей груди, на дрожащих ногах он подошёл к кровати и сел на самый край, совсем неподалёку от умирающего. Трясущаяся рука легка на его бледный лоб и бережно убрала назад пару выбившихся прядей. Затем он провёл ладонью по его лицу, прикрыв залитые слезами глаза. Улыбкой расплылось лицо юноши, и в тот же момент комната озарилась ослепительной вспышкой. Июль вновь лежал на земле. Из глаз его текли слёзы, пусть и лицо при этом оставалось почти невозмутимым. Он сел и провёл ладонью по своим глазам, после чего взглянул на неё. —Что вообще происходит то… Почему так больно… Что это за боль… Рядом, скрестив ноги, уселся Рафаил. —Ты… плачешь? — недоумённо наклонил он лицо со своим пристальным взглядом. —Я… наверное да… — всё ещё недоумённо отвечал Июль, вытирая слёзы и разглядывая их блеск на ладони. — Там был ты и… кровь… Много крови… Он взглянул красными глазами на Рафаила. Его по-прежнему беспокойные дрожащие руки словно сами потянулись к нему и мягко легли на его худые плечи. Они переползли за холодную лебединую шею и остались на спине. Июль пытался обнять его сильнее, но смог лишь едва притянуться сам и уронить свой лоб на его, казалось, совсем хрупкую хрустальную ключицу. Капли из его глаз продолжали капать вниз, то на листья под ногами, то на ноги Рафа. Он плакал совершенно безмолвно. Не издавал не единого всхлипа или хотя бы малейшего вздоха. Было слышно лишь как каждая падающая слеза разбивается об очередной рыжий лист. —Как… — наконец донеслось из Июльских губ, когда он перестал давить головой на Рафаила и сидя выпрямился, вытирая лицо обеими ладонями. — Как всё это можно… —Это после смерти мамы, — Раф пожимал плечами и старался хотя бы немного улыбнуться. — Я слегка… расклеился. Ладно, сильно расклеился. Решил, что не нужна мне такая жизнь и… И вот. Но, как видишь, я жив-здоров. Вспомнил, что у меня есть сестра. Сестра, которую я бы довел до слёз своей глупой смертью... Скорая быстро приехала. Потом пара месяцев у психотерапевта, и я в полном порядке. Июль не мог сказать ни слова. Он пытался, но ужасающих размеров ком в горле мешал ему даже нормально вдохнуть, не то что говорить. Он сам поднялся на ноги и уже, как будто само собой, направился на дерево. Там уселся на диван и откинул тяжёлую голову назад, смотря в деревянный купольный потолок. Рафаил уселся рядом, и улёгся головой на сильное Июльское плечо. Они оба долго молчали. Раф с величайшим удовольствием жевал каштаны, а Июль поднял один вверх над собой и разглядывал его в потоке солнечных лучей. С неловким вздохом голова Рафаила вновь упала на ноги кошмарника, и заговорила: —Что-то ты… — он вытащил каштановую шкурку изо рта. — Даже больше меня переживаешь. —Да как уж тут не переживать… —Вообще, не сложно… — Раф коснулся чищенным каштаном Июльских губ, а тот, разумеется, не стал отказываться и начал жевать орех. — Вот так ешь, и не переживаешь. Прошлое в прошлом. Да, грустно. Да, невыносимо больно. Но жить то надо дальше. Вот и живи, — он снова искренней улыбкой озарял комнату. В комнате вновь рухнула тишина, нарушаемая лишь трескучим шелестом каштановой скорлупы. —Может, ты и правда ангел? — начал вдруг Июль, положив руку на лоб собеседника, и начав поправлять торчащие локоны, заводя их то наверх, то за уши. —Ну уж точно нет, — хохотал Рафаил, теребя застёжку на Июльской куртке. — Может быть кто-то с сияющим нимбом и белоснежными крыльями и охраняет такого ненужного человека, как я, но сам я никакой не святой. —Сложно так думать, глядя на тебя, — заправлял за ухо он последнюю прядь. — Да и слушая тоже. Ты не пробовал петь? —Да ни в жизни! — Рафаил вновь смеялся. — Из меня певец, как из тебя балерина! —Я вообще-то неплохо танцую, к слову… —О как! Ну, пока сам не увижу – ни за что не поверю… Они оба усмехнулись и вновь опустились в гавань тишины. Спустя десяток, казалось, бесконечно долгих, но умиротворяющих минут, Июль потрепал белоснежную макушку уже как будто засыпающего Рафа и заговорил: —Ладно, там последняя осталась. Надо заканчивать… Они поднялись с дивана и направились прямиком к заключительной бреши. Уже на месте Рафаил вновь донимал своей животрепещущей просьбой: —А сейчас можно с тобой? Июль глянул на него, затем на брешь и вздохнул. —Ну, какой нормальный человек будет проситься в очередной раз посмотреть собственный кошмар… —Да, наверное я странный… Ну вдруг тебе полегче будет справляться с этим? Июль на минуту задумался и посмотрел на синеющее небо над трепещущими листьями. —Что ж, пошли. Даже не знаю, попрощаешься с кошмаром, что ли… Они вместе зашли в пространственную прореху и оказались в белоснежном, очень ярком пространстве. Непривыкшие глаза подёргивались и болели, пока не взяли себя в руки. Они подошли к деревянному столу, на котором тяжелело закутанное в окроплённый красной пеленой саван. Июль долго молча глядел на него, прикусывая дрожащие губы почти до крови, а затем глянул на Рафаила. Впервые он увидел, как тот не улыбался. Лицо его налилось грустью и невероятно громадной волной душераздирающей тоски. Но почти в ту же секунду он выдохнул и вновь надел прежний, мягкий и светящийся спокойствием лик. —Моя сестра, — начал он, подойдя ближе и поглаживая спрятанную голову успошей. — У меня вот не вышло руки на себя наложить, а у неё, как видишь, это получилось гораздо лучше… Он затих, бережно поглаживая голову девочки, и поправляя мятое одеяние на ней. Затем подошёл ближе к Июлю, вновь убрав руки за спину и размеренно расшагивая рядом. —У неё всегда всё лучше получалось. Учёба, рисование, да вообще всё. А я та ещё бестолочь… Ну ладно, что ты обычно делаешь? —Я… что? —Ну, как кошмары убираешь? —А, надо найти ключ. Это может быть предмет или человек, который не даёт кошмару открыться и исчезнуть из твоего сознания. Твой разум, как много маленьких сундучков, а ключ это… Ну, ключ. Вот я балбес… Рафаил протяжно усмехнулся, прикрывая губы ладонью. —Ну, что ж, даже не знаю, что это может быть… — он оглядывался по сторонам и неожиданно замер, устремив свой взгляд на кустик выросших неподалёку пунцовых пионов. Он лёгкими шагами дошёл до него и присел рядом. Раф разглядывал каждый бутон, бережно поглаживая его по влажным от росы лепесткам. —Она любила красные пионы. Очень любила. Я тоже был от них в восторге, и мы на наши дни рождения дарили друг другу по три чудесных цветка… Да-а, как она грустила, когда они засыхали, — он аккуратно сорвал два цветка и шагал в сторону стола. — Я обещал посадить ей сад, специально только для неё. Но не успел… Рафаил положил цветы на грудь сестры и отошёл к Июлю. —И даже во сне… Даже во сне, как и тогда на яву, очень уж больно хоронить собственную сестру. И без того яркая белая комната озарилась титанической вспышкой света, после чего эти двое тут же оказались в лесу рядом с исчезающей брешью. —Ну, вот и закончили, — бормотал Июль, оглянувшись вокруг, и уже шагая в домик на дереве. — Сейчас немного отдохнём, и я пойду доложусь начальству. А ты наконец выспишься… —Да, было бы замечательно… — потягивался и зевал Раф по пути наверх. Уже в домике они направились к кровати и уселись на край. —Когда я уйду, ложись спать. Да, прямо во сне. Голова перезагрузится и будешь смотреть хорошие и добрые сны. —Ла-адно, доверюсь профессионалу… — Раф брал пару последних орехов из миски, вложив один в Июльскую ладонь. Тот уже научился быстро чистить их и неспешно жевал, наслаждаясь странным, но приятным вкусом. —Они и правда очень вкусные… Странные, но… — он замер и задрожал глядя на лицо Рафаила. Глаза его, глядевшие на сжимающую каштан ладонь, раскраснелись. Губы трепетали, словно в преддверии катастрофического взрыва. Медленным, но таким болезненным и обжигающим потоком по его порозовевшему лицу катились капли горьких слёз. Теперь и Июль не мог унять дрожь в руках. Его сердце барабанило так громко, что уши словно наполнялись ватой, переставая слышать шелест листьев, поющих насекомых и играющийся ветерок. Когда Раф поднял залитые глаза на Июльское лицо, тот, каким-то невероятно быстрым, но в то же время бережным движением крепко обнял его, прижав к своей груди. В тот же миг с дрожащих губ Рафаила сорвался самый отчаянный крик, который только может существовать. Он был безутешен. Июль чувствовал, как изнутри его разрывают те безжалостные когти ужасающего горя. И из его глаз тоже закапали слёзы. Он плакал по-прежнему безмолвно и тихо, почти не меняясь в лице, в отличие от Рафа, в крике которого читалось мольба о том, чтобы всё это прекратилось. Июль ничего не говорил. Не хотел ничего говорить. И не знал, можно ли вообще хоть что-то сказать. Он прижимал голову Рафаила к своей тёплой груди, пока слезы того пропитывали его чёрную форменную рубаху, обычно сокрытую под курткой от посторонних глаз. Он бережно, слегка трясущимися руками, гладил длинные локоны, казавшиеся ему снежным январским покровом. Вскоре крик стих. И бесконечный поток слёз тоже сошёл на нет. Раф, всё ещё лёжа на Июльской разгорячённой груди, тихо заговорил. —Ну я так точно совсем лысый стану… —Прости, — Июль остановил свою руку на его макушке. —Да ладно… — он вытирал нос и поднимал голову, глядя в Июльские глаза. — Я даже и не против. Июль протянул руку к уже розоватому лицу и вытер остатки слёз под глазами и на щеках. Рафаил плюхнулся назад, раскинув руки и вновь заулыбался. —Что-то я слишком уж разошёлся… Июль ложился рядом и бормотал: —Трудно всё держать в себе. Глянь на меня, я как будто вот-вот бы и лопнул после каждой закрытой бреши… —А чего я как ребёнок то рыдать буду? —А почему нет? —И то верно… — после пары секунд раздумия с улыбкой ответил Рафаил. Июль подпирал голову рукой и глядел на просиявшее лицо спасённого, а тот лёжа на спине и немного повернув голову глядел на него. Они неловко молчали несколько минут, и Раф вдруг заговорил. —У тебя глаза красивые… —Ой, ну не начинай опять… То имя, то глаза… Обычные у меня глаза. А имя дурацкое. —Ну-ка не неси чушь! Они же синие у тебя! Не голубые, не серые, а буквально синие! Как два лазуритовых кристаллика! —Не знаю даже… —И на имя прекращай наговаривать! Оно просто замечательное… Как минимум мне очень нравится. Июль… — протяжно почти пропел он и головой улёгся на Июльскую грудь, когда тот полностью лёг на спину. Вновь его пронзил тот же трепет и разливающееся тепло внутри. Рука его сама легла на тонкое плечо освобождённого от кошмаров и прижимала его к себе. —Я когда проснусь, я забуду про тебя? — вновь поднял Рафаил голову с обеспокоенным лицом. —Забудешь. —А я не хочу… Не хочу забывать тебя… —Ну так и быть… — он откинул небольшую крышечку со считывателя и нажал на тёмную красную кнопку. — Никогда ей не пользовался, но теперь ты меня не забудешь. —Вот и хорошо... — тот вновь сияюще заулыбался и опустил голову обратно на вздымающуюся тёплую подушку, после чего зевающе продолжил. — Вот бы и наяву тебя встретить… Может а гости зайдешь? Я живу на… А где я живу-то? —Пока ты тут, то уж точно не вспомнишь… — вновь Июльская рука скользила по голове Рафаила. — Не переживай. Попрошу начальство, они по твоей карточке найдут твой адрес, и я загляну, обещаю. Рафаил засиял ещё больше от этой новости, хотя казалось, куда уж сильнее. —Честно? —Честно… Приду к тебе с букетом. —Пионов? —Нет конечно, что ты. С ромашками. —Какой ты балбес! — они оба звонко смеялись. —Ну, скажи спасибо, что не с рыбой. Представил себе рыбный букет. —Фу-у-у, гадость то какая! — Рафаил смеялся и дёргался от отвращения. —Так, всё. Давай засыпай. Завтра тебе нужно много сил, будешь встречать гостя. А я уж точно приду... Обязательно приду… — уже почти шептал он, сильнее прижимая к себе словно кукольное тело Рафа. В тот день и правда была гроза. Был безумно сильный дождь, дополненный ревущим ветром и раскатами грома. Но когда я пробил карточку Рафаила и вручил ему адрес, на следующий день он не пришёл на работу. А вот после того дня, он вернулся. Мы едва ли со стульев не попадали, когда он пришёл, улыбаясь и освещая своим сиянием офис, поздоровался с каждым из нас и уселся на своё место, по-обыденному закинув на стол ноги и начав что-то активно писать на своём телефоне. Кажется после того, как он пообещал познакомить всех нас с Рафаилом, как он трепетал от счастья, произнося его имя, тогда я и понял, что наш Июль отныне стал по-настоящему счастливым.