Ne pars pas.

Пляж в два часа дня — это самый тупой способ умереть. Но Кевин Дэй, судя по всему, очень целеустремлён. Аарон нашёл его там в третий раз за неделю. Тот снова лежал на песке, как вырезанный из пыльной книжной иллюстрации, неуместно драматичной. Рядом — книга. Конечно. На французском. Конечно. Наверняка о чём-то глубоком и страдальческом. Кевин не читал ничего, что не звучало бы как тост на похоронах. Он не сразу подошёл. Просто стоял, щурясь на солнце, и пытался понять, почему вообще остановился. Наверное, потому что Дэй не шевелился. Или потому что выглядел так, будто весь мир — просто гул в его ушах. Или потому что — чёрт его разберёт — всё в нём раздражало и цепляло одновременно. Все в нём: от резких ключиц, виднеющихся из-под ворота майки, до застывшего, выжидающего взгляда — казалось выточенным, нарисованным, словно тот и вовсе не был подростком. Словно кто-то когда-то решил, каким он должен быть — и забыл спросить у него самого. Аарон снял кеды и прошёл вперёд. Сел рядом. Не рядом-рядом, но ближе, чем планировал. Песок обжигал ладони. Он не посмотрел на Кевина. — Ты, случайно, не сдохнуть здесь решил? — бросил он, прищурившись. Кевин поднял голову. Моргнул. Молча. У него был такой вид, будто он вспомнил, что разговаривать с людьми — это вообще законно. — У меня план, — сказал он наконец. — Умереть стильно. Аарон усмехнулся. — Ты уж сразу на могильной плите процитируй. “Он любил книги и солнечный удар”. Кевин чуть кивнул, как будто даже не против. Аарон всё ещё стоял. Это начинало бесить. Он скосил взгляд — и вот что увидел: пальцы Кевина держали книгу с почти болезненной тщательностью, точно он боялся, что кто-то отнимет её; глаза — в тени от ресниц, взгляд не в море, а чуть в сторону, как будто он наблюдал за кем-то, кто не пришёл. Весь он — как будто нарисован кем-то, кто не понимал, что делает. Слишком точный. Слишком холодный. Слишком... один. И это, чёрт возьми, раздражало. — Тебе не жарко? — Конечно, жарко. — Тот даже не повернул голову. — Просто дома хуже. Аарон кивнул. Они замолчали. Море шумело, ветер поднимал песок, и Аарон отметил, что, несмотря на жгучее солнце и отсутствие смысла, он не встаёт. Хотя собирался. Хотя уже мысленно был дома. Хотя сам себе обещал — в этот раз точно не останусь. — А ты вообще читаешь? — спросил вдруг Кевин. Аарон фыркнул: — Только инструкции к технике. И меню в доставке. Кевин кивнул, словно услышал что-то гораздо серьёзнее. — Понятно. — Что именно тебе понятно? — прищурился Аарон. — Что ты врёшь. — Кевин повернулся к нему чуть больше. — Ты выглядишь так, будто знаешь слишком много слов, чтобы это было случайно. Аарон открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал. Вздохнул. — Ты знаешь, что звучишь, как ходячая претенциозность? — Это я ещё молчу. — Кевин закрыл книгу и бросил её на полотенце. — Если бы я говорил всё, что думаю, ты бы сбежал. — Не уверен. — Аарон щурился на горизонт. — Вряд ли ты придумаешь про меня что-то хуже, чем я сам. — Тоже понятно, — сказал Кевин. Уже тише. И не ехидно. Солнце опустилось чуть ниже. Тень от Кевина почти касалась колена Аарона. Он это заметил. И не отодвинулся. — Я собирался уйти, — сказал он спустя какое-то время. — Почему не ушёл? Аарон пожал плечами. — Потому что ты раздражаешь. Кевин усмехнулся. Совсем чуть-чуть. — Взаимно. Они сидели ещё долго. Ветер стал прохладнее. Книга осталась закрытой. Разговор тоже. Но что-то в этой тишине сдвинулось. И Аарон понял: он снова придёт. Завтра. Или послезавтра. Он снова будет злиться. И снова — останется.

***

На следующий день Аарон снова пришёл. Не сразу, конечно. Сначала обошёл полгорода кругами, потом посидел у себя на ступеньках, потом сделал два глотка из тёплой бутылки с чем-то газированным и только потом — медленно, с демонстративной неохотой — дошёл до пляжа. Кевин уже был там. Разумеется. Как будто вообще не уходил. Он сидел, поджав ноги, книга на коленях, глаза где-то вдалеке. Не в тексте. И не в море. Аарон остановился в метре. Снял кеды. Немного постоял. Потом сел. Кевин не обернулся, но сказал: — У тебя странное расписание, если ты опять «случайно» здесь. Аарон фыркнул. — У тебя странное лицо. Но я же не жалуюсь. Молчание. Ветер. Скрип песка под ладонями. — Что сегодня читаешь? — бросил Аарон спустя пару минут. — Всё ту же. Медленно умираю от сюжета. — Впечатляет. Умереть дважды за неделю. — Постоянство — моё всё. Аарон усмехнулся. Заметно. Сам себе удивился. С ним он обычно не усмехался. Ни с кем, впрочем. — Что ты вообще здесь забываешь? — спросил он, не глядя на Кевина. — Тишину, — тот ответил. Слишком быстро. Аарон кивнул. Потом добавил, уже тише: — А я — отсутствие дома. Кевин не повернулся. Но пальцы у него на книге чуть сжались. — Мать опять орала? — Не-а. Молчит. Это хуже. — Понял. И снова — тишина. Но не та, от которой уши звенят. А та, в которой можно просидеть час, не объясняя, почему ты не ушёл. — Знаешь, — сказал Кевин вдруг. — Ты выглядишь, как человек, который каждый день решает, стоит ли бить кого-нибудь или просто уйти. Аарон усмехнулся. — И чаще всего решаю: и то, и другое. Кевин посмотрел на него. Долго. Без выражения. А потом сказал: — Ты бы неплохо смотрелся в книге. — В твоей французской? Спасибо, но я скорее сноска. — Нет. На полях. Карандашом. Чуть криво, но заметно. Аарон промолчал. Он не понял, что это значит. Но почему-то захотел понять. Ветер взъерошил блондинистые, почти пепельные волосы Аарона. Тот поёжился от ветра, обхватывая себя руками. — А у тебя есть кто-то? — вдруг спросил он. И сам удивился. Кевин не сразу ответил. Слишком долго молчал, чтобы это не было важным. — Если ты про семью, — сказал он, медленно закрывая книгу, — то нет. Аарон приподнял бровь. — Никого? — Есть отец, но там... запутанная история. Но есть дядя. Он взял меня под свое крыло. — Кевин пожал плечами, будто сбрасывал пыль. — И сводный брат. Аарон кивнул. Про мать ни слова? Странно. Будто понял. Хотя на самом деле — не понял. Просто что-то в груди отозвалось. Глухо. — Иногда, — проговорил он, — мне кажется, что мать бьёт меня не потому, что ненавидит. А потому что я напоминаю ей о ком-то. Или о чём-то, что она не может забыть. Кевин медленно повернул голову. — А ты кого-то ненавидишь? Аарон усмехнулся. Жёстко. — Почти всех. — И меня? Пауза. — Чуть меньше. Они переглянулись. Ничего не сказали. Но этот взгляд — короткий, неловкий — как будто открыл дверь, которую никто не собирался трогать. Солнце клонится к горизонту. Песок больше не жжёт. Просто тёплый. — Пошли, — вдруг сказал Кевин, резко вставая. Аарон прищурился. — Ты серьёзно? — А ты нет? Аарон встал. Стряхнул песок с ладоней. Не спрашивал, куда. Они просто пошли. Медленно. Молча. Один чуть впереди, другой рядом. Слишком близко, чтобы это было случайно. И Аарон подумал: чёрт, может, это и есть что-то. Они свернули с пляжа без слов. Солнце уже клонилось к закату, вытягивая их тени по песку — тонкие, неровные, как карандашные наброски. Аарон шёл немного сзади. Не потому что отставал. Просто потому что Кевин знал дорогу. Пирс торчал из воды, как старая кость — облупленный, покосившийся, с выцветшей табличкой «опасно. вход запрещен». Звучит как приглашение. Доски скрипели под ногами — не угрожающе, но с характером. Море под пирсом шумело глухо, будто проглатывало все звуки, и только ветер цеплялся за волосы, за майки, за воздух между ними. Кевин сел первым. На краю, как будто был здесь сто раз. Может, и был. Ноги свесил вниз, в пустоту над водой. Опёрся на руки. Дал спине прогнуться. В этом жесте было какое-то молчаливое "я привык ждать". Аарон встал рядом. Несколько секунд смотрел вниз, потом сел тоже. Не вплотную — но ближе, чем было безопасно для молчания. — Ты ведёшь меня убивать? — лениво бросил он. — Нет. Если бы хотел — уже сделал бы. — Успокаивающе. Их плечи почти касались. Почти — как всё у них. Море шумело, чайка каркнула где-то за спиной, как будто рассмеялась. — Я не умею молчать, — сказал Аарон. — Заметно. — Но с тобой, это как будто... не бесит. Почти. — Комплимент века. — Заткнись. — Никто и не пытается. Они молчали дальше. И на этот раз — по обоюдному согласию. Аарон уставился в воду. Та была почти чёрная под пирсом, с блёстками от света. Смотрел — и думал, как легко здесь утонуть. Или наоборот — зависнуть между поверхностью и дном, ни туда, ни обратно. Как иногда бывает с разговорами. Или с людьми. — У меня всё время ощущение, что ты не здесь, — сказал он вдруг. Кевин не сразу ответил. — А где? — Не знаю. Где-то в книге. Или в голове. Или в прошлом. — Ну и пусть, — отозвался Кевин.— А если я говорю, что это раздражает? — Тогда, наверное, я всё делаю правильно. Аарон усмехнулся. Горло пересохло, и не от солнца. — Ты как кофе с солью, — сказал он. — А ты как сигарета после драки. — Взаимно? — Почти. Они посидели ещё. Ветер крепчал. Никто не вставал. Словно если уйдут — то что-то треснет, и уже не склеится. А пока что — держится. На досках, на паузах, на том, что никто не торопится делать шаг ближе. Пирс гнулся под ними. А они — оставались.

***

Дома Когда Аарон вошёл, воздух в квартире был густой, будто им дышал кто-то до него — и слишком долго. Всё здесь воняло: перегаром, прокуренной одеждой, тухлой едой. И ещё чем-то сладким и острым, что билось на грани узнавания. Того самого запаха от таблеток, порошков и сигарет, которые не курят просто так. Он знал этот запах. Она всегда так пахла, когда возвращалась после нескольких дней «отдыха». Тильда сидела прямо на полу, в коридоре, облокотившись на стену. Волосы липли к щекам, майка была испачкана чем-то бурым. В одной руке — бутылка, в другой — пустой блистер. Глаза мимо него. Но голос — всё ещё цепкий, злой, живой. — Где ты, блядь, шлялся? Он не ответил. Не потому что боялся. Просто... знал, что это ничего не изменит. А может, и боялся. Не её — себя рядом с ней. Сделал шаг в сторону своей комнаты — и тогда она резко дёрнулась и схватила его за ворот футболки. Пальцы вцепились, будто это был последний шанс на контакт. И она смотрела на него с отвращением. Таким откровенным, что даже не удивляло. — Ты такой же, как он, — процедила. — Такая же мразь. Только неудачник. Даже хуже. Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как будто лучше? Как будто чистый? Аарон сжал зубы. Не дёргался. Он знал: если вырвется — будет хуже. Её руки пахли спиртом и кожей, трескавшейся от старой косметики. — Ты бы без меня сдох, — продолжала она. — Я тебя вырастила. Я тебе жизнь дала. А ты что? Нюхаешь за моё. Жрёшь за моё. Возомнил, что взрослый? Он не ответил. Просто смотрел мимо. На стену. На выключатель. И тогда она ударила. Не по лицу. Никогда по лицу. Она «знала, где можно». Удар пришёл в рёбра — один, потом второй. Плечо. Бок. Боль пришла сразу. Тупая, знакомая, как старая песня. Не такая, от которой кричат — такая, от которой выдыхают сквозь зубы и не смотрят в зеркало. Она расползалась по телу, как огонь без дыма — жаркая, тяжёлая, но не новая. Он знал эту боль. Знал, как подламывается дыхание, как грудь становится тесной, как тело ждёт следующего — заранее. Будто внутри сидела инструкция: согнуться, не глядеть, не отвечать. Переждать. Пережить. Он не закричал. Просто резко вдохнул. И снова — отступил.

***

Он захлопнул за собой дверь — не со злости, просто чтобы было хоть какое-то ощущение границы. И без того условной. Замок не работал с тех пор, как ей вломилось доказать, что «это её дом». С тех пор он просто не мешал. Ни ей, ни ударам, ни вонючему воздуху, который всё равно просачивался сквозь щели. Он сел на кровать. Спина гудела. Майка прилипла к боку. Потянулся, снял её через голову — резкий рывок, и… ага, спасибо, вот и снова боль. Он встал и подошёл к зеркалу. В этом сраном углу, над комодом, где трещина в стекле, и отражение всегда как будто с насмешкой. Посмотрел. На боку — синяк. Сочный, насыщенный, как будто его кто-то акварелью выводил. Сине-фиолетовый, с зелёной проклятой окантовкой — как гниль, только под кожей. Выше, на рёбрах — размазанная тень, будто кто-то пятернёй вмазал по мясу. На плече — вытянутый, полосой. Красиво. Можно в галерею. Раздел «домашнее искусство». Он скривился, не от боли — от того, насколько это всё знакомо. Просто зажжёт, потом посинеет, потом пожелтеет, потом снова. Рутина. Домашний комфорт, блядь. Провёл пальцами по ребру. Было тепло. И тупо. Такой тип боли, который не орёт — но сидит. Как старая собака у порога. Ждёт, пока ты признаешь: да, ты её хозяин. Он хотел плюнуть. На зеркало. На всё. Вместо этого надел майку обратно. Осторожно. Почувствовал, как ткань цепляется за синяк на плече. Огнём не жжёт — но напоминает, кто тут главный. Он сел обратно. Не знал, зачем. И тут же в голове всплыло: Кевин бы заметил. Он бы даже не смотрел специально. Просто посмотрел — и понял. И не спросил бы. Не полез бы с «о боже, бедный». Просто сидел бы рядом, как он умеет. И этим бы всё сказал. И вот что бесило больше всего. Не синяки. Не мать. Не тупой голос в голове, что «ты мужик, терпи». А то, что захотелось пойти туда. На пляж. К этому вырезанному из французской драмы придурку с ключицами, взглядом как нож и привычкой молчать слишком точно. Черт, как будто это хоть что-то меняет. Но он всё равно встал. Кеды. Ключи. Хлопнула дверь. И всё.

***

Пляж. Вечер. День следующий. Аарон пришёл позже, чем обычно. Не специально — просто тяжело было идти. Бок ныл, как будто внутри кто-то заклеил плёнкой, а потом порвал снова. Песок под ногами был холоднее, чем вчера. Воздух — плотнее. Он шёл, как будто ненавидит каждый шаг. Как будто кто-то его выволок сюда за шкирку — а не он сам пришёл. Но всё равно — пришёл. Кевин уже сидел. На том же месте. Как будто и не вставал. На коленях — альбом, а не книга. В руках — карандаш. Аарон прищурился. Кевин даже не поднял головы. — Приятно, что ты жив. — Пошёл ты. — Прямо сейчас или чуть позже? Аарон не ответил. Сел рядом. Плавно. Аккуратно. Не потому что устал, а потому что знал — резкие движения сейчас не его союзники. — Ты хромаешь, — сказал Кевин спокойно. Не как вопрос. Как факт. — Ты охренел, что ли, считать мои шаги? Кевин впервые за вечер посмотрел на него. Внимательно. Слишком внимательно. Глаза у него были как лезвие. Не ранили, но резали. Аарон хотел отвести взгляд. Не отвёл. — Что случилось? — всё-таки спросил Кевин. — Ничего. — Ага. Аарон скривился. Не от боли — от раздражения. — Просто мать. Просто день. Просто — отвали. Кевин кивнул. И замолчал. Но карандаш в руке остался. Он смотрел в сторону, не на Аарона. Но ладонь у него чуть дрогнула. — У тебя кто? — бросил вдруг Аарон. — С кем ты живёшь тут? Ты вроде что-то говорил про дядю... Кевин фыркнул, хотел ответить, и снова осекся. Что с ним, черт возьми? Аарон понял, что это болезненная тема для него, но Кевин все же ответил. – Дядя, да. И брат. — И что? — И ничего. — Мило. — Почти как у тебя. Только без алкоголя. Хотя... кто знает. — Ты их не терпишь? – Разве ты сам не знаешь ответ? Аарон усмехнулся. Тишина. Море. Карандаш чертит что-то по бумаге. И в этой тишине что-то другое. Тихое. Не жалость. Не сочувствие. Что-то вроде: я знаю, каково это — хотеть исчезнуть, но не уметь. И, может быть, это было достаточно.

***

Ночь. Пляж. Почти никого. Луна вылизывала берег, как кот. Песок был холодным, влажным. Воздух — густым. Ни людей, ни голосов. Только шорох прибоя и тот самый зуд тишины, в которой можно услышать мысли. Особенно чужие. Кевин сидел с книгой. Опять не читал. Аарон появился почти бесшумно — босиком, в чёрной футболке и с раздражением, от которого пахло солью. Сел рядом. Без приветствий. Просто — рядом. — Прекрати, — сказал Кевин. — Что «прекрати»? — Смотреть. — Я просто дышу в твою сторону. Не зазнавайся. Пауза. Ветер. Далёкий плеск. Кевин щёлкнул пальцем по обложке. Книга была старая. На английском. История, конечно. — Что на этот раз? — спросил Аарон. — Конец Республики. Гражданские войны. Всё как у людей. — Очаровательно. — Почти сексуально, — бросил Кевин с тем самым, вымеренным ядом. Аарон приподнял бровь. — Кто бы мог подумать: твой фетиш — падение империй. — Мой фетиш — когда меня не перебивают. Они оба замолчали. Секунда. Две. А потом — по Кевину было видно, он не выдержит. Он говорил быстро, резко, будто боялся, что его снова заткнут. — Люди не учатся. Это единственное, что в истории не меняется. Те же ошибки, те же предатели, те же красивые речи. Всё это — циклы. Только герои становятся жалкими, а публика — громче. — И ты это любишь? — Аарон повернулся к нему. — Повторы, грязь, проигрыши? — Я это понимаю. И я хочу понимать хоть что-то. Потому что настоящая жизнь, — он резко выдохнул, — она как бой без правил. А история — как записи после. Хоть какая-то карта. Аарон не перебивал. Просто смотрел. А Кевин продолжал, уже тише: — Когда ты всё детство чувствуешь себя, как завоёванная провинция, которую никто не просил, — ты начинаешь искать, кто до тебя тоже так жил. И умер. Тишина. Кевин отвёл взгляд. Не от стыда. От привычки. — Это ты всё читаешь в книжках? — Нет, — отозвался он без выражения. — Мне историк по кабелю вещает по ночам. Конечно в книжках. — Просто уточнил. Вдруг ты секретный призрак BBC. — Заткнись, Миньярд. — Ты начал, Дэй. В животе — странный переворот. Не от смущения. От узнавания. Он улёгся на спину, глядя в чёрное небо. Рядом — Кевин. Ни один не ушёл. — Всё это было почти сексуально, — выдохнул Аарон. — Иди к чёрту. — Уже здесь. И молчание стало легче. Почти как сон. Но острее.

***

Ночь. Комната Аарона. Всё то же, кроме мыслей. Он швырнул рюкзак в угол, упал на кровать спиной и уставился в потолок. Треснувший. Как всегда. У них в доме всё треснутое. Даже люди. Футболка натянулась на плечах. Под ней — синяки. Ещё свежие. С жёлто-синим налётом — как будто внутри взорвалось что-то без звука. Но сейчас не болело. Или просто внимание было в другом месте. На том, как Кевин держал карандаш. Как пальцы у него двигались чётко, будто в этом был ритуал. Как он даже не попытался оправдаться, когда Аарон задал вопрос. Аарон вздохнул. Медленно. Сквозь зубы. Что за херня с ним происходит? Он не думал о Кевине как о ком-то... особенном. Просто мудак. Просто со странной книгой. Просто вечно с каменным лицом. И всё равно — был в голове. Как раздражение. Как осколок в ботинке. — «На полях. Карандашом. Чуть криво. Но заметно», — пробормотал он, глядя в трещину над головой. Ну и что? Даже если это про него — зачем так сказал? И главное: почему это заело? Он перевернулся на бок. Подушка пахла пылью и дешёвым порошком. Он закрыл глаза. И вместо сна — картинка. Кевин. С блокнотом. Склонённый. Ночь. Волны. Молчащий, но что-то говорящий глазами. Аарон выдохнул в темноту: — Ненавижу тебя, Дэй. Пауза. — …Или нет.

***

Пляж. День. Третий круг ада. Аарон шёл вдоль дороги с выражением лица, как будто собирался кого-нибудь сбить, желательно — машиной. Желательно — себя. Внутри всё кипело от одной мысли: "Зачем ты, идиот, снова туда прёшься?" Ответ, как всегда, был прост: "Отъебись". Он сделал круг почёта по району, потом ещё один, потом притормозил у магазина, сделал вид, что вспоминает список покупок (которого не было), а потом, сам себя матеря, свернул к пляжу. Кевин, разумеется, был там. Как в грёбаном расписании. Сидел, как будто приклеен к песку. Листал блокнот. Без книги. И, разумеется, делал вид, что ему плевать на всё — особенно на приближающегося Аарона. Аарон остановился рядом. Пару секунд постоял. Сделал глубокий вдох. Выдохнул. Сел. — Ты что, тут ночуешь? — буркнул он. — А ты что, тут работаешь? Сутками бродишь мимо. Аарон прищурился. — Следишь за мной? — За тобой? Пожалуйста. У меня вкусы получше. — Ага, скажи это своему блокноту. Кевин не ответил. Но уголки рта у него чуть дёрнулись. Это уже почти признание. — Опять меня рисуешь? — спросил Аарон. — Дай угадаю. Поза: «дурак, пришедший четвёртый день подряд». — Не льсти себе. — Ты уже это говорил. — Значит, правда. Аарон скосил взгляд на блокнот, но не слишком явно. Кевин держал его на коленях — одной рукой. Как будто ничего важного. Но пальцы сжимали угол листа, как будто он всё-таки знал, что там важно. — Если я там, — сказал Аарон, — сделай мне нормальные плечи. А не вот это. — «Вот это» — ты в зеркале. Я просто честен. Аарон выдохнул, медленно. — Честный мудак. — Лучше, чем врущий ангел. — Кто, по-твоему, я? — Судя по твоей походке — ходячее «отстаньте все нахуй». — Точняк. Рад, что считал. Тишина повисла. Но не гнетущая. Скорее — как комната, где давно все свои. Через пару минут Кевин бросил: — У тебя синяки прошли? Аарон не ожидал. Повернулся резко, нахмурился. — Ты чё, мать Тереза? — Просто спросил, — спокойно сказал Кевин. — Я же, вроде, глаза не забыл дома. Аарон опустил взгляд. — Бывает. Живём. — Не должны. — Ну так не жизнь, а сериал категории B. Привыкай. Кевин чуть кивнул. Потом добавил, будто в пустоту: — Ты выглядишь, как человек, который каждый день решает, стоит ли бить кого-нибудь… или просто уйти. — Почему или? — Аарон скривился. — Можно же и то, и другое. Сначала ударить — потом уйти красиво. — Поэзия. Пауза. Ветер. Шум прибоя. И снова — тишина. Но уже совсем не пустая.

***

Он перевернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. "Ты выглядишь, как персонаж, которого я рисую, даже если не собирался." Господи. Кто вообще так говорит? Аарон уставился в потолок, как будто тот собирался извиниться. Или рухнуть. Оба варианта устраивали. Кевин рисует. Ну, окей. Кевин умничает. Всегда. Кевин смотрит так, как будто видит насквозь, но держит это при себе. И это бесит. И это... остается. «Он что, специально это сказал? Или просто бросил, чтобы звучало умно? Или он и правда…» Аарон сжал зубы. Поднял руку, посмотрел на ссадины у запястья — свежие. И чуть ниже, под тканью футболки, ноющая боль от синяков, оставленных её пальцами. Она схватила его за ворот, смотрела на него с отвращением. Не потому что он что-то сделал. А потому что был. Он зажмурился. Кевин это видел. Не весь трэш. Но… достаточно. И — не полез. Не сказал «бедный ты, Аарон», не предложил помощь, не полез обнимать, как те, кто потом сплетничают. Он просто... сказал, как есть. “Не должны”. Четыре буквы, от которых стало легче дышать. Аарон вздохнул. Медленно. Сквозь зубы. Может, завтра снова пойти на пляж. Не к нему. К морю. К тишине. Если он там будет — ну, он же не виноват. Всё равно делать нехуй. Он дёрнул простыню на себя. Молча. И перед тем как выключить свет, мельком подумал: "А если он меня нарисует — хоть в рубашке сделает? Чтоб ключицы не так торчали, как кости." И, к своему ужасу, улыбнулся.

***

Солнце клонилось к закату, воздух лип от жары и сладковатого запаха вафель. Кевин шёл чуть впереди, мороженое в руке, взгляд упрямо направлен вперёд. Он, как всегда, будто пытался от чего-то уйти — только шагами, не словами. — Знаешь, — сказал Аарон, жуя, — ты выглядишь как человек, который делает вид, что ест мороженое, но на самом деле планирует завоевание мира. — Не планирую, — буркнул Кевин, не оборачиваясь. — Я уже его презираю. — Вот ирония: презираешь, но мороженое ешь. — Мороженое заслужило. Аарон усмехнулся. Они свернули на деревянный настил у берега. Скамейка была пыльной, но они всё равно сели. Кевин положил книгу рядом — какую-то тонкую, потрёпанную, с закладкой из старой фотографии. Аарон покосился на неё, но не стал спрашивать. — Когда ты вообще успеваешь читать? — спросил он. — Ты же всё время как-то... напряжён. Как будто даже сон у тебя по расписанию. — Ты удивишься, сколько у меня свободного времени, когда я притворяюсь, что мне всё нравится. — Ах, так ты и это притворяешься? — Аарон мотнул головой. — Я-то думал, ты просто... неприятный человек. — Спасибо. — Не за что. Я честный. Молчание. Сухой ветер. Щелчки насекомых в траве. Кевин немного развернулся к нему. — Я просто не люблю, когда мне врут. Аарон кивнул. — Ты ведь про что-то конкретное? Кевин сделал вид, что облизывает мороженое, но на самом деле — просто не отвечал. А потом вдруг сказал: — Я не помню свою мать. Умерла, когда мне было лет три. Или меньше. Фотография одна осталась. Я не уверен, что это вообще она. Аарон прикусил вафлю. Медленно. Как будто жевал не мороженое, а реплику, которая застряла поперёк горла. — Ну, знаешь, у меня всё проще. Мать у меня есть. К сожалению. Как старая мебель: бьёт током, но выкинуть жалко. — Очаровательно. — Спасибо. Они снова замолчали. Прохожие где-то вдалеке. Лето казалось настоящим. Как будто оно здесь навсегда. Жаркое, липкое, тяжёлое — но на секунду вдруг терпкое, будто в нём растворили тишину. — Она… — Аарон чуть сжал пальцы на рожке мороженого. — Подсадила меня не потому, что заботилась. Просто чтобы я не мешал. Он говорил спокойно. Почти без эмоций. — Знаешь, это было как выключатель. "На, проглоти, и станешь удобным". И я — стал. Он усмехнулся — тем смехом, от которого по коже ползёт ледяная волна. Без радости. Без шутки. — Одиннадцать лет. А я уже знал, как выглядит аптека изнутри. И как звучит "будь умницей" в переводе с её языка. Кевин ничего не сказал. Даже не кивнул. Просто чуть сжал губы — и смотрел не на него, а куда-то сквозь. — Это как… подарок с бомбой внутри, — пробормотал Аарон. — Сначала тебе тихо, и ты думаешь: вау, она, наверное, меня любит. Потом становится страшно, потому что ты не знаешь, кто ты, когда не под этим. — И кто-то ещё удивляется, что ты злой, — тихо сказал Кевин. Аарон усмехнулся. — Ну, злость — это по крайней мере моё. Я сам выбираю, когда ею брызгать. — А потом она становится тобой. — Кевин повторил тихо. — А потом тебе пофиг. Пара секунд. Тишина между словами. — Мне кажется, я сам себя боюсь, когда становлюсь тише, — сказал Аарон. — Потому что не знаю, что вылезет наружу. Кевин всё ещё молчал. Но от его молчания не щемило. Наоборот — рядом с ним как будто не нужно было защищаться. И тогда Аарон добавил, уже глядя в сторону: — У тебя, кстати, пломбир — на носу. Кевин вытер. Не туда. Аарон потянулся и сам стёр большим пальцем. И они оба замерли. Мгновение — или больше. У Кевина были тихие глаза. Без жалости. Без вопроса. Просто — глаза. Которые не отворачивались. Потом Кевин хмыкнул: — Ты даже этим жестом умудрился быть раздражающим. — Это моё проклятие. — Нет. Это просто ты. И опять — тишина. На этот раз — спокойная. Как будто кто-то тихо сказал: «Я вижу тебя». И другой, не вслух, ответил: «Я здесь».

***

Их застал летний ливень. Без предупреждения. Кевин потащил Аарона под навес у закрытого киоска, и теперь они стояли вплотную, одежда липла к коже, волосы мокрые, у обоих — дрожь, но никто не жаловался. — Смешно, — сказал Кевин, всматриваясь в улицу. — Мы всё время оказываемся рядом. — Не смешно, — фыркнул Аарон. — Бесит. Кевин посмотрел на него. — Тогда почему не уходишь? Тишина. Гул дождя. А потом Аарон медленно, со злостью: — Потому что ты первый, кому я не хочу врезать, когда молчу. И Кевин чуть улыбнулся. Почти благодарно. Аарон шумно выдохнул, склонив голову, будто дождь мог вымыть мысли. Он чувствовал, как вода стекала за ворот, как футболка прилипла к спине, как дыхание Кевина — рядом, слишком рядом. И всё равно не сдвинулся. — Блядь, — сказал он. Просто. Без адреса. Может, про погоду. Может, про себя. Кевин молчал. Но не как обычно — не с отстранённым видом «я выше всего этого». А как будто слышал. И не собирался ничего говорить, потому что иногда молчание — самая нормальная форма заботы. — У тебя нос течёт, — сказал Аарон через минуту. — Это дождь. — Не оправдывайся. Ты просто уродливо простыл. Кевин вскинул брови. — Уродливо — это про тебя. Я, между прочим, выгляжу как герой в сцене признания. Аарон хмыкнул. — Только если это сцена признания в психушке. Кевин развернулся к нему. Он не приблизился. Просто посмотрел. Внимательно. Не всерьёз, не с вызовом — скорее с вопросом, который не задал. И в этом взгляде было то, что Аарон чувствовал под кожей всё лето. Не "нравишься". Не "влюблён". А просто — "вижу тебя". — Когда ты молчишь, — проговорил Кевин тихо, — это громче, чем когда орёшь. Аарон скосил взгляд. — Ты романтик, или что? — Нет. Я просто умею читать тишину. Он снова посмотрел на него. И Аарон понял, что именно поэтому и не уходит. Потому что Кевин — единственный, кто слышит, когда он не говорит. Они стояли так ещё пару минут. Вода капала с волос, улица гудела дождём, и в какой-то момент Аарон выпрямился и, не глядя, протянул Кевину руку. — Пошли отсюда. Пока я не начал сочинять стихи. — Вот этого никто не переживёт, — фыркнул Кевин, но взял руку. Тепло. Сквозь холод. На секунду. А потом — отпустил. Но этого хватило. Аарон стёр влагу тыльной стороной ладони — не особо эффективно. Кевин посмотрел на него сдержанно, потом, не спросив, шагнул ближе и большим пальцем провёл по его скуле, убирая остатки воды. Пальцы были холодные. И осторожные. Аарон не шелохнулся. Просто моргнул. — У тебя мания спасать мокрых котов? — Нет. Только тебя. Ты просто выглядишь… — Осторожно, Дэй. Сейчас скажешь «уязвимо», и я тебе в нос дам. Кевин чуть усмехнулся — взгляд скользнул вниз, к его собственным рукам, будто он только сейчас заметил, что сделал. — Скажу не "уязвимо". Скажу — как человек, которого никто не трогал, чтобы не испортить. Аарон хотел было огрызнуться. Что-то резкое, отстранённое, что поставит стену обратно. Но не сказал. Молчание снова навалилось, но в нём было что-то почти живое. Тёплое, вопреки дождю. Они вышли из-под навеса. Просто — шагнули в воду. Как будто и не было причины оставаться. Мир вокруг размазался. Улицы выглядели нереально: как сон, в котором ты вдруг что-то понимаешь, но просыпаться не хочется. — Куда ты вообще шёл? — спросил Кевин, когда они свернули за угол. — Никуда. Просто… не домой. — Отличный маршрут. Очень популярный. Аарон фыркнул. — А ты куда? — В любом направлении, где нет Рико. — Он снова выносит тебе мозг? — Он вообще не умеет разговаривать. Только проверять, где я, с кем я и "что за хрен с тобой говорит". — Пф. Ну, хоть заботится. — Пф. Забота по методичке для надзирателей. Передразнил Кевин. На какой-то секунде они оба рассмеялись. Впервые — одновременно. Не громко. Но искренне. И как будто именно тогда стало ясно: между ними уже что-то есть. Необъяснимое. Неназванное. Но — есть.

***

Поздний вечер. Пляж пустой. Волны перекатываются лениво, воздух влажный, но уже не душный. Они сидят на знакомом полотенце — тот же угол, тот же песок, только чуть тише. Кевин что-то пишет в блокноте. Аарон — рядом, руки закинул назад, смотрит в небо. Звёзд почти не видно, но ему плевать. — …“Je suis fatigué,” — вдруг говорит Кевин, не отрываясь от бумаги. Аарон поворачивает голову. — Что? Кевин повторяет, чуть медленнее. — Je suis fatigué. Я устал. Аарон хмыкает. — О, это мне надо выучить. На все случаи жизни. Кевин смотрит на него. — Повтори. Аарон кривится. — “Же сви… фигачто?” Кевин закатывает глаза. — Ты только что пожелал кому-то сдохнуть. Повтори нормально. “J-e sui-s fa-ti-gué". — Je. suis. fati-gui. — Почти. — Спасибо за снисхождение, учитель Дэй. — Я терплю тебя только потому, что у тебя красивые руки. Аарон молчит. Потом чуть дёргает уголком губ. — Ты — худший учитель французского в истории. — Я — лучший. Просто ты — безнадёжен. Кевин берёт его руку. Просто так. Не глядя. Кладёт свою поверх — легко, как будто это ничего не значит. Как будто это нормально. — Слушай. Повтори за мной: “Je te vois”. Аарон чувствует, как пальцы Кевина лежат на его запястье. Медленно. Тепло. И почему-то не может отвести глаза. — ....Je te voi-? — Угу. Это — “Я тебя вижу”. Тишина виснет между ними. Аарон вдруг ощущает, как замерло всё внутри. Кевин не отпускает руку. Просто держит. Не сильно. Не требовательно. Просто — как будто он действительно это сказал. Я тебя вижу. И Аарон вдруг хочет… Ничего не говорить. Никуда не бежать. Просто остаться здесь — под этим небом, с этим прикосновением. И, может, впервые за долгое время, этого достаточно.

***

Комната была тихой. Не потому что здесь никогда не шумели, а потому что в ней кончились звуки. Даже старый вентилятор на полу будто сбился с ритма — гудел вяло, лениво, как будто и сам засыпал. Аарон лежал на кровати на животе, рубашка расстёгнута, спина обожжённая солнцем, волосы спутаны. Он не спал. Просто смотрел в стену. Кевин сидел рядом. На полу. Спиной к кровати, руки закинул за голову. — …если ты скажешь ещё раз «я не устал», я тебя ударю, — лениво бросил он. — Я не устал. — Аарон зевнул. — Я просто ненавижу тишину. Она слишком громкая. Кевин усмехнулся. Не отвечая, положил руку на край кровати. Случайно. Почти. Аарон не шевельнулся. Только медленно опустил ладонь поверх. И они остались так — один на полу, другой на кровати, руки — в одном касании. — Ты когда-нибудь… — Аарон замялся. Потом сказал. — Хочешь, я тебе расскажу, как я в семь лет пытался сбежать? Кевин кивнул. Не глядя. — Давай. — Я спёр ключи от машины соседа. Хотел доехать до Техаса. Почему — хрен знает. — Очень веская причина, — хмыкнул Кевин. — Я проехал метр. Врезался в мусорку. Пришла мать — и, знаешь… — он замолчал. — Она не закричала. Просто посмотрела, как будто я подмёл не тот угол. Будто я — испорченный товар. — Тебя за это били? — Нет. Тогда — нет. Тогда просто перестали замечать. Это хуже. Кевин перевёл взгляд на его ладонь. — А потом ты вырос и стал психом, который хочет врезать каждому? — Не каждому, — выдохнул Аарон. — Не тебе. Тишина. Потом — движение. Кевин потянулся, встал на колени и осторожно, почти не касаясь, сел рядом на край кровати. Рядом. Настолько, что Аарон чувствовал его дыхание. — Скажи что-нибудь по-французски, — тихо сказал он. — Ты серьёзно? — Ага. Только без поэзии. Умоляю. Кевин чуть наклонился, его рука коснулась локтя Аарона. — Tu trembles. — …Это угроза? — Нет. Это «ты дрожишь». Аарон хотел огрызнуться. Не смог. Он и правда дрожал. Но не от холода. Не от страха. От чего-то, что было новеньким. Хрупким. И от этого — пугающим. Он поднял глаза. И впервые — так близко — увидел лицо Кевина при уличном свете. Полутени, мягкая кожа, ресницы, чуть влажные от жары. И взгляд, от которого хотелось разжать кулаки. Кевин не двинулся. И Аарон тоже. Только рука — снова, будто случайно — легла на его запястье. На этот раз — чуть дольше. На этот раз — осознанно. Аарон чуть сжал запястье Кевина — и ощутил, как тот не отдергивается. Наоборот, пальцы Кевина едва заметно поджались, словно подтверждая: «Я здесь». — Неужели я тебя раздражаю? — тихо спросил Аарон, не отрывая взгляда от запястья. — Слишком, — ответил Кевин, но в голосе звучала не злость, а что-то похожее на признание. — Вот и отлично, — усмехнулся Аарон. — Значит, ты настоящий. Кевин улыбнулся. Это была улыбка, которую Аарон ещё не видел — тёплая, почти искренняя. — Хочешь, я тебя научу французскому? — вдруг предложил Кевин, играя с краем простыни. — Неужели ты — мой учитель? — Аарон приподнял бровь. — Конечно. Только без поэзии и соплей, обещай, — предупредил Кевин, глядя на него с лёгким вызовом. — Ладно, уговорил, — Аарон слегка сжал его руку. — Так что значит «câlin»? — Это — объятие. И если хочешь, я могу тебя обнимать, — Кевин встретил взгляд Аарона, улыбаясь. Аарон почувствовал, как внутри что-то зашевелилось — смесь нервозности и желания. Он перевёл взгляд на лицо Кевина, пытаясь прочесть там ответы на свои неясные вопросы. — Если я скажу, что хочу, — проговорил Аарон с лёгкой иронией, — будешь меня обнимать? Кевин не сразу ответил. Его глаза медленно скользнули по лицу Аарона, и в этот момент всё казалось зыбким и тонким, словно воздушным мостиком, соединяющим их двоих. — Может быть, — сказал он наконец, — но только если ты будешь держать меня за руку. Аарон улыбнулся — эта сделка была слишком хорошей, чтобы отказываться. — Слушай, — Аарон вдруг поворачивается, опирается локтем на колено. — А «ненавидеть» как будет? Кевин даже не поднимает глаз. — Détester. — Хм. Подходит. — Кто сегодня в списке? — Да все, в общем. — Приятно быть в этом кругу. — Ты исключение. Кевин всё-таки смотрит на него. В упор. Аарон скосил взгляд. — Ну... пока. До следующей глупости. — Значит, у меня вечер в запасе, — лениво замечает Кевин. Он вдруг отрывается от телефона и тыльной стороной ладони задевает запястье Аарона. Не сильно. Почти не думая. — Poignet, — вдруг говорит он. — Чего? — Запястье. Вот это. — Касается снова. — Ты специально меня дразнишь? Кевин ухмыляется. Едва-едва. — Я тебя учу. — Ага. Прямо чувствую себя носителем. — Хочешь серьёзно? — Попробуй. Кевин медленно, чуть ближе: — Tu me regardes comme si j’étais quelqu’un d’autre. Аарон приподнимает бровь: — Перевод? — «Ты смотришь на меня так, будто я кто-то другой». — Погоди... это уже слишком романтично. — А ты хотел слово «ненавидеть». Тишина. Аарон замолкает, и на секунду между ними опять пустота — но не холодная. Та, где можно подумать. Он тихо говорит: — Может, ты действительно кто-то другой. Не как все. — Ты первый, кто так думает, — просто отвечает Кевин. И замолкает. Аарон вдруг вытягивает руку и касается его плеча. Просто — чуть-чуть. Неуверенно. И сразу отводит. Кевин не двигается. Только говорит: — Toucher. — Что? — Это значит «касаться». Аарон смотрит на него. — Ну ты и... — Учитель? — перебивает Кевин. —Почти манипулятор. — Почти. Но ты ведь сидишь рядом, не уходишь. Значит, всё работает.

***

После дождя всё выглядело чище, но ощущалось — наоборот — липко и неподвижно. Как будто город выдохнул слишком громко и забыл вдохнуть обратно. Они вышли из дома молча. Без договорённости, без фраз типа «пошли». Просто оказалось, что оба — у двери. Оба — на улице. Оба — всё ещё рядом. — Знаешь, — пробурчал он, не глядя, — у меня всегда так: как только становится нормально, хочется всё испортить. Кевин не ответил. Только посмотрел на него краем глаза. Шагал рядом, руки в карманах, спина прямая, лицо — без выражения. — Серьёзно, — продолжил Аарон, всё тем же голосом, будто смеялся над собой. — Это как аллергия. На стабильность. — Интересный диагноз, — отозвался Кевин. — Сам поставил? — Ага. С детства. На углу старого продуктового, где вывеска уже не горела лет пять, они оба замерли. Вроде бы и дорога дальше есть, и ноги не устали. Но остановились. Потому что дальше — это уже одиночество. А сейчас — ещё вдвоём. — Ну, — сказал Аарон. — Вот и всё. До завтра, или когда там тебе надоест. Кевин чуть склонил голову. — Это что, твой способ сказать, что тебе хорошо? Аарон пожал плечами. — Нет. Это способ сказать, что я не умею прощаться, когда не хочу уходить. Тишина. Тот редкий тип тишины, в которой кто-то что-то решает. Кевин посмотрел в сторону, затем снова на Аарона. — Мог бы просто сказать «останься ещё». — Это звучит как реплика из фильма. — И? — И я — не в фильме. — Ты точно? — сухо усмехнулся Кевин. — Иногда кажется, что твоя жизнь — авторское кино. Без сюжета, с кучей сломанных диалогов. Аарон тоже усмехнулся. — Тогда ты — зритель. Добровольный. Кто виноват? — Верно. Я сам сел в этот зал. Даже без попкорна. Они оба хмыкнули. Смех — короткий, уставший. Но не холодный. Потом Аарон кивнул, будто про себя что-то решил. — Скажи ещё раз эту штуку. Французскую, — пробормотал Аарон. Голос его прозвучал неуверенно, будто он сам удивился, что это сказал. Кевин вскинул бровь, чуть склонил голову. — Ne lâche pas? Аарон кивнул. Глаза не отрывались от земли. — Ага. Именно это. — Почему? — Потому что, — выдохнул Аарон, — если ты скажешь это, может, я хотя бы на минуту поверю, что не всё в этой жизни хочется вырвать с корнем. Он не смотрел. Вообще не смотрел. А Кевин — наоборот. Долго. Медленно. Потом сделал один шаг ближе. Потом второй. Аарон не двинулся. Кевин протянул руку — неторопливо, словно в первый раз. Кончиками пальцев коснулся его щеки, как будто проверял, не исчезнет ли он от этого. Склонился чуть ближе, пока дыхание не коснулось его уха. И, не громко, но предельно ясно, шепнул: — Ne lâche pas. Губы почти касались кожи, голос — без дрожи, но с тем теплом, которое в чужой жизни называют нежностью. Аарон закрыл глаза. Он не отступил. Не пошутил. Не укусил в ответ. Просто выдохнул — коротко, будто что-то внутри на секунду отступило. Пальцы Кевина всё ещё были на его скуле. Лёгкие. Не держали — скорее просто были. И этого касания почему-то хватило, чтобы не рухнуть. Они не говорили больше ни слова. И в этой тишине было всё: непроизнесённое «останься», несказанное «я здесь», и, может быть, уже — не отпускай.

***

Комната будто сжалась. Никаких отвлекающих звуков — только лёгкий гул вентилятора и шелест ночи за окном. Всё остальное осталось где-то за гранью этой кровати, этих стен, этого мгновения. Аарон сидел, прислонившись спиной к стене, одна нога была вытянута, другая согнута в колене. Он смотрел перед собой — не на Кевина. И не на что-то конкретное. Просто в пустоту, где когда-то было легче дышать. Кевин всё ещё сидел на полу. Молча. Ни раздражения, ни иронии. Только тишина. Почти… осторожная. — Скажи по-французски «не уходи», — вдруг сказал Аарон, не глядя. Кевин поднял взгляд. Несколько секунд — и ничего. Потом он медленно поднялся, не спеша забрался на кровать. Не близко. Но и не на расстоянии. Он поставил обе ладони по бокам от Аарона, склонившись над ним, создавая не давление — а тень. — Ne pars pas, — тихо, чуть хрипло. Глаза Аарона дрогнули. Он посмотрел на него, уже в упор, впервые так близко. И вдруг заметил — под левым глазом, едва различимая в полумраке, тонкая татуировка: цифра два, будто выцарапанная временем. Аарон не стал спрашивать, что она значит. Он просто посмотрел в эти зелёные, удивительно тёплые глаза — без защиты, без игры. — Скажи ещё раз. Кевин не двинулся. Просто прошептал: — Ne pars pas. Аарон сглотнул. — Почему ты здесь? Кевин чуть наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Потому что ты первый, от кого я не хочу убегать. И этого хватило. Аарон не стал говорить «останься». Он только потянулся и задержал ладонь на его запястье. А Кевин — не спрашивал разрешения. Он просто наклонился и поцеловал его. Тихо. Осторожно. Без обещаний. Без драм. Но с тем самым ощущением, когда даже один поцелуй — уже выбор. Они остались так ещё какое-то время. В тишине, где всё было на месте. Неясно, что будет завтра. Может, снова тишина. Может, кто-то уедет. Может, будет больно. Но сейчас — никто не ушёл. И этого, наверное, достаточно. И в тишине Кевин услышал тихие, неуверенные, сказанные Аароном слова: – Ne pars pas.