Все потому, что я люблю тебя

В комнате царила гнетущая тишина, пропитанная затхлым воздухом и кромешной темнотой. Пыльные хлопья лениво кружились в редких лучах света, пробивающихся сквозь грязные стекла. На подоконнике толстым слоем лежала пыль, а на забытых тарелках плесень уже успела разъесть керамику, оставив на ободках зеленоватые разводы. В глазах неприятно жгло от слез, усталость пульсировала в висках тяжелым молотом, а на уголках губ скапливалась солоноватая слюна, которую он время от времени растирал по воспаленным щекам дрожащими, словно в лихорадке, руками. Тишина казалась невыносимой, давящей, как бетонная плита. Лишь изредка ее разрезали глухие всхлипы — отголоски душевной боли и потерь. Где-то на заднем плане, как предсмертное биение сердца, слышалось неровное дыхание человека, плененного собственными иллюзиями и неуверенностью. Джисон, вцепившись в корни волос так, что костяшки пальцев побелели, прислонился ладонями к лицу. Он чувствовал, как его тщательно выстроенный образ невозмутимого, хладнокровного человека рассыпается в прах под натиском одиночества и первобытного страха. Маска безразличия трескалась, обнажая израненную душу, которая кричала от боли, но не могла найти в себе сил произнести хоть слово. — Пожалуйста, не оставляй меня, — голос дрожал хором измученных цикад в последние мгновения жизни, истончаясь до едва различимого шепота. Каждое слово давалось с трудом, вырываясь из самой глубины израненной и кровоточащей души. — Не уходи, умоляю, — колени глухо ударились о старый деревянный пол, изъеденный временем и термитами. Пальцы судорожно вцепились в край одежды, как в спасательный круг в бушующем океане отчаяния. — Я здесь, — тихий шепот на ухо. Легкий поцелуй в мочку. Мощный толчок в растянутую и залитую горькой слюной дырочку. В комнате царила абсолютная тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Но для него она — какофония звуков. Она оглушительный хлопок столкнувшихся тел. Она прерывистые всхлипы, молитвы тихим шепотом, срывающиеся с искусанных, опаленных страданием губ. Каждый вздох, каждый шорох — острая боль для души. Щека вдавливалась в стену, что цапала торчащие тазовые кости, амплитуда движений толкала вперед, грудная клетка расплющивалась между ею, бетонной и шершавой, и горячим телом сзади. Джисон в нем растворялся без остатка. В своей музе, в Минхо. До такой степени, что собственное «я» стало размытым пятном в тумане его присутствия. Это состояние он воспринимал как нечто возвышенное, почти божественное — оно пленяло его и казалось верхом романтики, высшей формой единения двух душ. Он пытался подаваться бедрами назад, углубить толчки, но крепкие руки больно сжимали тонкую талию. Стоя на коленях, он ревел от боли, порожденной эйфорией чужого присутствия. — Боже, ты здесь, — несвязный шепот сорвался с губ. — Ты пришел ко мне, мой Бог, — голос, надломленный от слез, дрожал, как лист на ветру, готовый в любой момент сорваться в бездну отчаяния. — Тихо, — грубая, но теплая рука накрыла влажные от слез губы, прерывая поток слов. — Не говори. В моменты полного слияния с Минхо Джисону чудилось, будто между ними существует незримая нить, связывающая не тела, но души. Эта связь казалась ему уникальной, непостижимой для других — будто они были избранными среди миллионов пар, обреченными на особую судьбу. Их любовь представлялась ему не просто чувством, а миссией, которую он непременно должен был исполнить. Минхо — особенный, и чувства к нему — особенные. Так Джисон убеждал себя день за днем, строя воздушные замки из иллюзий и надежд. Запертый на чердаке родительского дома он глотал таблетки, протянутые заботливой материнской рукой, без конца строчил стихи, исписывая сотни блокнотов об одном единственном, и ждал. Но время безжалостно развеяло эти фантазии, обнажив горькую правду: Джисон обманывал себя. И теперь он стоял на руинах разрушенной веры, пытаясь собрать воедино осколки разбитого сердца, пытаясь прогнуть поясницу под сильным давлением. Джисону больно. Слишком глубоко и слишком больно. Под столом лежит оранжевая баночка. Над столом висит кусок оборванной веревки. Джисон не помнит этого. Его мысли путаются под грубым темпом, заданным Минхо. Ох, Минхо. Минхо его никогда не любил. Минхо его презирал. Презирал его сущность. Презирал его вид. Минхо забыл его как страшный сон, и Джисон рад. — Минхо, — ноет, плачет, рыдает. — Мой Минхо. Джисон существует сейчас, но он призрак, блуждающий в тумане образа Минхо. Все мысли, каждая клеточка сознания поглощены им одним — его улыбкой, голосом, прикосновениями. И нет в нем сил отвергнуть, оттолкнуть — только безмолвная боль, застывшая в груди тяжелым камнем, только непоколебимое желание сделать хорошо. Показать, что он не просто «грязный педик», он — человек, его можно любить. — Пожалуйста, Минхо, люби меня. Даже мысль о сопротивлении кажется непосильной, словно руки и ноги налились свинцом бессилия. То, что раньше наполняло жизнь смыслом — его лицо, улыбающееся не Джисону, пальцы, цепляющие кудри не Джисона, сильные ноги, бьющие в живот Джисона — теперь представляется нелепой иллюзией, пустым фарсом, который продолжается вопреки всему. Каждый день, каждый час напоминает о том, чего больше нет, и сердце сжимается от осознания собственной беспомощности. Минхо пыхтит за ним. Он так же стоит на коленях, вжимая его в стену и тихонько постанывает. Не слышать шлепки, и скажешь — от боли. Но от удовольствия, от разрываемого его членом ануса того, кто грязный, презренный и противный. Куда бы ни упал взгляд Джисона, что бы ни предстало пред глазами — везде его образ, везде эти воспоминания, которые когда-то дарили радость даже в болезненных ударах, а теперь терзают душу острее любого клинка. Они — открытые раны, которые не заживают, а только кровоточат при каждом воспоминании. — Сильнее, — просит. Хочет молить остановиться, но не может. Он сам пришел. Сам захотел. Сам взял. У оранжевой баночки валяются овальные таблетки. С каждым морганием их больше. Раз — две справа. Два — слетает крышка. Три — разлетаются повсюду. Джисон готов ползать на коленях, терпеть любые унижения — лишь бы увидеть его взгляд, его улыбку, его присутствие в своей жизни. Разум кричит о гордости, о достоинстве, но сердце не слышит этих доводов, утопая в океане отчаяния. Как можно жить в гармонии с миром, когда наконец-то оглушительная пустота внутри заполняется крупным членом? Минхо поглощает его целиком, высасывает все силы, оставляя лишь оболочку человека. И как смеет Джисон называть себя существом разумным, если все его мысли, все его чувства сосредоточены на нем одном? Словно весь мир сузился до его образа, и нет больше ничего, что могло бы заполнить эту зияющую дыру в душе. Минхо тянет за собой, укладывая на бок. Холодный пол кусает обнаженную кожу, и в этой позе не так больно, не так глубоко. — Но хочется глубже, — врет он, подстрекает, отдает себя на растерзание, лишь бы угодить, понравиться. Пес побитый и преданный. Сколько не бей его, он будет возвращаться и смотреть в глаза. Джисон себя ощущает ничтожным существом, валяющимся у чужих ног в надежде на крохи внимания. Даже ниже пса, затерявшийся где-то в самых темных глубинах этой безжалостной жизненной иерархии. Оскорбление для несчастных животных. Безобразие в чистом виде — вот кто Джисон теперь. Нет ни очертаний, ни формы, ни сути. Только серая, вязкая масса, растекающаяся по полу, не способная даже на гордость, не говоря уже о достоинстве. Сгусток крови, слюны и чужой спермы. Минхо вытаскивает член, и из зияющей дырочки течет мутно-розовая густая жидкость. Жалость к себе? Смешно! Он хочет ее, не заслуживает. Только ненависть, только презрение за то, что позволил Минхо выскользнуть из собственного нутра. За то, что его израненное, недостойное тело не сумело удержать то единственное, что имело значение. Каждый вдох — упрек самому себе. Белые таблетки давят кожу под щекой. Изо рта вытекает пенистая слюна. Минхо разворачивает его, чтобы широко раздвинуть синюшные ноги и устроиться между ними. — Иди сюда, — шепчет он. В глазах — черная дыра. Пустота. Губы холодные, скользкие. — Иди ко мне, — под глазами залегли синеватые тени, непослушные локоны спутались и разметались в беспорядке. Лицо отливало мертвенной белизной. — Спасибо, — Джисон тянет руки. Плоть свисает с трухлявых костей. — Спасибо, что спас меня. Шея теряет свою силу. Голова падает на деревянный пол, запрокидывается. Глаза цепляются за веревку над столом. Петля раскачивается. Вперед-назад. Вперед-назад. Воздух заканчивается, давит, душит. Нет возможности вдохнуть. Костлявые пальцы хватаются за горло. Там резко синеет полоса. Из глаз Минхо рвется темнота — Но я не спас, — слащаво давит он. Руки движутся к горлу, давят. Петля над столом заходится неистовым дребезжанием, словно землетрясение заставляет ту танцевать. — Не спас. Точно. Минхо ненавидит Джисона. Он не приходил. И никогда не придет. Таблетки шипят, растекаются белой пеной. Она вытекает из раскрытого рта, забивает горло, щекочет нос. Глаза закатываются, но под закрытыми веками навсегда он. Весь Минхо отчетливо присутствует в сознании Джисона. Он видит его целиком — с той всепоглощающей ненавистью в свою сторону. — Пожалуйста, Минхо, — хочет сказать, но заполнившая горло пена бурлит, расплескивается; чужие руки давят. — Все потому, что я люблю тебя.