Жжение

      Осколок бутылки в дрожащей руке — страшное напоминание о судной ночи — работает шариковой ручкой в условиях заключения: Намгю царапает на запястье восемь цифр с бесполезной пометкой MG (будто это не единственный выживший из тех, кого он приметил здесь). Мёнги смотрит с презрением. Хочется харкнуть ему в лицо, но пока он продолжает диктовать, это терпимо.       Он не верит в Бога. Если бы это существо участвовало в их жизнях (в жизнях 456 игроков, а не одного жалкого подобия человека, вроде Намгю), они бы никогда здесь не оказались — не гибли бы старики и старухи, а девчонка Мёнги не рожала бы в таких бесчеловечных условиях. Если бы Бог существовал, Намгю убил бы его собственными руками, по плечи залитые кровью прежних товарищей.       Но есть удача — или почему сейчас, отчаявшись после жестоких пряток (или потери последнего «подарка» Таноса), он впервые выбирает крестик. И вместе с ним это делают еще двенадцать дрожащих игроков, превосходя в количестве холодных кружков. Их отпускают. Почти с двумя миллиардами вон в карманах.       Позорно уходить через четыре игры от начала: Намгю плевать, если он все еще жив (трусливый подонок, за чьей спиной с десяток неупокоенных душ), но он все равно мнется на месте, выпрашивая телефонный номер Мёнги. Даже благодарит.       А потом, кажется, засыпает. И все. Дальше — людная улица и банковская карта во рту. Как страшный сон. Жжение на запястье доказывает реальность.

***

      Намгю живет в задрипанной однушке с голым матрасом посреди комнаты — в первую неделю с его счета ушел миллион: на аренду квартиры в окраинах и дешевые сигареты с привкусом арбуза. Потом снял еще. Расплатился с долгами.       «Хочу забыть о прошлом: той части, где я лишился всего и попал на эти игры. О смертях, о жестокости. Попробовать с начала»       Красивые речи заканчиваются ночными кошмарами и трясущимися руками, поджигающими третью за час. Номером Мёнги в контактной книжке. Номером Мёнги на весь экран, в попытках успокоиться ночью. Именем Мёнги, застрявшем под языком, когда после трех сдавленных гудков слышится хриплое «Да?». Намгю не отвечает — глупо пялит на угасающий экран и мечтает избавиться от слез на глазах.       «Намгю?». Мёнги узнает по тяжелому дыханию в трубку, как мило. Намгю сбрасывает, разрушая всю романтику — убейте привязанность к безвкусным сообщениям, но уже спустя четыре в их диалоге появляется адрес. Почти без лишних вопросов, как в тот раз, когда они взялись за руки и пошли резать синюю команду.       Теперь он в самом центре Сеула, глупо смотрит то на карты в телефоне, то на здание отеля. С идеально блестящей плиткой снаружи — точно не меньше десяти этажей, до отвала забитый богатыми туристами.       Даже не верит, что такой нытик Мёнги (с крестиком на груди сразу после второго голосования) без терзаний тратит кровавые деньги на идеальную жизнь.       Он встречает его с короткой улыбкой на бледном лице — от Намгю несет табаком вперемешку с духами: верхние ароматы мяты и перца с кислыми аккордами ягод. Намгю даже не тянет губы вверх, пока его трясет от накопленного страха и толкает без наркоты в организме (сотая попытка спасти себя от скорой смерти в куче мусора, вероятно, бесполезная).       — Я пошел, — выдает Мёнги, вздыхая после их затянувшегося молчания, — Придешь, когда научишься разговаривать, а сейчас я не могу тратить слишком много времени на твои заскоки.       Он разворачивается на пятках, чтобы уйти — Намгю следует за ним тенью, все еще молчаливый.       За дверью их встречает золотистая мебель и недопустимо мягкие диваны, белые ковры, высокие потолки. С иголочки одетые работники, правильно смотрящиеся на фоне Мёнги — все еще в свободной кофте, но в отвратительно дорогой обуви и брендовых брюках. На Намгю смотрят с отвращением, и он впервые ненавидит свои дырявые джинсы на коленках с криво сшитой тканью рядом (если бы только мода, а не темные синяки на светлой коже). Ненавидит свою протертую футболку, которая не видела мир дальше четырех домашних стен — сейчас он слишком спешил, чтобы подумать о своем виде. Ненавидит грязные волосы, смазанные тени под глазами, сожранные в кровь губы и шрамы на руках. Ненавидит, что даже не позаботился надеть дорогие кольца — его старые попытки выпендриться, оставшиеся где-то между играми и первыми долгами.       Намгю цепляется за Мёнги: последняя попытка в избегание.       Мёнги говорит что-то про то, что он с ним. Кто-то невольно цокает, но любезно нажимает на кнопку лифта, провожая долгим взглядом до самого закрытия. Девять этажей — тишина. Коридор, звон ключа, открытая дверь, закрытая дверь, теплый свет от ночника вместе с ярким экраном ноутбука — тишина. Звук льющейся воды, «Будешь?», «Почему ты пошел за мной?» — тишина. Больше не спрашивает.       Мёнги садится за огромный стол, уставившись в монитор — Намгю краем глаза замечает какие-то графики, много цифр, непонятные ему слова, и вопрос о возвращении к акциям, подозрительным валютам, фьючерсам (неважно, что из этого) сам мигает в забитой голове. Впрочем, он не спрашивает об этом.       Падает тяжелым грузом на пушистый серый коврик, запрокидывая голову вверх. В ушах стоит громкое клацанье по клавиатуре и стук стеклянного стакана о дерево.       И больше ничего. Ничего. Ни...       — Почему именно я? — вопрос едким дымом заедает в воздухе, оставляя Намгю задыхаться от тревоги, — Тот парень 125 или... Кто угодно, к кому ты бы мог залезть. На игре — да, я знаю, нам двоим было выгодно друг с другом, но сейчас? Зачем я тебе сейчас? Почему ты просил именно мой номер?       Мёнги сходит с ума после пятнадцати минут в сопровождении чужих вдохов (выдохов), и он почти бросается на Намгю с его дурацким настроением злить всех вокруг в особенно игривые моменты — маленькая непослушная сучка в течке, умоляющая усмирить ее.       Останавливается, когда замечает поджатые губы и красные глаза:       — А тогда ты казался куда более счастливым. Я даже подумал, что ты окончательно рехнулся, но кажется, в тебе еще осталась доля человечности.       Намгю смотрит побитой псиной в чужих ногах и мнется, не решая ответить. Собирается трусливо бежать после всего проделанного пути — рука Мёнги на плече крепко сжимает, перекрывая шанс на отступление. Вздох.       — Мне некуда идти. Я остался один, — слово за слово Намгю говорит громче, тупым локтем ударяя о прочные стенки двуспальной кровати, — После этой игры я лишился всего... — незаметно для себя он срывается на крик, кидая в Мёнги огни из собственных глаз, — Если бы ты не убил Таноса, я смог бы двигаться дальше! Блядь, если бы ты не убил его, я бы не сидел сейчас здесь трясущимся от трезвости вторую неделю, и каждая таблетка не напоминала бы мне о нем, вынуждая давиться собственной слабостью. Ты, это был ты, урод, — слова мешаются в непонятную кучу оскорблений в ушах Мёнги. Он даже ухмыляется, уверенный в том, что Намгю блефует, — Знаешь, как много ты мне должен вернуть? За моральный ущерб в том числе, кретин. Урод, придурок...       Постепенно он стихает. От этого не легче — Намгю, черт возьми, знает, почему и зачем Мёнги поступил так. Намгю знает, как глупо было привязываться к очевидно дерьмовому наркоману в условиях его клуба/игр на выживание, без разницы. Он даже не винит Мёнги, но их отношения, изначально построенные на ненависти, не могут так просто выйти в повышенный уровень: отпустить четвертую игру из вида, просто в сопоставлении с количеством таблеток внутри Намгю. И он боится потерять свою последнюю надежду на отталкивающее тепло (конечно, он не нуждается, он убьет всех и самого себя тоже, конечно, ему не надо... кого-то рядом, да) — в конечном счете, ему приходится блевать от своих мыслей, потерянных в вечно лживых словах.       Мёнги смотрит глаза в глаза, переваривая все нелепые наезды и загораясь от всей картины в целом:       — Ты? Это я остался совсем один из-за тебя! — его голос дрожит (только если это не попытка манипуляций), — Ты сказал убивать всех синих! Откуда мне было знать, что среди них есть подружка Чжун Хи! Я бы даже не обратил на остальных внимание, но твои слова! — он поднимает Намгю с пола за мятый воротник футболки, упиваясь его ослабшими ногами, — Мой ребёнок... моя девушка... мои д... Все они оставили меня по твоей вине.       — «Мои д...»? Что ты вообще имел в виду? — бровь игриво летит вверх, наконец образуя на лице Намгю что-то подобное улыбке, — Разве тебе не нужны были только ее деньги?       В замершей комнате громко слышен гуляющий ветер из приоткрытой форточки. Рука, до белого сжатая в кулак, замирает в сантиметре от чужого лица:       — Я люблю ее. Очень сильно. Как ты своего дружка Таноса или типа того.       Вопрос в том, звучит ли его тон фальшиво только для Намгю или Мёнги хлебает свою ложь из огромной чаши — пальцы разжимаются и аккуратно катятся по щекам, шее, груди. Мёнги падает на идеально белые простыни, оставляя скулы Намгю пылать от внезапной перемены. После игр что-то поменялось. То ли чувство одиночества, сжирающее заживо любого сбежавшего из ада, то ли полная потеря самого себя — попробуй пережить такое и не забыть о своем изначальном «я». Держаться вместе, чтобы не умереть (после освобождения, иронично, но ночные кошмары учат завязывать тугие узлы на веревках и резать вдоль).       — Лучше бы сравнили себя с Ромео и Джульеттой.       За этим следует тишина — неудивительно, зная, как дорого им стоят эти ложные обвинения, почти ноя от собственного бессилия и уродливой гордости, отрицающей нужду друг в друге (Намгю нуждается сильнее, и Мёнги готов это использовать).       Намгю в тумане тянет к пачке в кармане, снова падая вниз. Мёнги хочет упрекнуть его в глупости, в том, как неправильно курить прямо в номере над мебелью, вещами, ковром, что можно легко прожечь. В итоге оба молчат, пока пепел медленно тонет в полупустом стакане воды. Намгю грубо трет глаза свободной рукой. Мёнги смотрит в пустой потолок.       — Я не виню тебя, знаешь, — выпаливает Намгю, уставившись в пол. Его голос приглушается от начавшегося дождя на улице, но Мёнги хватается за каждое слово, почти сомневаясь в реальности происходящего, — Ты не Танос, на которого я могу кричать, будто действительно ненавижу. Ты не Сэми, которую я могу убить без терзаний совести. Ты не Минсу, над которым я могу издеваться. И точно не Гёнсу, про существование которого я вспомнил только несколько дней назад, переваривая все произошедшие события.       Фильтр тлеет в том же стакане, забирая все внимание Намгю.       Его руки стыдливо блуждают по собственным ногам, сжимая-разжимая плоть.       — Ты последний, кто остался у меня, — тяжелым вздохом падает с девятого этажа вместе с разбитыми сердцами, но оба терпеливо остаются на месте, — И я последний, кто остался у тебя, если твоя новообретенная семья тебя кинула. Все знакомые с клуба оставили меня, завидев в таком состоянии. Ты пустил к себе в номер.       — Это было вынуждено и...       — Просто дай мне остаться на ночь. Всего одна ночь, ладно?       Мёнги не понимает и глупо хочет пошутить про «интрижку», с котрой они тянули руки друг другу. Намгю заявился к нему без приглашения (пускай он сам скинул адрес), наорал на него, обвинил в его собственной слабости, а после стер это все простым оправданием — «я не виню тебя», заставляя усомниться что из этого правда. Он дергается у него под ногами, почти ноет (Мёнги уверен), а теперь просит остаться на ночь.       Весь образ Намгю, уже давно сложенный в чужой голове, рушится со звонким треском — его вечная приставучесть принимает совсем другой вид, когда он трезв, а те накрученные крупицы уверенности проходят также быстро, как агрессивный ливень на дремлющих улицах.       — Можешь убить меня, как хотел на играх, — он совсем раздавлен, напоминает побитую псину в заворотах на людных проспектах Сеула.       Мёнги ненавидит собак, свою прежнюю жизнь и всех людей оттуда, включая урода Намгю с горящими глазами раньше, когда речь заходила об убийствах — и, тем не менее, он все равно мелко кивает в пустоту.       Все закручивается слишком быстро. Вот Мёнги сам спускается в ноги к Намгю, освобождая его от потертых джинс — «Только не в грязной одежде» — и любезно отдает ему одну из своих идеально чистых футболок, одевая его, как мамочка новорожденного ребенка (он действительно старается не думать о Чжун Хи). Вот Намгю на краю его кровати, освобождая для самого Мёнги больше половины — даже не лезет под одеяло, довольствуясь подушкой у себя в руках (обнимает, глотая страхи и волнения).       Мёнги рассказывает ему о долгах. Про срочные, что уже погасил, потом говорит про семью — умершую маму и ушедшую от него почти-жену с их общим ребенком (будто Намгю не знал). Зачем-то говорит о своих планах на ближайшие годы, рассказывает о мечтах и ненароком цепляет переживания.       «Я не боюсь остаться один, но после этого дерьма не могу спать без приглушенных голосов на телевизоре»       Намгю осознает его чувства, но боится ляпнуть лишнего — упрямо молчит, пережевывая все фразы о понимании и собственных страхах. Как только они вернулись домой, его отрубило почти на 16 часов. Следующие пять дней он не спал больше двух. С перерывами на трехчасовые метания по голому матрасу в бесконечных попытках избавиться от кукольных глаз четырехста с лишним игроков, погибших до освобождения.       Чувствует упрямый взгляд Мёнги спиной. Поворачивается. Одинокая слеза пробегает через покрасневший нос и землится серой каплей на хлопковых простынях. Сердце жмет.       — Ты выглядишь так жалко, — на мгновение глушится даже биение сердца, — Когда ты просил мой номер, я думал, что мне придется блокировать тебя через пару дней. Откуда мне было знать, что ты приползешь ко мне подержанной шавкой.       Твердая рука останавливается на боку, перекрывая путь к отступлению.       Намгю сворачивается рядом с пониманием собственного бессилия — дышит Мёнги в живот, но не смеет поднять глаз.       — Я уйду утром.       Но утро наступает ближе к вечеру — впервые за последние недели они не видят во снах ничего, кроме неубиваемой темноты. Впервые спят спокойно, оставляя в прошлом дне давящие воспоминания о скорой смерти. Когда Намгю открывает глаза, его встречает спокойный взгляд Мёнги — изучающий его черты лица, исхудавшее тело, крупные гематомы, задевающие ноги и руки.       Они не разговаривают, снова в тех же обстоятельствах: Мёнги за пылающим ноутбуком, Намгю с пустой головой и громким стуком по клавишам в сознании.       Снова спят вместе — отстраненные, без лишних касаний (без касаний вообще). И на следующий день, потом еще ночь, еще день, еще ночь...       Намгю остается у него на неделю. Без вещей и денег (все трясется над банкоматом, не желая больше тратить и копейки — конечно, придется, надо только перебороть несвойственное чувство вины (простой страх) и двигаться дальше).       Мёнги таскает ему еду в номер — Намгю ест не больше порции в день, но все равно переступает через себя и благодарит за каждую потраченную на него вону.       Через десять дней принимают решение съехать: Намгю плевать, куда и где, и Мёнги сам выбирает однушку (всяко лучше той, что была у Намгю), иронично разделяя идею оставаться на одной кровати. Намгю в одежде Мёнги и с пустыми карманами слепо следует за ним. Они все еще почти не говорят.       Но только друг с другом успокаиваются — теперь аккуратно переплетаются во сне.       Страх одиночества сжирает трезвые мысли. Страх одиночества вынуждает оставаться рядом друг с другом. Обреченность (от привычного страха одиночества) выливается в вечернюю тишину на общей кухне, утопая в горячем зеленом чае в одной кружке на двоих.       Они остались одни — теперь они есть друг у друга, как маленький стимул двигаться дальше.

«You are the only one who makes my heart beat and keep going despite all the pain and suffering I have endured in this hell»